Маниакальный синдром

Лежать на животе, при этом вытягиваясь назад, чтобы обхватить ноги и сделать идеальное кольцо — это та еще задачка, которая усложняется котом, пристроившим свою мохнатую задницу мне на поясницу. Его шерсть щекочет обнаженную кожу, а тарахтящие звуки напрочь сбивают меня с серьезного настроя. Голос девушки, ведущей онлайн-занятие по пилатесу, перекрывается моим собственным смехом, когда Энакин вытягивается и самым наглым образом царапает когтями мою пятую точку.       — Ах ты, засранец, — возмущенно бурчу я, признавая свое поражение. Выпрямляюсь и пластом вытягиваюсь на коврике для йоги. Приятная боль растекается по мышцам, а в голове блаженная пустота. Я бы могла пролежать так целую вечность, наслаждаясь тем, как Энакин массирует мои бедра мягкими подушечками лапок, а успокаивающий голос девушки подобно теплому одеялу накрывает меня сверху, придавливая к полу. Но у дверного звонка свои планы. Громкий звук выталкивает меня из коматозного состояния. Приходится кое-как встать на чуть трясущихся ногах. Энакин возмущенно мявкает и спрыгивает, взмахнув своим пушистым хвостом, тем самым выразив всю степень недовольства. Иди-иди, злыдень, это тебе за все хорошее. За окнами уже поздний вечер. Тысячи ярких огней освещают оживленные улицы Нью-Йорка, разбавляя осеннюю серость. Я совсем расслабилась и даже не заметила, как пролетело время. Но в этом есть один существенный плюс: мне больше не нужно ждать человека, тоска по которому с каждым днем становится все сильнее. Его может не быть рядом со мной всего два часа, а я уже чувствую себя слишком одинокой и всеми брошенной. Это неправильно, зачатки слишком нездоровой привязанности, но пока терпимо. Я справлюсь. Открываю дверь и на несколько секунд замираю. Не знаю, почему так происходит каждый раз. Возможно, моему мозгу требуется время, чтобы справиться с дозой эндорфина, что каждый раз выплескивается в организм, стоит мне увидеть Маля. Это что-то неконтролируемое и никак от меня независящее. Я просто рада его видеть, и радость эта подобна волнам цунами, обрушивающимся на тихий прибрежный городок. Сносит под чистую, не оставляя и шанса.       — Привет, — растягиваю губы в широкой искренней улыбке и едва успеваю вздохнуть, когда Маль резко подается вперед и сгребает меня в объятия. Это тоже что-то необъяснимое — замечать, как он постепенно меняется. Как его холодность и привычная скованность рядом со мной уходят, уступая место чему-то более теплому и открытому. Я чувствую, нет — знаю, что он тоже рад меня видеть. Это проявляется во всем, начиная с рук, впивающихся мне в талию и сжимающих так крепко, словно я могу сбежать, и заканчивая теплым прикосновением губ, когда Маль целует меня в висок. Я прикрываю глаза и едва не мурчу от удовольствия, с удивительной четкостью понимая — я могла бы прожить так всю свою оставшуюся жизнь. Более того — я бы хотела этого. Встречать Маля вот так на пороге дома, обнимать его, целовать, спрашивать, как прошел день. Он мне, конечно, не ответит — никогда не отвечает, но я готова мириться с этими маленькими неидеальностями, если в общей сумме у нас все хорошо. Хорошо ведь?       — Все в порядке? — спрашиваю совсем тихо, пока мы заходим внутрь. Маль с щелчком закрывает дверь на замок, поворачивается и смотрит на меня, приподняв бровь. — Ты будто… обеспокоен чем-то.       — Не забивай голову. Он прижимает меня к себе и ведет в гостиную, прекрасно ориентируясь в моей квартире, как в собственной. А я продолжаю улыбаться, хотя вот сейчас, в эту секунду, мне хочется прокричать — я хочу забивать голову. Я хочу знать, что происходит в твоей жизни. Чем ты занят, чем обеспокоен, что тебя тревожит. Это действительно важно для меня, но ты просто не даешь мне и шанса позаботиться о тебе.       — Ты голоден? — окидываю его внимательным взглядом, пока он раздевается. Черное пальто классического кроя смотрится на нем восхитительно, обтягивая широкие плечи и ровным силуэтом опускаясь ниже колен. Любой другой в подобном длинном наряде смотрелся бы смешно, но рост Маля позволяет ему носить такую одежду и при этом смахивать не на дементора в балахоне, а на сексуального детектива из нуарных романов.       — Нет, но хочу кофе.       — Супер, я как раз купила медовый торт. Ездила сегодня в Брайтон-бич специально из-за их кондитерских. Нет, серьезно, русские кондитерские — это новая ступень эволюции, — непроизвольно облизываю губы, однако думаю вовсе не о сладостях. На Мале простой черный лонгслив, но вовсе не он привлекает мое внимание. Наплечная кобура — вот, что действительно выглядит горячо. Плотные ремни кожи крест-накрест пересекают широкую спину Маля, а когда он поворачивается, я замечаю ту самую штуку, из-за которой кобуру и носят. Чертовски опасную штуку с металлическим блеском. Не считая нашей первой встречи, я с тех пор так ни разу не увидела Маля в форме. Он будто нарочно скрывает от меня ту часть своей жизни, однако изредка позволяет себе завалиться домой в подобном виде, как сегодня. И я не могу понять, чего во мне больше — страха или восторга, когда я наблюдаю за тем, как он привычными движениями стягивает с себя кожаные ремни и складывает кобуру на столике. Говорит что-то и уходит в ванную вымыть руки, а я, как завороженная, продолжая стоять и пялиться на пистолет. Его рукоятка выглядывает из чехла, приковывая к себе внимание. До знакомства с Малем я видела огнестрельное оружие только в кино. В отличие от многих людей, предрасположенных к подобным азартным способам выплеснуть адреналин, у меня никогда не возникало желания пострелять даже в тире, где главным призом являются большие плюшевые медведи. Это то, что я намеренно всегда обходила стороной. Меня пугает все, из чего можно выстрелить, будь то маленький пистолет или огнемет. Это всегда сопровождается громкими звуками, разрывающими перепонки, агрессией, брызгами крови и чужими отнятыми жизнями. В рамках современного мира, когда не проходит ни дня без войн — масштабных или локальных, не имеет смысла, когда проливается кровь невинных людей, а множество детей остаются сиротами — я совершенно точно не хочу иметь никакого, даже косвенного отношения к оружию, способному причинять только боль. Что это значит для Маля? Что он чувствует каждый раз, когда ему приходится спускать курок? Ему грустно? Или он привык? Он испытывает удовлетворение, лишая жизни плохих людей? И если да, то как он решает — какой человек плохой, а какой хороший. Кто заслуживает жизни, а кто нет? Вопреки собственным мыслям и желанию бежать как можно дальше, я подхожу к столику и протягиваю руку, завороженно разглядывая оружие. Снова чувствую себя глупым мотыльком, наивно летящим на яркое пламя. Кончиками пальцев касаюсь рукоятки пистолета и вздрагиваю, как от укола. Холод металла обжигает, рассылает по руке мурашки, но я не убираю руку. Наоборот обхватываю покрепче и пытаюсь вытащить, но у меня не сразу получается. Приходится приложить усилия, чтобы пистолет наконец оказался в моей руке. На вес он гораздо тяжелее, чем кажется. Черный, с тремя засечками на стволе и без прочих опознавательных признаков. Я стараюсь ничего не нажимать и просто рассматриваю его, пытаясь понять, как такая маленькая вещица, с виду изящная и даже по-своему красивая, может причинять столько боли.       — Ты знала, что многие считают любопытство одним из смертных грехов? Я вскрикиваю и едва не подпрыгиваю на месте, чудом не уронив пистолет. Сердечный ритм за секунду разгоняется до скорости, здоровому человеку противопоказанной. Резко поворачиваюсь и тут же сталкиваюсь с насмешливым взглядом черных глаз.       — Тебе доставляет удовольствие пугать меня? — осипшим голосом произношу я, с трудом заставляя себя дышать, буквально насильно проталкивая воздух в легкие.       — Возможно, пока не решил, — Маль улыбается, и от этой улыбки по позвоночнику ползет предательская дрожь. Я непроизвольно отшатываюсь назад, когда он одним широким шагом преодолевает разделяющее нас расстояние. Бедром больно ударяюсь о край стола, но этот дискомфорт ничто по сравнению с тем иррациональным страхом, который я сейчас испытываю. Сама себе не могу объяснить, откуда он взялся. Я верю, что Маль ничего мне сделает, но в его взгляде мелькает едва уловимая эмоция, заставляющая меня усомниться.       — Это классический бельгийский файв-севен, — голос Маля опускается до уровня шепота, когда он аккуратно забирает пистолет из плена моих подрагивающих пальцев. В его руке оружие смотрится гораздо лучше и привычнее. — Очень удобный, компактный и хорош в бою. Я вздрагиваю, когда холод металла неожиданно касается моей ключицы. Очерчивает ее, оставляя на коже невидимый след, и плавно ползет ниже, задевая бретель спортивного топа. Хочу опустить взгляд, чтобы проследить за движением, но не могу. Глаза Маля впиваются в меня так требовательно, что я при всем желании не смогла бы прервать зрительный контакт.       — Объем боекомплекта двадцать патронов пятого калибра, — Маль наклоняется и губами задевает мое ухо. В противовес тому, как его теплое дыхание растекается по коже, пистолет скользит ниже, рассылая прохладу даже сквозь ткань. Задерживается аккурат напротив сердца, бьющегося так быстро и громко, что стук эхом отдается в ушах. — При правильном использовании пулей можно пробить сорок восемь слоев кевлара. Только представь, Виктория, одним выстрелом — человеческий череп насквозь. Я громко выдыхаю, когда гребаный файв-севен опускается вниз и задевает мой голый живот. Не вижу лицо Маля, но готова поклясться — он улыбается, наслаждаясь моим бессилием и беспомощностью. Чувствую себя глупой мышкой, угодившей в умело расставленную ловушку. А кот играется, наслаждается своей властью, не собираясь так быстро прерывать начатое.       — Зачем ты все это говоришь мне? — не узнаю собственный голос, настолько он хриплый. Из-за необъяснимого страха или еще более необъяснимого возбуждения, теплым комком собравшегося внизу живота — не могу понять. Мои нервы натянуты как струны, а в голове блаженная пустота, разбавляемая лишь яркими вспышками нейронов, когда Маль совершает очередное движение. Пальцами обхватывает мой подбородок и сжимает так, что почти больно. Но только почти. Надавливает, заставляя повернуть голову, и я послушно подчиняюсь, наслаждаясь этой внезапной игрой. Возможно, мышка слишком осмелела и поверила в свою неприкосновенность. Глупая, что с нее взять.       — Затем, что испытывать страх — это нормально до тех пор, пока он не мешает тебе трезво мыслить, — Маль касается большим пальцем моей нижней губы и слегка давит, заставляя приоткрыть рот. Дуло пистолета почти нежно скользит по шее, очерчивая следы укусов, которые Маль сам же накануне и оставил. — Страх вызван незнанием, но если ты обладаешь информацией, то можешь с ним бороться. Не представляю, как мне поможет бороться со страхом информация о том, что этим пистолетом можно прострелить мой череп насквозь. Однако я понимаю, о чем говорит Маль. И в благодарность за очередной урок обхватываю его палец губами, с удовольствием замечая, как на глубине обсидиановых глаз вспыхивает желание. Я мысленно улыбаюсь, понимая, что в этом раунде у нас ничья. Маль прав. Информация — это главный туз в рукаве, и тот, кто обладает ею, может выйти победителем из любой хватки. Прямо сейчас факты таковы — он может говорить и делать что угодно, но стоит мне улыбнуться, высунуть кончик языка и влажным движением облизать его палец, как чаша весов моментально склоняется на мою сторону. Рука Маля с зажатым в ней пистолетом опускается, но лишь затем, чтобы обвить кольцом мою талию и притянуть меня к крепкой груди. Поцелуй лишен какой-либо нежности, но мне этого сейчас и не надо. Я позволяю языку Маля грубо вбиваться в мой рот, получая удовольствие, и сама же прижимаюсь к нему ближе. Пальцами зарываюсь в короткие пряди угольно-черных волос и слегка оттягиваю, зная, что Малю это нравится.       — Стой-стой-стой, — мне приходится приложить максимум усилий, чтобы заставить себя отстраниться и прервать поцелуй. — Я знаю, чем это закончится, если мы сейчас не прекратим.       — И в чем проблема? — Маль усмехается. Засранец.       — Мы собирались посмотреть фильм. И поесть торт.       — Это можно отложить на завтра.       — Нет! Сначала фильм и торт, а потом… все остальное. Кое-как выпутываюсь из стальной хватки Маля и практически бегом устремляюсь на кухню, пока кое-кто не передумал и насильно не затащил меня в спальню. Не то чтобы я так сильно против, но… Никогда не думала, что скажу это, но больше, чем заниматься сексом с Малем, мне нравится просто проводить с ним время за чем-то несущественным и даже банальным. Совместный просмотр фильмов, готовка завтраков, разговоры ни о чем и обо всем одновременно, походы по магазинам. Это обыденные вещи, другим парам приевшиеся, а для меня желанные. В такие моменты я по-настоящему чувствую, что вселенная не ошиблась, когда связала двух диаметрально разных людей. Когда, вопреки ожиданиям, мы находим общий язык и комфортно проводим время вместе. Я не стану ему говорить, что заметила маленькое алое пятнышко на тыльной стороне его ладони до того, как он помыл руки. Я промолчу, как и делаю всегда, когда он приходит домой с ссадинами, синяками и брызгами чужой крови на одежде. Как правило, все эти отметины не увидишь, они находятся в труднодоступных местах, но ведь главное знать, куда смотреть? А еще знать, когда нужно промолчать. Я конченая эгоистка, если готова закрывать глаза на такое ради собственного иллюзорного счастья. Но я просто хочу проводить время с человеком, в которого влюблена. С мужчиной, один взгляд которого дает мне уверенность в завтрашнем дне, что лишено какой-либо логики, ведь завтрашнего дня может не быть с такой работой, как у Маля. Но я ему доверяю. Я хочу доверять и не задаю лишних вопросов. Так проще. Так легче. Когда-нибудь я об этом пожалею, но сейчас… Я просто раскладываю на низком столике тарелки с нарезанными кусками торта и чашки горячего ароматного кофе. Буквально падаю на диван и жмусь к теплому боку Маля, едва не заурчав от удовольствия, когда он приобнимает меня за плечи и притягивает к себе ближе. Маль едко комментирует выбор фильма, считая, что смотреть «Звездные войны» в миллионный раз — это почти моветон. Я же довольно улыбаюсь и затыкаю все его возмущения приличным куском торта, пока на экране Энакин во всей красе размахивает световым мечом и рубит бошки дроидам. Его мохнатый тезка сидит на диване рядом и тарахтит, как трактор.       — Абсолютно бессмысленное кино.       — Тихо, не мешай мне пускать слюни на молодого Хайдена Кристенсена. Когда-то он был жутко горяч, — вообще-то, я знаю этот фильм наизусть, как и остальные из бессмертной саги, и могу цитировать героев, но предпочитаю помалкивать, когда Энакин и Падме в очередной раз остаются наедине. Говорят друг другу какой-то романтичный и жутко клишированный бред, но… черт возьми, это же классика! Это круче, чем Ромео и Джульетта. И, если уж на то пошло, гораздо драматичнее Розы и Джека. Два часа пролетают незаметно, пока на не особо интересных моментах мы с Малем заполняем хронометраж поцелуями и беззлобными переругиваниями. Он называет меня сопливой фанаткой, я же кусаю его за плечо и ответственно заявляю, что он бесчувственный чурбан. Как, ну просто как можно не проникнуться такой историей любви? Это же буквально самое наглядное пособие по тому, как слететь с катушек, потеряв любовь всей своей жизни.       — И оно того стоило? — с явным скепсисом спрашивает Маль, брезгливо поморщившись, когда поджаренного Энакина с отрубленными руками и ногами загружают на страшного вида стол, где постепенно и превращают в Дарта Вейдера. Черный костюм, мрачная маска и знаменитое отмороженное дыхание, детям восьмидесятых годов прошлого века снящееся в кошмарах.       — Конечно, стоило! Он любил ее! — я возмущенно взмахиваю руками, чуть не сшибая за столика чашку. Хвостатый Энакин в ответ щурит свои желтые глаза-фонарики и недовольно фыркает.       — Поэтому пытался придушить? — Маль улыбается, получая явное удовольствие от моего разгневанного вида. В приступе злости и тотальной несправедливости я даже отодвигаюсь от него, но лишь затем, чтобы протянуть руку и тыкнуть в него пальцем.       — Ой, ты даже не пытаешься понять мотивы его поступков. Он решил, что она предала его, и обезумел. Он ведь так доверял ей, больше всех на свете.       — Напоминаю, что мы все еще говорим о Дарте Вейдере. Он вселенский говнюк, Виктория. И входит в десятку самых лучших «злодеев» кинематографа. В какие-то годы даже возглавлял ее, если мне не изменяет память, но об этом я говорить не буду. Лучше скрещу руки на груди и обиженно надую губы, демонстрируя Малю всю степень недовольства.       — Ради нее он был готов на все, — продолжаю упрямо гнуть свою линию.       — И часто ты занимаешься романтизацией злодеев? С тех пор, как встретила тебя. Сюрприз-сюрприз, я собиралась убегать и держаться от тебя как можно дальше, а теперь посмотри, где мы оказались — на моем диване в компании моего любимого фильма и моего любимого торта. Слишком много «моего любимого», да? Пора и тебя записать в эту категорию, зачем тянуть резину.       — Энакин не злодей. Он антагонист, а между этими понятиями есть большая разница.       — Неужели? И какая же? — Маль перестает улыбаться и теперь выглядит сосредоточенным.       — Злодей плохой сам по себе, ему это нравится. А антагонист был хорошим, но когда-то ему сделали очень больно. Мы все еще говорим о Дарте Вейдере, да? Пожалуйста, скажи, что мы просто обсуждаем фильм и спорим, как любая среднестатистическая парочка. Не смотри вот так внимательно, словно я открыла тебе тайны вселенной и сказала то, о чем ты сам не догадывался.       — Он убивал людей, — Маль склоняет голову на бок так, что пара темных прядей падает ему на лоб. Я протягиваю руку и легким движением убираю их, задевая смуглую теплую кожу.       — Я не говорю, что он идеальный, и не оправдываю его поступки. Просто… у него были причины стать таким. Маль молчит. И молчит долго. Титры фильма подходят к концу, я успеваю собрать грязные тарелки и чашки и отнести их на кухню, загрузив в посудомойку. А когда возвращаюсь, Маль все еще выглядит задумчивым.       — Тебе нравится спасать животных. Почему? — внезапный вопрос повисает в воздухе. Я растерянно хлопаю глазами, не понимая, чем вызвана такая смена темы.       — Так мне кажется, что я делаю мир немного лучше. Хотя понимаю, что мой вклад незначителен, но лучше мизерная помощь, чем вообще никакой, — отвечаю максимально честно.       — Но ты ешь мясо. Обычно фанатики, подобные тебе, вегетарианцы, а ты приходишь в ресторан и заказываешь стейк прожарки медиум рэйр, сочащийся кровью. Его слова звучат как самая настоящая насмешка и откровенное издевательство, однако взгляд остается серьезным и задумчивым. Я так удивлена, что не могу даже толком возмутиться. Только глупо открываю и закрываю рот, не зная, что ответить на такое абсурдное обвинение. Абсурдное, не будь оно озвучено Малем.       — Животные, которых выводят на фермах для массового убоя, и животные вымирающих видов, на которых охотятся браконьеры ради выгоды — это абсолютно разные вещи. Жизнь коровы не сравнима с жизнью снежных барсов, которых в природе осталось менее пяти тысяч особей. Это логично, Маль.       — Это цинизм и двойные стандарты, Виктория, — он отзеркаливает мой тон и смотрит так снисходительно, словно разговаривает с кромешно глупым человеком. — Обесценивание одной жизни для вознесения другой. Как ты решаешь, кому жить, а кому умирать? Вопрос, которым я мысленно задалась буквально пару часов назад, однако теперь, озвученный вслух Малем, он загоняет меня в тупик. Я непроизвольно отстраняюсь и вжимаюсь в противоположный угол дивана, чтобы между нами было как можно больше пространства. Прямо сейчас мне не совсем комфортно находиться рядом с Малем, пока он давит на меня и смотрит тяжелым пронзительным взглядом карих глаз. Я чувствую себя неуютно.       — Почему ты вообще спрашиваешь об этом? — хочу звучать уверенно, но получается только дрожащий шепот.       — Мне интересно твое мнение. Кто, по-твоему, заслуживает жизни?       — Прекрати.       — Ответь на вопрос.       — Прекрати, Маль.       — Просто ответь на гребаный вопрос, Уокер. Я подскакиваю с места, стоит последним словам слететь с его губ. Вся эта ситуация ужасно злит, потому что Маль разговаривает со мной, как с заключенной на допросе.       — Оставь меня в покое. Я не одна из твоих подчиненных. Ухожу в свою комнату, пока не сказала ничего лишнего. Маль не пытается меня остановить. Спустя несколько минут я слышу, как открывается и закрывается входная дверь. Он просто уходит, оставив недосказанность и острую горечь обиды на языке. Это наша первая ссора. Ну, или подобие ссоры. Больше мы к этой теме никогда не возвращаемся и делаем вид, что ничего не было. Мы, как дети, разбившие дорогую родительскую вазу, прячем осколки под ковер и надеемся, что там они останутся похороненными навечно. Но периодически, ловля на себе задумчивый взгляд Маля, я понимаю — он все еще ждет ответа. И когда-нибудь мне придется дать его.

