Timshel

День: 1228. Время: 4 Она сидит на краю старого продавленного дивана в убежище, кутаясь в слишком тонкий для зимы плед и пальцами нервно перебирая его потрепанные края. В гостиной царит тишина, если не считать приглушенного треска дров в камине и редких шагов на втором этаже. Последняя неделя выдалась весьма тяжелой из-за участившихся открытых стычек Пожирателей смерти с членами Сопротивления, и впервые за эти дни Гермионе удалось вернуться домой. Но вместо того, чтобы забыться сном в своей кровати, пользуясь случаем поспать хоть пару часов с комфортом, а не как в Штаб Квартире - на сдвинутых в каком-нибудь темном углу старых стульях, она сидит внизу, напряженно прислушиваясь к специфическим звукам, доносящимся из уборной. Мысли Гермионы крутятся вокруг чего-то очень личного и... неожиданного. Гермиона отрешенно смотрит на огонь, мягко подсвечивающий растянутую над каминной полкой еловую гирлянду, старую, немного облезлую, но всё ещё зелёную, пахнущую смолой и лесом. Через два дня наступит канун Нового года, и Невилл вновь приложил все силы, чтобы создать для домочадцев ощущение праздника. Долгопупс словно каждый раз отчаянно пытается напомнить им всем, что мир еще не до конца разрушен, что даже посреди хаоса у них есть право на тепло, пусть только здесь, в их маленьком убежище. Хоть ненадолго, но здесь они все могут найти минуты, а если повезет - часы покоя. Взгляд девушки обращен внутрь себя, в ту самую глубину, где рождаются догадки, которые сначала кажутся нелепыми, а потом обрушиваются на тебя всей своей неоспоримой очевидностью. Гермиона думает о том, как работает разум. Как он замечает мельчайшие детали, которые мы даже не осознаем. Как он собирает их, подобно пазлу, который складывается в картину, которую мы не хотим видеть, пока она не станет слишком явной, чтобы её игнорировать. "Это началось с мелочей," - думает Грейнджер. - "С того, как Пэнси стала чаще уходить в свою комнату, как её движения стали осторожнее, как она избегала определенных тем. С того, как в какой-то момент самым ходовым заклинанием в ее арсенале стали щитовые чары. С того, как часто на ее пухлых губах стала появляться едва заметная улыбка, которая, казалось, говорила о чём-то, что знала только она." Гермиона закрывает глаза, чувствуя, как эти детали, одна за другой, начинают складываться в единое целое. Она вспоминает, как Пэнси в последнее время избегала зелий, которые они обычно принимали для поддержания сил. Как она однажды отвернулась от запаха жареной яичницы, бледнея. Как она стала чаще кутаться в толстый кардиган, тщательно застегивая его на все пуговицы. "Это невозможно," - сначала думает она. - "Сейчас? В самый разгар войны? Когда каждый день может стать последним? Как они могли быть настолько безрассудны?" Но чем больше Гермиона размышляет об этом, прислушиваясь к звукам, раздающимся со второго этажа, тем яснее становится картина. Ее разум, как всегда, работает быстрее, чем она сама может осознать. Он уже всё понял, уже всё сложил, и теперь эта мысль, как лавина, обрушилась на нее, сметая все сомнения. За спиной Гермионы раздаются тихие шаги. - Какой у тебя срок? Паркинсон, крадучись пробирающаяся на кухню, испуганно вздрагивает и хватается за сердце. - Блядь, Грейнджер! - даже полумрак комнаты не скрывает того, как побледнело ее осунувшееся лицо. Глаза слизеринки испуганно мечутся, обшаривают комнату, будто в надежде отыскать скрытое в темных углах оправдание. - О чем ты… - начинает было она, но Гермиона ее перебивает. - Не оскорбляй меня тупыми отмазками, Пэнси. Так какой у тебя срок? Минуту Пэнси не сводит с Гермионы испуганного взгляда, прежде чем ее плечи расслабляются, а на лице мелькает что-то очень похожее на облегчение. - Чуть меньше трех месяцев, - едва слышно шепчет она. У Гермионы вырывается тяжелый вздох, и она прячет лицо в ладонях, так сильно