6
6 мая 2024 г., 20:18
«Это было бы самым большим несчастьем. Найти приятным человека, которого решилась ненавидеть!» Джейн Остин, «Гордость и предубеждение»
Дома хорошо. Спокойно. Уютно. Я совсем не жалею, что вырвалась на эти три дня. Они были замечательные. Та самая передышка, необходимая мне, чтобы окончательно не сорваться и удержать свою расшатанную нервную систему в пределах нормальности. Ночи в пригороде Сиэтла даже летом прохладные. Я кутаюсь в пушистый мягкий плед и подгибаю ноги под себя, чтобы ветер не царапал голую кожу. Могла бы переодеться во что-то более теплое, чем шорты, но вставать совершенно не хочется. Садовые качели раскачиваются медленно, издавая тихие скрипящие звуки. В траве копошатся насекомые, сверчки стрекочут, в ветвях деревьев шебуршат птицы, устраивающиеся на ночлег, звезды на чистом небе просто огромные — такие редко увидишь в городе, а рядом… Рядом сидит папа. Самый любимый и близкий человек. Я улыбаюсь, прикрываю глаза и жмусь к нему теснее, подлезая под бок, как в детстве. Он издает тихий смешок и обнимает меня одной рукой. Вдыхаю родной, знакомый запах, исходящий от его клетчатой фланелевой рубашки — свежесть стирального порошка и отдушка ароматных трав. Он совсем недавно заваривал чай. Шлейф чабреца и кардамона остался. Снова чувствую себя маленькой девочкой, защищенной от всего мира, которая всегда знала, что папа рядом. Папа не позволит никому обидеть. Он крепко-крепко обнимет и пообещает, что все будет хорошо. А оно и будет. Не знаю, как, но мой отец всегда сдерживал обещания. — Не хочу уезжать, — шепчу едва слышно. Но его рука, обнимающая меня, сжимается крепче. Самолет завтра, по-хорошему пора бы идти спать, чтобы на утро не чувствовать себя растекшейся на солнце медузой, но… ничего не могу с собой поделать. Просидела бы так всю ночь. Эти дни оказались чертовски короткими и пролетели незаметно. — Теперь там твоя жизнь, ягодка, — привычное с детства прозвище вызывает у меня очередную улыбку. Но остальные слова… я понимаю, что он имеет в виду. Я рассказала ему про Маля. В общих чертах, но папа отреагировал именно так, как я и предполагала — очень обрадовался. Он верит в связь соулмейтов, считает, что это великое чудо — среди миллиардов людей встретить того единственного, предназначенного судьбой. Знакомство с Ребеккой и напряженные годы брака должны были пошатнуть его убеждения, но папа… он просто такой. Всепрощающий. Добрый. Чистый. Он черное всегда называет белым, а плохое — хорошим. Для него стакан наполовину полон. Поэтому я молчу, чтобы не испортить ему настроение, и не вдаюсь в детали касательно наших с Малем отношений. У нас все сложно, натянуто и висит на тонких нитях. Резко дернешься, не то скажешь, не то подумаешь — все порвется. Просто Маль свою вторую половину не искал, да и я, впрочем, тоже. Мы всего лишь заложники обстоятельств, вынужденные учиться уживаться друг с другом, если не хотим сдохнуть от разрывающей нутро тоски. Папе такое знать не надо. У него с сердцем проблемы. Ничего страшного, всего лишь возрастные изменения, часто случается, но я держу связь с его врачом и слежу за тем, чтобы он строго соблюдал предписания и принимал все лекарства. Мучаюсь от того, что не могу быть рядом, но… Нью-Йорк и раньше не отпускал, а теперь подавно. Вцепился в меня мертвой хваткой. — Мы скоро заповедник открываем, помнишь, я рассказывала? — Это очень здорово, Вики. Я всегда знал, что вы с Дино добьетесь своего. О, да. Мы с Дино — это круче, чем Крэш и Эдди. Эффективнее Чипа и Дейла, спешащих на помощь всем сирым и убогим. Тимон и Пумба Сиэтла, а позже нью-йоркской саванны. Борцы за справедливость и мир во всем мире. Алекс и Марти, вечно находящие приключения на свои пятые точки. Правда, кусать Дино за задницу у меня никогда желания не было, но все приходит с годами и опытом. — Он передавал тебе приветы. — Это взаимно. Тяжко вздыхаю и бросаю быстрый взгляд на наручные часы. Стрелки неумолимо движутся вперед, совершая очередной оборот. Чертовски мало времени, я не хочу расставаться. Но у меня работа и обязанности. Вот они — прелести взрослой жизни. А еще двухметровый хмурый мужик, который соизволил за эти дни позвонить мне целых два раза и сухо поинтересоваться, как мои дела. Спасибо, отлично, хоть твою угрюмую физиономию не вижу и не ощущаю себя жвачкой, прилипшей к твоим ботинкам, от которой ты не можешь избавиться. Соскучилась, правда, но это пройдет, тебе знать совсем не обязательно. Говнюк. — Ладно, пойду ложиться, — нехотя встаю с качелей и сразу чувствую ветер, лизнувший голую кожу ног. — Сладких снов, пап, — плотнее кутаюсь в плед, пока топаю по узкой дорожке, выложенной между клумбами кустов гортензий. От них исходит едва уловимый пряный аромат, и выглядят они роскошно даже в тусклом свете луны. Большие, разнообразных сортов. Растут у нас, сколько себя помню. Любимые цветы бабушки, она ухаживала за ними больше, чем за мной. А после ее смерти папа нанял садовника. Он приходит раз в пару недель, подстригает их и следит, чтобы они ни в чем не нуждались. — Кстати, подсолнухи огонь! — кричу я напоследок, прежде чем выйти за калитку сада. Подсолнухи — большие желтые недоразумения, затесавшиеся среди гортензий — это уже прихоть отца. Ему как-то взбрело в голову разбить небольшую грядку для этих солнечных гигантов, которые заметно портят всю эстетику сада, вызывая ассоциации не с вылизанными до блеска частными секторами Сиэтла, а с фермами на окраине Канзаса. Ребекку бы хватил удар, она всегда щепетильно относилась к общему облику дома, предпочитая, чтобы все было идеально. А папа, наоборот, любит яркие контрасты, не вписывающиеся в общий фон. В этом мы с ним похожи. Впрочем, как и во всем остальном. Слава небесам — с матерью кроме отдаленного внешнего сходства нас ничего не связывает. Засыпаю в своей комнате с мыслями, что уже завтра так же ночью буду лежать в нью-йоркской квартире. Смогу ли я и это место когда-нибудь назвать домом? Сомневаюсь. Но хочется ошибаться.***