***

Одним дождливым утром, проснувшись и потянувшись за телефоном, первое, что я вижу — непрочитанное сообщение от матери. Ребекка Уокер любезно сообщает мне, что ее добровольная ссылка в Чикаго подошла к концу и она возвращается в Нью-Йорк. Предлагает встретиться и вместе поужинать. Новости восхитительные, спасибо.

***

День рождения близнецов празднуем небольшой компанией в каком-то новом концептуальном ресторане, выбранном Бонтом. Он приводит с собой девушку — милую на вид азиатку, оказавшуюся приятной в общении. Хотя по тем взглядам, что периодически бросает на нее Маль, ему она явно не по душе. Дарю Бонту набор профессиональных кистей из каких-то редких пород дерева и колонкового волоса. Его глаза загораются искренним восторгом, и он обнимает меня так крепко, что почти больно. Взрослый уже, а радуется мелочам, как ребенок. Маль же с вежливой сдержанной улыбкой разглядывает свой подарок и благодарит меня поцелуем. Со стороны может показаться, что он вовсе не рад, но я замечаю, как потом весь вечер он украдкой смотрит на книгу, обмотанную скромным красным бантом. Потрепанный томик Стейнбека выглядит не очень презентабельно, но это редкое издание «О мышах и людях», подписанное еще самим автором при жизни. Такие вещи достать не легко, но вполне реально, если постараться. А я постаралась. И Малю нравится.

***

В конце ноября погода стоит отвратительная, однако даже снег и промозглый ветер не способны испортить мне настроение. Я праздную день рождения в кругу близких друзей и чувствую себя счастливой. Пожалуй, счастливее, чем когда-либо. У меня есть все, о чем я мечтала, пускай даже себе признаться не могла. На фотографиях я улыбаюсь и прижимаюсь к Малю, который обнимает меня привычным жестом. Когда мы возвращаемся домой и, наконец, остаемся наедине, он разворачивает меня лицом к зеркалу, аккуратно заправляет волосы назад и надевает на мою шею колье с россыпью бриллиантов. Даже скудного света луны достаточно, чтобы драгоценные камни переливались мириадами крошечных блестящих песчинок. Я восхищенно рассматриваю украшение, пока Маль медленно раздевает меня и оставляет абсолютно голой, не считая собственного подарка. Раньше я бы смутилась и постаралась прикрыться, однако теперь понимаю, что просто не хочу этого. Мне нравится наблюдать за ним. Смотреть, как в темных глазах с каждой секундой все больше разгорается желание, щедро посыпанное восхищением. Я вызываю у него такие эмоции. При виде меня он не может себя контролировать. И это… головокружительное чувство — подобие власти над таким человеком. Мы занимаемся сексом. Или любовью? Не знаю. Для себя я давно все решила, однако его душа — потемки. Но я рада, что он рядом со мной. Порой мне кажется, что я могла бы потеряться в этом чувстве, раствориться полностью. Окружающий мир перестает иметь значение, когда Маль обнимает меня. И в кольце его рук, прижимаясь спиной к мерно вздымающейся крепкой груди, я могла бы провести всю свою жизнь. Во всяком случае, мне хочется в это верить.