надавливая пальцами на глаза, что за закрытыми веками начинают плыть яркие пятна. - Гарри знает? - наконец спрашивает она, и ни капли не удивляется, когда слышит ответ Паркинсон. - Нет. Фантастика. - У тебя почти закончился первый триместр, а он так и не понял, что ты залетела? - слова звучат зло, но Гермионе сложно удержаться. - И от этого человека зависит наше выживание. Нам пиздец. Мерлин, неужели ее друг на самом деле такой тупой? Мало того, что Гарри был настолько не осмотрителен, чтобы заделать Паркинсон ребенка, так он еще и не понял этого?! Чуть помедлив, Пэнси подходит к дивану и садится рядом с Гермионой, подбирая под себя худые ноги. - Мы живем в постоянном стрессе и чаще всего питаемся подножным кормом. Только не говори, что у тебя цикл регулярный, мы все же делим одну ванну, и я видела, как расходуются гигиенические средства из шкафчика под раковиной. Гермиона до боли впивается ногтями в свои колени, чувствуя, как по телу разливается злость – густая, липкая, словно горячий воск, растекающийся по венам. Она начинается с мыслей о Гарри - с его безрассудства, его способности жить так, будто даже в аду можно найти мгновения радости. Как можно быть таким слепым? Как можно быть таким... счастливым? Он не только выживает, он умудрился создать что-то новое, что-то, что должно стать продолжением его жизни, когда война закончится. Когда. Не если. Для него этот мир уже имел будущее. Для Пэнси - тоже. А что было у неё? Гермиона стискивает зубы, почти до скрипа. Кровь под ногтями, темные круги под глазами, бессонные ночи, пахнущие страхом и пеплом. Война отняла у неё всё – даже возможность мечтать. А у Гарри? У Гарри осталась жизнь. Настоящая, живая, бьющаяся под ладонями Пэнси, бережно поглаживающими сейчас едва заметно округлившийся животик. И он заслуживает ее. Несмотря на то, что с самого детства Гарри живет на грани между жизнью и смертью, несмотря на все тени, преследующие его, несмотря на бесконечные потери, которые он несет на своих плечах. Он потерял родителей и крестного, он хоронил друзей и наставников, он нес груз ожиданий, который бы сломил любого другого. Но Гарри не сломался. Он не только выжил – он сохранил в себе что-то большее, чем просто существование. Он все еще умеет видеть свет, даже в самом густом мраке. Все еще умеет верить в то, что впереди есть нечто большее, чем война. В то, что будущее возможно. И это кажется Гермионе нестерпимо несправедливым. Потому что она так не может. Она делает глубокий вдох, заставляя себя успокоиться. Дело не в Гарри. Не в его глупости, не в том, что он слишком погружен в войну, чтобы заметить изменения в девушке, с которой делит постель. Нет. Дело в ней самой. Грейнджер не сразу понимает, почему эта новость разрывает её изнутри. Почему в груди растет не просто раздражение, а что-то более глубокое, темное. Почему она чувствует себя не просто отстраненной, а выброшенной за границы этого нового мира, который другие все еще хотят построить. И когда девушка наконец осознает, в чем на самом деле кроется проблема, это ранит ее в самое сердце. Все дело в ней самой. Потому что для Гермионы не существует "после". Потому что она не видит ничего за этой войной, за этим бесконечным отчаянием, за болью, в которой живет каждый день. Она борется ожесточенно, почти бездумно, потому что не может позволить себе думать о будущем. Ведь будущего для нее не существует. В отличие от Пэнси, во взгляде которой есть что-то... живое. Надежда. Будущее. - Ты не боишься? - спрашивает Гермиона почти грубо. Пэнси медленно поднимает на нее глаза. - Бояться бесполезно, - спокойно отвечает она, чуть кивая на свой живот. - В любом случае, он уже есть. И я хочу... Она запинается, словно подбирая слова, но Гермиона уже знает, что Паркинсон хочет сказать. Пэнси хочет жить. Она хочет верить, что есть что-то за пределами этого бесконечного