Аэропорт Кеннеди шумный, хаотичный и переполненный, как человеческий термитник. Мой маленький чемодан ядерного желтого цвета колесиками скрипит по полу, пока я в быстром темпе передвигаюсь по длинным коридорам, торопясь скорее покинуть эту клоаку. Ненавижу аэропорты в принципе, в них больше грусти, слез и прощаний, чем счастья и радости от встреч. Выпархиваю из терминала на улицу и резко торможу. Мне нужно немного времени, всего лишь несколько секунд, чтобы поздороваться с городом и вновь протянуть ему руку в знак мира. Давай, приятель, нам еще как-то уживаться вместе. Большое Яблоко хмурится, обдает меня жарким порывом ветра, проникающим под тонкую ткань платья, и всячески дает понять, что нихрена не радо моему возвращению. Ладно, переживу. Мне бы главное добраться до дома и привести себя в порядок, а то после шестичасового перелета чувствую себя выжатой липкой губкой. Маля не заметить трудно. При всем желании невозможно проигнорировать эту глыбу, возвышающуюся над остальными людьми. И дело даже не в росте и крупной комплекции. Он просто… сам по себе такой. Не от мира сего. В разношерстной яркой толпе маячит черным пятном, как ворон, случайно затесавшийся в стаю пестрых попугаев. Он стоит, прислонившись к своей крутецкой машине, скрестив руки на груди, и бросает быстрые взгляды на прохожих из-под нахмуренных бровей. Словно все эти люди представляют для него угрозу. Словно у них на самом деле есть хоть мизерный шанс как-то навредить ему. Радуюсь, что по-быстрому забежала в туалет и привела в порядок свой внешний вид. Мне нравится выглядеть на все сто рядом с ним, потому что замечать одобрение в его взгляде все еще приятно. И когда его глаза сталкиваются с моими, снова происходит что-то странное. То, что я никогда не смогу объяснить. Это похоже на разряд тока, пущенный подкожно по всему телу. Сотни и тысячи крошечных фейерверков, взрывающиеся в крови. Эйфория захлестывает с головой, а все недовольства, обида и прочие глупости исчезают, как нечто несущественное. Я просто рада его видеть. Я скучала по нему. Мне хочется его обнять, зарыться носом в смуглую кожу на шее и вдохнуть его крышесносящий запах. Просто хочется быть рядом с ним. Но я останавливаюсь напротив на расстоянии вытянутой руки и позволяю ему самому решать, что дальше делать. Не собираюсь вешаться ему на шею и визжать, как старшеклассница, втрескавшаяся в самого крутого парня школы. Давай, Засранец, сканируй меня своим рентгеновским зрением, подмечай каждую деталь. Что такое? Босоножки понравились? Знаю, они и правда красивые. Переплетение красных тонких ремешков, обвивающих свод стопы и тонкие щиколотки. Я бы вытянула ногу вперед, чтобы позволить лучше разглядеть, но потемневший взгляд черных глаз уже скользит выше. Буквально чувствую, как невидимые прикосновения оставляют фантомный след на моих коленках, а потом и бедрах, едва прикрытых коротким подолом платья. Тоже ярко-красного, как цветущие маки. Готова поставить на кон что угодно, но Маль восхищен. Пытается это скрыть за очередной непробиваемой маской, но я вижу, черт возьми, как напрягается челюсть, а на лице проступают желваки. — Ну, и? Вердикт какой-то будет? — не могу сдержать издевательский смешок. — Это на сто баллов? Маль вздрагивает и удивленно моргает, словно успел позабыть о моем присутствии, что априори нереально, ведь разглядывал-то он меня. Но действия этого человека очень трудно предсказать, поэтому я невольно дергаюсь, когда он отстраняется от машины и движется ко мне. Одним широким шагом сокращает разделяющее нас расстояние и встает так близко, что мне приходится запрокинуть голову. Он ничего не говорит. Просто продолжает смотреть на меня, но как-то по-новому. С толикой… тепла во взгляде? Господи, у меня точно галлюцинации. Или же я принимаю желаемое за действительное. Маль, которого я успела узнать, не должен смотреть вот… так. Словно я единственный человек во всем мире, заслуживающий его внимания. Словно он очень рад меня видеть и даже не старается это скрыть. Это дико и неправильно. До такой степени сбивающее с ног ощущение, что мне трудно удержаться. Едва не пошатываюсь, уже жалея, что нацепила эти дурацкие босоножки на каблуках. Но Маль опережает. Он не дает упасть. Поднимает руку и кладет ладонь мне на щеку. Аккуратно и почти невесомо, будто я могу рассыпаться от любого неосторожного движения. Его кожа теплая и чуть шершавая, кончики пальцев, едва касаясь, поглаживают щеку и ползут ниже, задевая подбородок. В этом жесте слишком много нежности, Малю не свойственной. И меня это просто убивает. Я не знаю, как реагировать на него такого. Не имею ни малейшего понятия. Я научилась обороняться от колких слов и бросать недовольные взгляды в ответ на демонстративно закатанные глаза. Но я совершенно безоружна перед такой простой оглушающей нежностью. — Что-то случилось? — говорю едва слышно, с трудом размыкая губы. — Ты странно смотришь. Давай, скажи какую-нибудь грубость, опусти меня с небес на землю, растяни губы в ядовитой усмешке, чтобы мое глупое наивное сердце перестало нестись галопом, словно мечтает клетку ребер прорвать. Пожалуйста, просто… будь обычным, Маль. Потому что, когда ты такой — я не знаю, что мне делать. — Кажется… я соскучился. В голосе, помимо знакомых хрипловатых ноток, сквозит такая явная растерянность, что я невольно улыбаюсь. Это даже мило. — Тебя это пугает? — я продолжаю говорить шепотом, не позволяя магии этого момента рассеяться так скоро. Дайте мне еще немного времени, я заслужила. — Скорее удивляет. Непривычное чувство. Надо же, большому хмурому мальчику не знакомо чувство тоски по кому-то? Он как колючий тепличный