***

На Рождество впервые за последние годы я нарушаю традицию и не лечу в Сиэтл к отцу. Очень долго извиняюсь, но папа вовсе не злится. Он счастлив, что у меня появился человек, с которым я хочу проводить все свое время и встречать праздники. Я не расстраиваю папу и не говорю ему, что, по сути, провожу с Малем не так уж много времени. Он все чаще пропадает на работе, может сорваться внезапно посреди ночи куда-то, а утром вернуться уставшим и раздраженным. Я все еще не задаю вопросы, хотя, наверное, стоило бы. Эгоизм возводится до абсолюта, когда человек живет в пузыре идеальности. Не хочется делать ничего, что могло бы это разрушить. Маль дарит мне часы, которые выглядят так, что становится сразу понятно — стоят целое состояние. Он застегивает их на моем запястье с громким щелчком и смотрит вопросительно.       — Красиво, — тихо говорю, разглядывая изысканное украшение. — Но часы ведь дарят к разлуке?       — Я не суеверный. Да, я тоже. Еще год назад я не верила в связь соулмейтов и не могла даже представить, что незнакомый человек может вот так ворваться в мою жизнь и перевернуть ее с ног на голову.

***

С Ребеккой вижусь пару раз. И каждый такой случай исходит отнюдь не из моего желания. Она предлагает — я нехотя соглашаюсь. Проторчать в ее компании час пытке подобно, но я терплю. Она ведь все-таки моя мать. Мы пытаемся сохранить видимость семейных отношений, однако они давно поросли травой и покрылись пылью. Ребекка не интересуется моей личной жизнью, не лезет мне в душу и не качает права, как раньше. Зато я замечаю на ее безымянном пальце помолвочное кольцо. Святые небеса, кому так сильно не повезло? Если когда-нибудь в будущем она пригласит меня на свою свадьбу и попросит надеть милое розовое платьице подружки невесты, я точно пошлю ее к черту.

***

Время течет так быстро. Дни пролетают незаметно, складываются в недели, а затем и в месяцы. На смену зиме приходит долгожданный март. Нью-Йорк все еще засыпан снегом, который постепенно начинает таять, покрывая улицы города жирным слоем грязи и слякоти. Но и это скоро пройдет. Надо только немного потерпеть.