ужаса. Новый год, новая жизнь, новая надежда. Внезапно перед мысленным взором Гермионы появляется лицо с насмешливо поблескивающими ртутными глазами и невыносимо соблазнительной ухмылкой на красиво очерченных губах. Есть ли у них будущее? Грейнджер вздрагивает, сама испугавшись своей мысли. Почему он? Почему именно сейчас? Но образ не исчезает. Она вспоминает взгляд Драко - холодный, решительный, с той непоколебимой стойкостью, которой он, казалось, цеплялся за себя, чтобы не утонуть в бездне. Он никогда не позволял себе слабости на людях, но она видела - мельком, в самые редкие мгновения - как на его лице проскальзывало нечто иное. Тень усталости, сожаления, почти потерянности. Гермиона вспоминает, как были тверды и уверены руки Драко, когда он передавал ей свитки с секретной информацией для Ордена, рискуя не просто своей жизнью, но и жизнью своей матери, которую он так отчаянно надеялся спасти. Как он, не дрогнув, принимал на себя удары, держался до последнего, шел в самую гущу мрака - не потому что хотел, а потому что знал, что иначе нельзя. Как Малфой несколько раз рисковал всем, спасая ее на поле боя. Он силен. Упрям. До безрассудства смел. Один из самых сильных волшебников, каких она знает. И все же, в те редкие минуты, когда он позволяет себе расслабиться рядом с ней, когда его пальцы на мгновение замирают, а плечи теряют напряжение, Гермиона видит настоящего Драко - человека, а не маску. Человека, который несет свой крест так же тяжело, как и она. И в этом отражении она находит себя. Гермиона знает, что зацепилась за Драко не вынужденно, не потому что хотела быть ближе к тому, кто ее понимает. Она переступила эту черту, потому что хотела его. Потому что он был таким же – сломанным, проклятым войной, но все еще сражающимся. Потому что в его глазах не было пустоты - он не просто существовал, он жил, несмотря на все, что пережил. Ее зацепило то, как Драко размышлял, как не позволял себе утонуть в собственной тьме, как не сдавался даже тогда, когда, казалось бы, все было против него. Он был человеком, который сохранял волю и разум там, где другие уже опустили руки. Драко нес на себе тот же тяжкий груз грехов, что и она, но не позволял им сломать себя. Он оставался сильным. И, может быть, именно поэтому Гермиона не могла от него отступить. А может из-за того, как лучики морщинок разбегаются вокруг глаз Драко, когда он смеется, как он чуть закидывает голову назад, выдыхая этот смех - низкий, теплый, настоящий. Как он изящным, почти небрежным движением расстегивает пуговицы на рубашке, позволяя ткани чуть сползти с ключиц, когда опускается в кресло. Как его пальцы - длинные, красивые, ловкие - с ленивой точностью поглаживают край бокала с огневиски: три раза по часовой стрелке, один раз против. Всегда. Перед тем как сделать глоток. В эти моменты он выглядит непринужденным, даже расслабленным, но Гермиона знает - это лишь иллюзия. За этой легкостью скрывается человек, который живет на краю пропасти, который каждый день делает выбор и платит за него сполна. Но рядом с ней Драко позволяет себе хоть на миг стать самим собой, и, возможно, именно это и удерживает ее рядом. В их редкие встречи, когда они сидят в гостиной обсуждая ситуацию на фронте, поиск крестражей, состояние Нарциссы, или разговаривая на темы, никоим образом не затрагивающие войну, или когда Драко находится глубоко внутри нее, и с губ Гермионы срываются громкие стоны, Гермиона Грейнджер чувствует не просто тепло его кожи - она чувствует жизнь. Ощутив это однажды, невозможно отказаться. Потому что они оба не знают, что будет потом, но в те моменты, когда их пальцы переплетаются в темноте, они хотя бы чувствуют, что не одиноки. Может ли и их ждать впереди что-то хорошее, помимо войны, крови на руках, преступлений и ошибок – всего того, что Гермионе придется нести тяжким грузом на своей душе, если