цветок, выросший в идеальных стерильных условиях. Но я не могу рассуждать об этом дальше, потому что Маль наклоняется и целует меня. Не так нежно и осторожно, гораздо требовательнее и грубее, словно таким первобытным образом пытается проявить силу и перечеркнуть свой предыдущий момент слабости. Но мне уже все равно, я услышала и увидела достаточно. Приоткрываю рот, позволяя горячему языку скользнуть внутрь. Буквально умираю от близости, которой жутко не хватало. Его вкус, его запах, его прикосновения, оставляющие на коже разгоряченные следы — все это становится неотъемлемой частью моей жизни, постепенно тонкими нитями вплетается в гобелен под названием «Вики Уокер». И как теперь избавиться от них, не испортив целостность узора? Маль прерывает поцелуй и отстраняется так же внезапно. Я успеваю уловить тот момент, когда его лицо вновь становится непроницаемой маской. Он хмурится и поджимает губы. Сам на себя злится за несдержанность. Это забавно — наблюдать за тем, как он мучается. Я громко хмыкаю и, слишком театрально взмахнув волосами, прохожу мимо, оставляя его наедине с собственным поражением. Пока устраиваюсь в машине, он возится с моим чемоданом и заталкивает на заднее сиденье. Мне стоит огромных усилий сдержать предательскую улыбку. Один-ноль в мою пользу. Красные босоножки и три дня разлуки творят чудеса.***
Маль довозит меня до своей квартиры и оставляет одну, сославшись на то, что у него есть срочное дело, которое нужно решить именно сейчас. Я сдерживаю довольную улыбку, вызванную осознанием того значительного факта, что он в принципе отвлекся от своих мега-важных дел, только чтобы забрать меня из аэропорта. Это подкупает или же просто я наивная идиотка. Ладно, потом на досуге об этом подумаем. Поднимаюсь в лифте одна, прокручивая на пальце ключи от его квартиры. Домой мне спешить незачем, Энакина на эти дни забрал Дино, и наверняка коту там не хуже, чем со мной. Стоит открыть дверь, как меня с ног едва не сбивает маленький рыжий вихрь. Матильда громко лает, радостно скулит и подпрыгивает, пытаясь забраться как можно выше. — Привет, моя хорошая! — не могу сдержаться. Это просто чудо, а не собака. Опускаюсь перед ней на корточки и всячески начинаю тискать, пальцами зарываясь в густой теплый мех. Она кладет передние лапы мне на колени и тянется выше. Горячий язык оставляет влажный след на моей щеке, срывая с губ громкий смех. — Не-е-ет, ну прекрати! — мне щекотно, жутко весело и совсем не противно. Матильда очаровательна в своем стремлении показать всю свою любовь. Этим собаки отличаются от людей. Они не боятся быть искренними и настоящими. Им совсем не стыдно признаться, что они соскучились. Кое-как, отбиваясь от атак корги, чтобы буквально не свалиться на пол, я захожу внутрь и закрываю дверь. Матильда громко цокает коготками по мраморным полам, пока мы синхронно движемся в сторону кухни. Я болтаю с ней так, словно она действительно меня понимает. Рассказываю о своей поездке, делюсь последними новостями, не забывая периодически наклоняться, чтобы почесать за мягкими лисьими ушами. Собаки куда более благодарные слушатели, чем коты. Энакину зачастую вообще наплевать, дома я или нет. Главное, чтобы в мисках были вода и еда, а лоток оставался чистым. Минимальные потребности и никакой жажды общения. Кого-то мне это жутко напоминает. — Я не голодна, но давай приготовим вкусный кофе, что скажешь? — Матильда одобрительно тявкает. Кофемашина тихо жужжит, пока готовится эспрессо, а я открываю огромный холодильник, в котором при желании можно спрятать пару человеческих трупов. Но, благо, на полках оказывается только еда. В основном овощи и фрукты, потому что готовые блюда Маль предпочитает заказывать с доставкой. — Пожалуйста, скажите, что его хмурое величество купил сливки, — я тяжко вздыхаю, пытаясь найти заветную баночку, чтобы приготовить макиато. Она стоит на самой верхней полке и мне приходится попыхтеть, чтобы достать ее. — Ты тоже хочешь попробовать? — Матильда требовательно скулит и мне приходится вновь опуститься к ней. Совсем неэтично сую палец в баночку, зачерпнув немного сливок, и даю облизать этой вымогательнице с самыми грустными глазами-бусинками на свете. Судя по довольному чавканью, ее все устраивает. Я собираюсь встать, чтобы вымыть руку и вернуться к приготовлению своего макиато, но у Матильды другие планы. Она подскакивает и толкает меня так, что я дергаюсь всем телом и, в попытке удержать равновесие, размахиваю руками. Сливки самым закономерным образом оказываются на полу, образовывая совсем не впечатляющую картину абстракционизма. Холст. Масло. — Я уже говорила, что ты такая же невозможная, как твой хозяин? — закатываю глаза и устала вздыхаю. Макиато откладывается. Матильда издает скулеж, смутно смахивающий на извинение, и выбегает из кухни, оставив меня одну в эпицентре этой сливочной катастрофы. Спасибо, ровно то, чем я сейчас хотела заниматься. Быстро смекаю, что на кухне нет ничего, чем можно вытереть эту лужу. Простые салфетки не годятся, на мраморе останутся жирные разводы и этот чертов перфекционист доведет меня потом до нервного срыва. С самым угрюмым видом топаю в ванную, но там швабры или просто тряпки тоже не оказывается. Ну, где-то же он все это хранит? Я, конечно, не Лара Крофт, но тоже в состоянии отыскать сокровище пускай даже в такой огромной квартире. Открываю дверь в самом конце коридора и издаю довольный смешок. Это что-то типа кладовки или просто комнаты для хранения вещей, не так часто нужных в хозяйстве. Помимо швабры, тряпок и всяких моющих средств замечаю также кучу коробок, сваленных в углу. Большинство из них запечатаны или заклеены скотчем, но одна оказывается открытой. Я не то чтобы очень любопытный человек, но нос в нее все равно сую. Вау! Это точно не то, что я ожидала увидеть. Вся коробка под завязку