***

Я готовлю ужин. Получается уже гораздо лучше, по крайней мере, теперь я не сжигаю еду до состояния угля, да и удовольствия от процесса больше, чем было раньше. Маль в еде не привередливый, порой мне кажется, что если измельчить ему камень, посыпать специями и сверху накрыть листом салата, он и это съест без труда. Лишь бы чем-то забить желудок и получить необходимую порцию энергии. Базовые потребности для солдата, а у Маля военная муштра в крови.       — Привет! — здороваюсь громко, слыша, как он заходит. Раздевается в коридоре, возится по привычке с радостно скулящей Матильдой. Идиллия, мать ее, и когда мы успели стать такой образцовой парочкой? — Ты сегодня рано.       — Сам в шоке. Я поднимаю взгляд ровно в тот момент, когда он заходит на кухню, и застываю. Нож, которым я нарезала огурцы для салата, выскальзывает из руки и с громким звуком падает на пол. Маль стоит, плечом прислонившись к косяку двери, и смотрит на меня со странным скепсисом, словно ожидая моих дальнейших действий. А я не могу пошевелиться, продолжаю таращиться на глубокий кровоточащий порез на его лице. Он тянется от щеки до левого уха, обезображивая кожу. Крови не так много, но когда Маль улыбается, края раны расходятся и пара алых капель стекает до подбородка.       — Что… что произошло? — голос дрожит. Мне требуется максимум усилий, чтобы сдвинуться с места и на подкашивающихся ногах дойти до Маля. — Что это? Боже, что с тобой случилось?! Я и раньше замечала на нем последствия боевых операций, но они никогда не были настолько явными и не выглядели так плохо. У меня сердце замирает от одного взгляда на этот порез, уродующий красивое родное лицо. Протягиваю руку, но не рискую прикоснуться. Меня колотит так, что я боюсь пальцами задеть рану и сделать только хуже.       — Маль, не молчи, я прошу тебя. Что это? Почему ты пришел сюда, а не поехал сразу в больницу? Нужно зашить, нужно… не знаю, что-то сделать, пожалуйста. Как это случилось? Как ты… Слова срываются с губ бессвязным потоком, пока я сомнамбулой продолжаю торчать возле Маля, не понимая, что делать. Мне хочется помочь, но я не знаю, как. Никогда ни с чем подобным не сталкивалась, мой максимум — это разбитые в детстве колени при падении с велосипеда. А этот порез… его явно нанесли со знанием дела. Парой сантиметров выше, и лезвие могло задеть глаз.       — Почему ты молчишь? Скажи что-нибудь, — чувствую себя неуютно под пристальным взглядом темных глаз. Сейчас кажутся черными, но я точно знаю, что при дневном свете они насыщенного древесного оттенка.       — Ты раньше часто спрашивала, чем я занимаюсь на службе. А потом перестала. Почему? От звуков его голоса вздрагиваю и неосознанно отступаю назад, будто натолкнувшись на невидимую преграду. Он продолжает улыбаться, и в данной ситуации это пугает меня больше всего. Словно Маль знает то, что неизвестно мне.       — Ты все равно никогда не отвечал мне, — непроизвольно обхватываю руками себя за плечи. В квартире тепло, но меня начинает знобить. Я стою босиком на гладком мраморном полу, одетая в легкое платье. — Бонт рассказывал, что твою группу часто отправляют на обезвреживание особо опасных преступников, спасения заложников и все в таком духе.       — И тебя удовлетворила такая информация? — неуловимым для взгляда движением Маль подается вперед. — Ты ведь очень любопытная, Виктория, неужели тебе не было интересно, откуда у меня деньги на все это? — ленивым движением руки он очерчивает пространство вокруг себя. — Свои апартаменты, машина, дорогие шмотки, которые ты так любишь снимать с меня. Подарки для тебя, — его взгляд падает на мою руку. Вокруг запястья поблескивает браслет часов. — Все это стоит больших денег, которых простому военному не заработать. Нам платят хорошо, но недостаточно для подобной роскоши.       — Я не понимаю, почему ты говоришь мне все это сейчас, — я отступаю назад по мере того, как он подходит ко мне ближе. Поясницей упираюсь в край столешницы, больно впивающийся в кожу, стоит прижаться сильнее. — Маль, прекрати, пожалуйста, ты меня пугаешь. Мои слова заставляют его лениво дернуть бровью, но это вся реакция. Он не останавливается до тех пор, пока между нами не остается совсем крошечное расстояние. Достаточно вдохнуть полной грудью, чтобы задеть его. Обычно подобная близость только радует меня, но сейчас я чувствую лишь необъяснимый страх.       — Задай свой главный вопрос. В этот раз я обещаю ответить честно.       — Маль…       — Задай вопрос, Виктория, — он повышает голос, что делает очень редко. Я пытаюсь отодвинуться от него, но мне попросту некуда больше идти. Маль упирается одной рукой в столешницу, а вторую кладет мне на шею. Жест ласковый и почти интимный, его пальцы невесомо поглаживают мою кожу, заставляя покрыться ее предательскими мурашками.       — Чем ты занимаешься помимо работы?       — Убиваю людей. Его слова ударяют подобно пощечине. Они хлесткие и грубые, брошенные так небрежно, словно он вовсе только что не признался в подобном.       — Что… что ты такое говоришь? — мой голос срывается, звучит едва слышно. Я чувствую, как осознание начинает затапливать с головой, но мозг пока сопротивляется. Не желает мириться с правдой.       — Говорю, как есть. Я убиваю людей, и мне платят за это деньги, — его ладонь продолжает поглаживать мою шею, обхватывая ее подобно удавке. С каждым мгновением дышать все сложнее. — Если тебя утешит, как правило — это плохие люди. Нет, нет, нет. Это не может быть правдой. Может. Я не верю. Я не хочу верить! Ты ведь догадывалась? К чему этот спектакль сейчас? Ехидный голос подсознания озвучивает мои самые потаенные страхи. Но я все еще отказываюсь воспринимать происходящее. Я просто не могла влюбиться в убийцу.       — Ладно, я солгал тебе, — Маль продолжает улыбаться, и из раны на щеке вновь срываются капли крови. — На самом деле, платят мне не всегда. Иногда я делаю это ради удовольствия и собственного желания. Вспыхнувший огонек надежды гаснет, как свеча на ветру. Я продолжаю смотреть на Маля расширившимися от ужаса глазами, как олень в свете фар. А он гладит меня по щеке так, словно в следующую секунду не собирается испортить все.       — Открою тебе секрет, Вики, слушай очень внимательно, — он наклоняется ниже, горячим дыханием обжигая мое лицо. — Я собираюсь убить твою мать и получить от этого максимум удовольствия. Бум. Бум. Бум. Звук моего сердцебиения гонгом звучит в ушах. А Маль целует меня, невесомо касаясь распахнутых в ужасе губ, и улыбается.       — Я ведь предупреждал, что сделаю тебе больно.