она выживет? Если доживет до конца. Или их свяжет только эта бездна, эта потребность найти тепло в холодном мире? Пальцы Гермионы дрожат, когда она осознает – в этот момент она хочет верить. Хочет представить, что что-то есть за этой войной. Что, может быть, Драко Малфой – ее "после". Плечи Грейнджер слабо опускаются. - Прости, - шепчет Гермиона. Поддавшись порыву, она тянется к Пэнси и обхватывает ладонями ее ледяные руки. - Не так пристало приветствовать начало новой жизни. Прости. - Я знаю, - так же тихо отвечает Пэнси. - Я знаю, что сейчас не время. Знаю, что мы все можем умереть завтра, угодив под брошенную кем-то аваду на поле боя, или в пытках или блядь просто не проснуться утром, потому что наше сердце наконец не выдержит всего того ужаса, что ему приходится переживать. Но я так хочу его, Гермиона! В голосе слизеринки, всегда полном сарказма и насмешки, звучит нечто такое пронзительное и трогательное, что на глаза Грейнджер накатывают слезы. Она смаргивает их, ничуть не стесняясь, позволяя жгучим каплям скатиться по щекам, и ободряюще улыбается Пэнси. - Прости, Пэнси, - вновь шепчет Гермиона, и ее голос звучит куда мягче, чем прежде. - Возможно, это к лучшему. Потому что даже в самые темные времена жизнь находит способ продолжать себя. И, может быть, именно это и является настоящей магией. Пэнси вздрагивает, будто эти слова пробивают стену, за которой она прячет себя. Медленно, почти робко, она поднимает взгляд на Гермиону, и в её глазах что-то меняется – словно в беспросветном небе вдруг загорается первая звезда. Надежда. Настоящая, искренняя, теплая. Губы Паркинсон чуть вздрагивают, расползаясь в едва заметной, но удивительно живой улыбке. В этот момент что-то едва ощутимое, но важное меняется между ними - словно невидимая нить, тонкая, но прочная, протягивается от одной к другой. Тяжесть одиночества, которую каждая несла слишком долго, чуть ослабевает. Они обе изломаны войной, загнаны в угол обстоятельствами, но здесь, в тишине зимнего рассвета, между девушками возникает понимание. Гермиона чувствует, как на ее собственном сердце, сдавленном годами боли и горя, вдруг будто становится легче. А в глазах Пэнси появляется не просто надежда - доверие. И это было началом чего-то нового. - Ты скажешь ему? - спрашивает Гермиона. Пэнси опускает глаза и хмурится. - Я… - ее голос срывается, и она откашливается. - Я не знаю, как. Грейнджер смотрит на слизеринку с недоумением. - Что ты имеешь в виду? Пэнси сжимает пальцы, и костяшки на ее руках белеют в отсветах каминного пламени. - Орден должен знать, что происходит на его территории. Каждое ранение, каждая угроза фиксируются. Мы под отчетностью. Я… я даже не знаю, как они воспримут эту новость. Гермиона чувствует, как холодный ком скручивается внутри неё. - Чего именно ты боишься? Пэнси поднимает на нее взгляд, и в ее больших глазах сквозит что-то почти беззащитное. - Грейнджер, это ребенок Гарри Поттера. Если кто-то узнает… Она не договаривает. Но это и не нужно. Гермиона сжимает челюсть почти до скрипа. Волдеморт. Если он узнает… Кровь в ее жилах холодеет. Он не пощадит. Он убивал младенцев и раньше, если в них видел угрозу. Он не станет делать исключение сейчас. Тем более для ребенка Избранного. - Я не могу позволить, чтобы кто-то узнал, - почти беззвучно выдыхает Пэнси. - Если весть дойдет до Волдеморта, он сделает всё, чтобы этот ребенок не родился. - Но Гарри имеет право знать. - Гарри имеет право на жизнь. И если он узнает, он не оставит меня одну. Он начнет меня защищать, и это сделает его еще более уязвимым. А он не имеет права на слабость. Гермиона закрывает глаза, осознавая всю чудовищную правду этих слов. - Ты не должна решать за него, - тихо говорит она. - А если он выберет меня вместо войны? - Пэнси хрипло смеется. - Я не могу этого допустить. Не тогда, когда все настолько… хрупко. Гермиона