забита различными баночками с красками, старыми художественными кистями, мастихинами, стаканами для воды, простыми черными карандашами и прочими атрибутами. Есть даже небольшая старая палитра с засохшими пятнами краски и канцелярский нож для заточки карандашей. Приглядевшись, замечаю за коробкой прислоненный к стене подрамник с натянутым сверху чуть пожелтевшим холстом. Не сложно догадаться, кому все это принадлежит. Еще в первую встречу Бонт рассказал, чем занимается. Он профессиональный художник, причем довольно востребованный, и именно своим промыслом зарабатывает себе на жизнь. Судя по тем снимкам с его выставок, которые я потом нашла в сети, он очень талантливый. Хоть и довольно своеобразный. В его работах часто встречаются религиозные мотивы, плотно переплетающиеся с современным экспрессионизмом. Я с нескрываемым восторгом подхватываю коробку с сокровищами, не забыв сверху уместить холст, и тащу все найденное добро в гостиную. Меня сложно назвать профессионалом, но мне всегда нравилось рисовать. В средней школе я посещала художественный факультатив и, по словам своего преподавателя, подавала неплохие надежды. Но затем в моей жизни появились другие увлечения и с художествами было покончено. Впрочем, мне всегда удавались только натюрморты и различные цветочные композиции. Я совершенно не умела писать портреты людей или же переносить на холст что-то свое, придуманное в голове. Моя фантазия затрагивает другие аспекты. Мне гораздо легче спроектировать заповедник или выстроить подходящую среду обитания для животных, чем удариться в кубизм или модерн. Но сейчас… я хочу ненадолго отвлечься и погрузиться в школьные воспоминания. От усердия даже высовываю кончик языка, пока прямо на пол выкладываю содержимое коробки. Акриловые краски подсохли, но я нахожу флакон с разбавителем. Этого должно хватить, чтобы придать краскам нужную консистенцию. Мольберта нет, но я человек не гордый, могу просто и на коленках у себя порисовать. Скрещиваю ноги по-турецки и устраиваю подрамник так, чтобы мне было удобно. В коробке есть пара чистых кистей. Беру ту, что побольше, и приступаю к работе. Я позволяю себе абстрагироваться и позволить рукам жить собственной жизнью. Фантазии, как и прежде, на что-то грандиозное не хватит, но я хочу запечатлеть на холсте воспоминания о своей короткой поездке к отцу. Картина не может передавать запахи, но способна переносить в реальность ощущения и яркие цвета. Например, желтые — прямо как закатный свет солнца и подсолнухи, растущие в родительском саду. Большими, хаотичными и даже чуть грубыми мазками я наношу на холст желтые, горчичные, оранжевые и золотые цвета. Добавляю на лепестки капельку охры, как блики солнца, ласкающие своих любимцев. В сердцевину больше темного — бурый, медный, корица, каштан. И зелень вокруг. Конечно же, много зелени, как целое бесконечное поле, в котором можно утонуть. Я полностью погружаюсь в процесс и даже не сразу замечаю, как рядом устраивается Матильда. Она вытягивает вперед короткие лапы и укладывает на них голову. Ее внимательный взгляд следит за каждым моим движением, но она сохраняет идеальную тишину, не отвлекая меня от увлекательного занятия. Капли краски брызгают мне на платье, кожу, волосы, стекают по запястьям и разводами остаются на лице, когда я чешу нос. Но эти маленькие неприятности не имеют значения, как и разлитые на полу кухни сливки. Я впервые за долгое время чувствую внутренний покой и умиротворение, ощущаю себя свободной, не зажатой в строгие рамки и сдавленной в тисках. Я понимаю, что моя картина далека от идеала, а цепкий профессиональный взгляд найдет в ней кучу недочетов, но мне нравится то, что я сейчас делаю. Нравится это буйство красок посреди каменных джунглей Нью-Йорка. Нравится крупица домашнего тепла, сохраненная и перенесенная сюда. Нравится присутствие папы, которого сейчас рядом нет, но я все равно могу почувствовать фантомные прикосновения его рук и объятия. Проходит час, два, а может и все четыре. Где-то в квартире раздается тихий щелчок, и Матильда резко вскидывает голову. Но она не торопится с лаем бежать навстречу незваному гостью, поэтому я остаюсь спокойной. Вряд ли в такое время кто-то еще может зайти в эту квартиру, кроме ее владельца. Маль появляется в гостиной бесшумно, напоминая большое грозовое облако. В его взгляде мелькает удивление, но испаряется так быстро, что мне в вечерних сумерках могло и померещиться. Я лишь виновато пожимаю плечами и всем своим смиренным видом прощу прощения за то, что копалась в его кладовой и вытащила наружу принадлежности брата. Бонт бы мне, конечно, вряд ли запретил, но Маль — совсем другое дело. На его территории нужно играть по его правилам — это я уже уяснила. Но и он за время нашего знакомства должен был понять, что по правилам я играть ненавижу. — Красиво? — разворачиваю холст так, чтобы ему было видно. Я не жду его одобрения, мне в любом случае нравится полученный результат и его слова ничего не изменят. Просто любопытно. — Я в этом не разбираюсь, — Маль подходит ближе и опускается на пол напротив меня. Его рука привычным жестом зарывается в мягкую шерсть Матильды, на что та издает довольное тявканье. Однако внимательный взгляд почти черных глаз прикован к картине в моих руках. — Почему именно подсолнухи? — У папы в саду растут. Захотелось сюда кусочек дома перенести, — делиться подобными мыслями с Малем странно. Он никогда ничего не говорит, когда я рассказываю о чем-то личном. Просто молча слушает и, наверняка, делает для себя какие-то выводы. Порой мне кажется, что спустя долгое время на всеобщий суд будет вынесена таблица с четким подсчетом всех моих плюсов и минусов, и количество недостатков без всяких сомнений окажется больше, чем достоинств. Я издаю тихий смешок и, покачав головой, откладываю картину в сторону. Акрилу предстоит подсохнуть, потом покрою лаком и заберу к себе. Повешу где-нибудь в гостиной, чтобы радовала. Маль берет грязную кисть, вымазанную в ярко-желтой краске, и с задумчивым видом крутит ее между пальцами. Тонкое древко смотрится идеально в его руке, словно там ему и самое место. Наверное, такое же впечатление на окружающих производит Бонт. Только ему подобный антураж подходит, а в руках Маля с куда большей уверенностью могу представить пистолет. Или нож с заточенным, смертельно-опасным тонким лезвием, способным вспороть вражескую глотку. — У меня есть идея, — я не позволяю сомнениям отговорить меня от этой дикой затеи и подаюсь вперед. Подхватываю баночку с алой краской и кисть, которой до этого рисовала зелень. Быстро смачиваю в воде, избавляясь от изумрудного оттенка, и во всей боевой готовности поворачиваюсь к Малю. — Побудешь моим холстом? — Ты спятила? — он лениво приподнимает свою дурацкую бровь, на что я только очаровательно улыбаюсь. — Испугался? — пододвигаюсь к нему ближе. Подол и без того довольно короткого платья задирается, обнажая бедра. А учитывая, что я сижу, подогнув одну ногу под себя, вид открывается довольной пикантный. Стоит тонкой ткани сдвинуться на пару сантиметров выше, как все желающие смогут лицезреть мое нижнее белье. Правда, желающих здесь не так много. Матильда поняла, что ничего интересного не намечается, и ушла. А Маль… Маль очень старательно смотрит мне в глаза. И молчит. — Ну же, давай. Тебе понравится, это должно быть… приятно, — последнее слово я особенно четко выделяю интонацией и едва не издаю победный возглас, когда губы Маля дергаются в подобии улыбки. Наверное, он действительно по мне соскучился, если готов поддержать подобную авантюру. — Просто сними одежду. — Всю? — снова эта чертова бровь. Я скоро ее возненавижу. — Достаточно верхней, спасибо, — фыркаю и закатываю глаза. Хотя на самом деле мне очень весело и самую малость волнительно. Уже несколько раз видела его топлесс, а все равно ощущения как в первый. Смотреть на это восхитительное тело без рубашки — то еще испытание для психики. Он откидывает ненужную тряпку в сторону, не заботясь о ее приземлении. Я же непроизвольно кусаю внутреннюю сторону щеки, только сейчас осознав, какой приговор себе подписала. Придется смотреть на его идеальную грудь с четко выступающим мышечным рельефом, на эти нереальные предплечья — на ощупь твердые, как камень. И живот. О, да, это моя самая любимая часть. Плоский живот с выраженным прессом и сексуальными косыми мышцами, уходящими под пояс штанов. Это вообще законно? Быть вот таким? — Ты собираешься что-то делать или просто продолжишь пялиться? — его вкрадчивый голос мягкой наждачкой царапает слух и проникает глубже, вызывая уже знакомую колющую дрожь вдоль позвоночника. Я резко вскидываю голову и сталкиваюсь с прямым взглядом глаз, напоминающих две бездны. Черт, когда я успела оказаться к нему так близко? — Давай, Виктория, не разочаровывай меня. Говнюк. Восхитительно горячий говнюк. И, что самое важное — это мой говнюк. Вот прям официально. Вот прям по-настоящему мой и ничей больше. И пусть все женщины (и мужчины тоже) Нью-Йорка хоть умрут от зависти, но сейчас Маль по пояс обнаженный сидит рядом со мной и смотрит этим своим я-вызываю-у-всех-обильное-слюноотделение взглядом на меня. Вау, да я счастливица. Решительно зачерпываю кончиком кисти немного краски и наношу первый мазок. Все равно, что ножом размазывать подтаявшее масло по хлебу. Алый акрил тонким слоем покрывает смуглую кожу на груди, и я, как завороженная, прослеживаю взглядом за плавным движением кисти. Кто бы мог подумать, что человеческое тело такой прекрасный холст. Мне нравится это легкое скользящее ощущение, даже усилий прилагать не приходится. Добавляю еще больше краски и начинаю выводить узор, смутной смахивающий на цветок. Что это? Мак? Никогда их вживую не видела, но образ в голове четкий. Огромное бесконечное поле с россыпью сотен и тысяч маленьких красных цветков. Наверняка в этом есть какой-то глубинный смысл, но мне на него плевать. Никогда не была сильна в флориографии и символизме. Я просто продолжаю скользить кистью по твердым мышцам и чувствую, как с каждым движением тело Маля превращается в статую. Он напрягается, будто даже дышать перестает. Я боюсь поднимать глаза, не хочу сталкиваться с раздражением во взгляде, но будь он против изначально, вряд ли бы мне разрешил, да? Ох, это так сложно — быть связанной с ним. Каждый день похож на вылазку по минному полю, а я вот далеко не сапер, чтобы вовремя обезвреживать бомбы. И каждый мой шаг, каждое крошечное движение может стать фатальным. Рядом с этим мужчиной не знаешь, чего ожидать. Поэтому я ощутимо вздрагиваю, когда с губ Маля слетает громкий выдох. Теплый поток воздуха щекочет мое лицо, вызывая мурашки. Действую интуитивно и откладываю кисть, заменяя ее собственным указательным пальцем. Окунаю кончик в прохладную краску, а затем, ни секунды не раздумывая, касаюсь горячей кожи Маля. Контраст температур настолько разительный, что хочется буквально запищать. — Никогда не видел, чтобы Бонт рисовал пальцами. Ты изобрела новую методику? — хриплый шепот обжигает мое ухо и опускается ниже, теплым воздухом ласкает шею и затихает в волосах. Пальцы Маля подхватывают темные пряди волос и отодвигают их назад, чтобы не мешались. Я непроизвольно прикрываю глаза, наслаждаясь его невесомыми прикосновениями, и не сразу замечаю, как он наклоняется ближе ко мне. Холод краски сталкивается с разгоряченной кожей, когда Маль следует моему примеру и покрывает тонким слоем мою шею. Я представляю, как алый цвет смотрится на бледной коже. Жуткая картина, и в любой другой ситуации я бы ужаснулась перспективе оказаться с разодранными горлом, но рядом с Малем это не кажется чем-то ужасным. Он полностью