не сразу находится с ответом. Потому что в словах Пэнси слишком много правды. Если это всплывет… Орден будет в смятении. Гарри окажется перед выбором, а Волдеморт начнет еще более агрессивную охоту. К тому же есть Грюм и Кингсли. Гермиона уже давно распрощалась с иллюзиями насчет широты души своих предводителей, и в свете беременности Паркинсон они кажутся ей такими же опасными фигурами на шахматной доске, как и Темный Лорд. Она медленно кивает, погруженная в свои тревожные мысли. - Тогда мы никому не скажем. Пэнси резко вскидывает голову, ее губы приоткрываются, но слова так и не срываются с них. - Я помогу тебе сохранить это в тайне. Столько, сколько будет нужно, - говорит Гермиона, ободряюще сжимая подрагивающие руки Паркинсон. - А потом мы придумает, как тебя спрятать. - Но… зачем? Грейнджер смотрит ей прямо в глаза. - Потому что ты не одна. Пэнси сжимает губы, ее глаза начинают блестеть от подступающих слез. - Ты не обязана… - Нет, но я хочу тебе помочь, - перебивает Гермиона. - Потому что никто не должен проходить через это в одиночку. Они обе солдаты в этой войне. Они обе несут свои раны. Но сейчас, здесь, они просто женщины, объединившиеся перед лицом будущего, которое грозит разлететься на куски. В этом зыбком, холодном мире, где война отнимает все, они нашли друг в друге нечто ценное. Связь, сотканную не из громких обещаний, а из молчаливого понимания. Поддержка, которая не требует слов. Женщина может разглядеть в другой женщине ту боль, которую никто больше не заметит, и Гермиона вдруг осознает, насколько это важно. Насколько хрупкими они были, и насколько сильными становятся, когда рядом есть та, кто понимает. Никто не может ощутить этот груз так, как они. Никто не может разделить его лучше. И, может быть, в этом тихом, неразрушимом единении, кроется сила, способная пережить даже войну. День: 1230. Время: 9 - Иди, я этим займусь, Эрни. Ты куда лучше сращиваешь такие переломы, а с укрепляющим бальзамом и я смогу справиться. Гермиона ободряюще улыбается Макмиллану и занимает его место у котла. Она чертовски устала после ночного рейда, но прежде чем отправиться в убежище, ей требуется сделать еще кое-что. Эрни благодарно кивает и поспешно выходит из каморки, в которой установлено около десяти котлов, испускающих разноцветных пар и мерно побулькивающих на огне. Один из новобранцев из отряда Гермионы упал с третьего этажа, не разглядев в темноте зияющую дыру в крыше, чудом не разбившись насмерть, но получил несколько серьезных переломов. Грейнджер наклоняется над котлом, аккуратно разливая укрепляющий бальзам по небольшим флаконам. Её движения отточены и уверены — рука привычно подхватывает стеклянные бутылочки, запечатывает их магическим узлом, проверяет густоту жидкости. Война сделала ее мастерицей зелий — слишком много раненых, слишком мало времени. Когда в котле остается последняя порция, девушка оглядывается на дверь и прислушивается. Она быстро извлекает из кармана два маленьких листочка мяты и крохотную склянку, в которой кружится почти невесомое облачко перетертых крыльев веретеницы. Осторожно добавляет их в зелье, наблюдая, как поверхность напитка вспыхивает серебристым отблеском, прежде чем снова обрести привычный оттенок. Она делает это для Пэнси. Война не место для новой жизни, но ребенок уже есть, и Гермиона не может позволить этому миру отнять у Пэнси последнее, что у нее осталось. Она не позволит судьбе быть столь жестокой. Запечатав последнюю бутылочку, девушка медленно выдыхает, ощущая, как внутри поднимается что-то горячее. Это не просто забота. Это ее война. И если у Гермионы нет будущего, она все равно может сделать все возможное, чтобы у Пэнси и Гарри оно было. Невилл был как никогда прав, когда сказал ей однажды, что созидание дарует самую большую свободу. И, кажется, Гермиона наконец нашла то, что станет ее формой созидания.