контролирует ситуацию и смог бы предотвратить даже самый печальный исход. Издаю громкий стон и резко распахиваю глаза, когда руки Маля подхватывают меня под ягодицы и рывком тянут вперед. Он буквально усаживает меня на свои бедра, заставляя обхватить ногами. Платье окончательно задирается вверх, а тонкой ткани белья недостаточно, чтобы стать барьером между мной и Малем. Я чувствую, как его ширинка с уже твердым членом давит мне между ног, вызывая сладкое томление внизу живота. Измазанными в краске пальцами скольжу по щеке Маля, придавая ему крайне устрашающий вид. Но этого страха недостаточно, чтобы я бежала, сломя голову. Этот страх вызывает острый всплеск адреналина, подобно пузырькам шампанского лопающегося в крови. Я смотрю на Маля, широко раскрыв глаза и морально умирая от резкости ощущений, штурмующих нервную систему. А он не теряет времени зря и стягивает тонкие бретели моего платья вниз, обнажая грудь. Удивление в его взгляде быстро сменяется осознанием того, что всю дорогу из Сиэтла до Нью-Йорка я провела без бюстгальтера. Сюрприз-сюрприз, самый хмурый мужчина Северной Америки. Соски твоей девушки, виднеющиеся из-под платья, мог разглядеть любой желающий. Тебя это бесит? Вызывает беспокойство? Пожалуйста, скажи «да». Мне важно чувствовать себя значимой и важной для тебя. Ответом служит тишина, нарушенная моим стоном, когда Маль наклоняется и грубым движением языка лижет мою шею с той стороны, где кожа еще не заляпана краской. В этом порыве больше чего-то первобытного и животного, нежели человеческого. Влажные прикосновение языка заставляют выгнуться так, чтобы подставить ему беззащитную шею, пока руки Маля тянут меня ближе. Возбужденные твердые соски сталкиваются с его грудью, покрытой слоем краски. Изображение цветка размазывается, а моя кожа покрывается алым оттенком. Наверняка я похожа на жертву вампира-извращенца, но мне всё равно. Я просто хочу быть к нему ближе. Хочу чувствовать его рядом и… в себе. Непроизвольно сжимаю бедра сильнее и ерзаю, пытаясь заполучить больше телесного контакта. Меня раздражают остатки одежды между нами, служащие препятствием. Но горячие чуть шершавые ладони Маля, скользящие по моей груди, ненадолго помогают отвлечься и растянуть удовольствие. Издаю громкий протяжный стон, когда его пальцы обхватывают соски и сжимают их, трут, слегка выкручивают. Делают все, чтобы желание стало еще сильнее. Я уже чувствую себя мокрой, как героиня банальных бульварных романов, потекшая от одних только поцелуев. Но я так давно хочу Маля, с первого же дня, хотя до этого момента боялась даже самой себе признаться. Это ненормально, это всего лишь физиология, гребаная связь, превращающая людей в похотливых животных, жадных до случки. Умом я понимаю, что предаю собственные устои и правила, но что-то маленькое, колючее и горячо пульсирующее за клеткой ребер мне шепчет, что все происходящее — это правильно. Так и должно быть. Я принадлежу этому мужчине. А он принадлежит мне. Непроизвольно улыбаюсь от затопившего облегчения. Стоило признаться в этом раньше. Зря только себя мучила. — Тебе весело? — хриплый шепот отвлекает, вырывает из марева желания. Прикладываю не мало усилий, чтобы сосредоточиться и посмотреть Малю в глаза. В глубине черной бездны вижу отражение собственных мыслей. Тебя тоже кроет, да? Надо же, это гораздо приятнее, чем я думала — осознание собственной власти над таким человеком. — Хочу тебя, — голос дрожит, срывается, но я произношу четко. Пальцами вычерчиваю узоры на его спине и продолжаю неотрывно смотреть ему в глаза. — Пожалуйста, Маль, я так сильно тебя хочу. Это чистая манипуляция, я прекрасно знаю, какой эффект произведут мои слова и просящие нотки в них. И Маль тоже знает, но поддается. Прижимает меня к себе крепче и одним плавным движением встает. Удерживать мой вес на руках ему не сложно, я не боюсь упасть на пол, но все равно оплетаю его всеми конечностями так, словно хочу слиться с ним воедино. Мы целуемся грязно и развязно. Таким поцелуям место в заброшенных подворотнях города и у черных входов злачных ночных клубов, пропитанных сигаретным дымом и запахом чужих тел, но никак не в дорогих стерильных апартаментах в самом сердце Нью-Йорка. Но мне нравятся эти контрасты. У нас изначально все на них построено. Мы изначально с ним абсолютно разные, удивительным образом сошедшиеся. В конце концов, впервые я посмотрела в эти черные глаза, стоя перед ним на коленях. Маль заносит меня в свою спальню и опускает на кровать. Откидываюсь назад, спиной вжимаясь в прохладное постельное белье. Понимаю, как выгляжу: вся измазанная краской, с растрепанными волосами, в сползшем на талию платье, с опухшими губами и искусанной шеей. Улыбаюсь шире и призывно распахиваю бедра, приглашая Маля присоединиться скорее, но он медлит. Просто продолжает рассматривать меня, и этот горящий огнем взгляд говорит мне обо всем лучше любых слов. — Поможешь от этого избавиться? — я приподнимаю ногу и пальцами упираюсь Малю в живот. Двигаюсь медленно, замечая, как напрягаются его мышцы. Он может бесконечно сопротивляться, но его тело реагирует на меня, хочет так же сильно, как и я его. Ступней давлю на ширинку, чувствую под плотной тканью джинсов твердый член. Мечтаю расстегнуть этот чертов ремень и содрать с Маля штаны, чтобы наконец покончить с этой прелюдией, но в таком положении я бессильна. Хорошо, что он решает исполнить мое желание и сам справляется с ремнем. Затем с тихим звуком расстегивает ширинку и снимает штаны. Все проделывает молча, не сводя с меня взгляда. Боже, если ты существуешь, просто не дай мне захлебнуться собственной слюной. Это непроизвольная реакция организма и я не могу с ней бороться. Приподнимаюсь на локтях и кое-как меняю положение, подползая к самому краю кровати. Теперь от члена Маля меня отделяет только черная ткань его белья и несколько жалких сантиметров. И я собираюсь избавиться от этих преград. Цепляю пальцами резинку боксеров и медленно тяну вниз. Большой налитый кровью член идеально ложится мне в руку, и я вновь улыбаюсь, словно дорвалась до желанного подарка. Обхватываю пальцами ствол с чуть выступающими венками, с удовольствием улавливая звуки участившегося дыхания Маля. Мне хочется сделать ему приятно, поэтому, немедля, я опускаю голову ниже и высовываю язык. Влажным прикосновением слизываю поблескивающие капли предэякулята с головки и поднимаю глаза ровно в тот момент, чтобы успеть уловить в потемневшем взгляде Маля что-то новое. Эмоция, которую я раньше не видела. Что это? Новый оттенок удивления, вызванный моим раскрепощенным поведением? Прости, милый, но я не собираюсь ограничиваться малым, когда могу получить все. В том числе иллюзорную власть над тобой хоть на короткий миг. Обхватываю головку члена губами и позволяю ему плавно скользнуть внутрь. У меня не настолько богатый опыт в минетах, но зато есть куча желания и целеустремленности. И судя по тому, как Маль кладет руку мне на затылок и аккуратно, но все же нетерпеливо давит, пока я все делаю правильно. Я помогаю ему войти глубже, расслабив челюсть. На языке чувствуется легкий солоноватый привкус, разбавленный чем-то пряным. Мне тяжело сразу приспособиться, потому что природа щедро одарила Маля самым важным мужским органом, но он не торопится. Дает мне время привыкнуть, пальцами зарывается в густые пряди моих волос и поглаживает голову, помогая расслабиться. Я чувствую себя комфортно и уверенно рядом с ним, знаю, что, если передумаю, он не станет давить и сразу же отпустит. Это подкупает, вызывает приятный трепет внутри. Кладу ладони на его восхитительные крепкие бедра, напряженные и твердые на ощупь, как у высеченной из мрамора статуи. Представляю, с каким трудом он сдерживается, чтобы грубо не вытрахать меня в рот, но его внутренний стержень, военная выправка или хрен знает что еще заставляют его терпеть. Я решаю над ним сжалиться и слегка хлопаю ладонью по бедру, давая знак, что он может двигаться. Первый же толчок заставляет меня зажмуриться от насыщенности ощущений. Слезы подступают к глазам, а воздуха начинает катастрофически не хватать. Я стараюсь дышать через нос и не напрягаю челюсти, позволяя Малю раз за разом толкаться в мой рот. Он входит не на всю длину, но влажный истекающий естественной смазкой кончик члена все равно задевает стенку горла, вызывая непроизвольный рвотный рефлекс. Однако я терплю, потому что несмотря на весь дискомфорт, мне нравится происходящее. Нравятся его тихие приглушенные стоны и тяжелое дыхание. Нравятся его пальцы, сжимающие мои волосы и с каждой секундой оттягивающие их сильнее. Я распахиваю глаза и сквозь мутную пелену слез пытаюсь выхватить его взгляд. Позвоночник прошибает острой дрожью, потому что Маль тоже смотрит на меня. Смотрит так, что не остается сомнений — ему охренеть как сильно нравится все происходящее. Но он резко останавливается, вытаскивает член, на что я лишь беспомощно хватаю воздух опухшими губами. Не успеваю возмутиться, как Маль наклоняется и целует меня. Грубым движением вторгается в рот языком, слизывая мою слюну и свой вкус. Это все еще грязно и ужасно пошло, но я возбуждаюсь сильнее. Мне буквально становится тесно в собственной коже. Хочется содрать ее с себя и обнажиться больше, хотя это невозможно. Хочется до хруста выгибать позвоночник и позвонки шеи, чтобы вжиматься в Маля и чувствовать жар, исходящий от его тела. Он на ощупь находит мое платье, стаскивает его резко, едва не порвав. Я остаюсь в крошечном кружеве, больше обнажающем, нежели скрывающем. Пальцы Маля цепляют тонкую ткань и тянут вниз по длинным ногам. Теперь я полностью обнажена, но не чувствую ни сотой доли того смущения, что бывало с другими мужчинами. Я сейчас на своем месте, рядом со своим человеком. Тяну к нему руки, уже соскучившись по прикосновениям, но он только усмехается. Качает головой и движется в сторону высокого шкафа. Не составляет труда догадаться, что он там ищет. Даже воспаленным мозгом я все еще могу составлять логические цепочки и очень быстро прихожу к мысли, что ничего постороннего между нами сегодня не хочу. — Маль, — я шепчу это едва слышно, но он оборачивается и смотрит вопросительно. — Не нужно. Я… я на таблетках. Стыдно в этом признаться, но с того дня, как мы в первый раз едва не занялись сексом на моем диване. Не прошло и года, Вики, молодец, твое ожидание закончилось. Ликуй и наслаждайся моментом. Маль медлит еще немного, что-то взвешивает в своей умной и до ужаса серьезной голове, но все же возвращается ко мне. Я со смущенной улыбкой тянусь к нему, заставляя наклониться, и обхватываю руками за затылок, прижимаясь к большому горячему телу. — Хочу чувствовать тебя в себе, пожалуйста, Маль, — потом мне будет стыдно за бред, срывающийся с губ, но сейчас я наслаждаюсь тем, как Маль вздрагивает, словно я ошпариваю его кипятком. Он вжимает меня в кровать, нависая сверху, и свободной рукой рывком раздвигает мои бедра. Его пронзительный внимательный взгляд скользит по моему телу в полумраке комнаты, подмечая каждый изгиб, каждую маленькую деталь. Даже россыпь родинок под грудью, которых я раньше, почему-то, стеснялась. Но палец Маля аккуратно по ним проходится, проводит линии, словно соединяя родинки в маленькое созвездие. — Красивая. Непривычно слышать от него комплимент, но он вполне в стиле Маля. Краткий и лаконичный, заставляющий мои щеки покрыться смущенным румянцем. Надо же, я краснею от его слов, а не потому, что лежу под ним абсолютно расхристанная. Вытягиваю шею, чуть приподнимаясь, и вновь касаюсь его губ. Нежно и почти невесомо. Сама же обхватываю его ногами, скрестив щиколотки на крепкой мужской заднице. Его член прижимается к моему клитору, вызывая такой острый всплеск удовольствия, что меня практически выгибает под Малем. Алая краска на наших телах смешивается с потом, размазывается еще больше, превращая нас в дикарей, искупавшихся в крови. Но во всей это порочности я продолжаю улавливать тонкое ощущение собственной принадлежности к чему-то большему. Я была уверена, что несколько дней в Сиэтле помогут вернуть мне ощущение дома. Но правда такова, что мой дом давно уже не там. Прямо сейчас он здесь — рядом с Малем. Он входит в меня одним плавным толчком, срывая с губ очередной стон. Сцеловывает его, языком обводит мои губы и проникает внутрь одновременно с тем, как начинает двигаться. В идеальном размеренном темпе, не как пубертатный подросток, дорвавшийся до заветного тела, а как мужчина, четко знающий, как доставить женщине удовольствие. Я уверена, что он умеет быть более грубым и ненасытным, но сейчас ему хочется двигаться вот так — каждым своим толчком заставляя в моем теле вспыхивать сотни маленьких огоньков, от которых кровь закипает. Я беспомощно цепляюсь пальцами за его плечи, ногтями оставляю красные полосы на спине, когда он обхватывает зубами мою шею. Сжимает нежную кожу так, что на утро обязательно расцветут синяки, но я вовсе не против этих отметин. Мне не требуется много времени, чтобы дойти до пика удовольствия. Я слишком долго этого добивалась, и тело, измученное ожиданием, сдается быстро, стоит Малю просунуть между нами руку и большим пальцем коснуться моего клитора, сделав пару круговых движений. Я заглушаю свой крик, вжавшись лицом в шею Маля. Жмурюсь до разноцветных пятен перед глазами, чувствуя, как колотится все тело, а в крови будто взрываются крошечные петарды. Они разгоняют жар удовольствия по конечностям, пропитывают собой каждую малюсенькую пору, и я обессилено обмякаю в руках Маля, пока он доводит себя до разрядки, продолжая вбиваться в меня. Его оргазм такой же, как он сам — сдержанный, без пошлых стонов и компульсивной дерганности, как у некоторых мужчин. Маль вытаскивает член, обхватывает себя рукой и несколькими движениями доводит себя до разрядки. Горячие капли спермы стекают по моему животу, белесой крапинкой покрывая кожу. Маль тяжело падает на кровать рядом, и я с грустью думаю, что на этом все закончится и он вновь станет холодным и отстраненным. Но он прижимает меня к себе и одной рукой обхватывает мою шею, заставляя повернуть голову, чтобы вновь впиться требовательным поцелуем. Пока вторая ладонь скользит по моему животу, пальцами собирает сперму и опускается ниже. Я стону, не разрывая поцелуя, когда Маль размазывает вязкую жидкость по моему лобку и внутренней стороне бедра, вызывая вновь вспыхнувшие отголоски удовольствия. Не знаю, что это — желание оставить на мне больше следов или секундная слабость. Я просто рада, что он исполняет свои желания, связанные со мной, и больше не прячется за непробиваемой маской. Мне нравится лежать с ним вот так — голыми, вымазанными в краске, потными и растрепанными. Пока он прижимается ко мне сзади и согревает в теплых объятиях. А я кладу щеку ему на предплечье и позволяю себе играться с его пальцами, как ребенок, дорвавшийся до игрушки. Маль тихо вздыхает, носом зарывается в спутавшиеся пряди моих волос и затихает в таком положении. А я глупо улыбаюсь. Ничего не могу с собой поделать. Сейчас я чувствую себя как никогда счастливой. Стоит ли портить идиллию? Определенно — нет, но я никогда не умела держать язык за зубами. — Ты все еще меня ненавидишь? — спрашиваю тихо, боясь услышать ответ, однако и молчать не могу. Эта мысль давно крутится в моей голове. — О чем ты? Я не вижу его лица, но могу поклясться, что сейчас он непонимающе хмурится и приподнимает свою дурацкую выразительную бровь. — В нашу первую встречу. Ты посмотрел с такой ненавистью, словно я за мгновение стала твоим злейшим врагом, — выпаливаю на одном выдохе, боясь запнуться и не найти в себе смелости продолжить, если собьюсь. Пальцами все еще вывожу узоры на его ладони, пытаясь отвлечься. — В нашу первую встречу ты стояла на коленях и смотрела на меня с таким вызовом, Виктория, что я мог думать только о том, как бы не трахнуть тебя прямо там. Ого, вау. Вот это откровение. Я тихо смеюсь и немного ерзаю, устраиваясь в объятиях Маля с большим удобством. Начинаю немного подмерзать без одеяла, но пока терпимо. — И почему же не трахнул? — подхватываю эту игру. — Твой приятель и мои бойцы вряд ли бы это оценили. Как и остальные посетители вечера, — Маль фыркает, теплым дыханием обжигая мое ухо. — Ну, не знаю, получилась бы незабываемая вечеринка. — А на утро наши голые задницы на всех таблоидах. Так себе перспектива. — Ты такой скучный, Маль. Шутливо шлепаю его по руке и смеюсь. Не позволяю себе задуматься о том, почему он не дал мне четкого ответа на вопрос, а предпочел свести все в шутку. Но я не хочу настаивать. Не сегодня точно. Маль натягивает на нас одеяло. Я уже представляю, как мы потом пожалеем, что сразу не пошли в душ, когда будем смывать с тел засохший акрил и прочие… жидкости. Но это будет завтра. А сейчас я хочу уснуть рядом с ним, ни о чем не думая и не беспокоясь. Прежде, чем провалиться в блаженную темноту, я чувствую, как Маль прижимается губами к моему уху. — Я никогда не смогу тебя ненавидеть, Вики, — тихо говорит он, называя меня не полным именем. Такая редкость. Мне хочется ему верить. И я бы с легкостью это сделала, забыла о первой встрече и списала его реакцию на удивление и шок. Однако потом много-много раз я замечала в его взгляде отстраненность и холод, пробирающий до костей. Возможно, сам он этого не хочет, но что-то в нем противится связи со мной. Маленькая затаенная частичка внутри него скалится и встает на дыбы, стоит мне оказаться рядом. Я лишь надеюсь, что когда-нибудь смогу заслужить и ее доверие.
