Маниакальный синдром

«Ты слишком замкнут и окончательно потерял веру в людей. Ведь нельзя же, согласись, поместить всю свою привязанность в собаку». ©

«Мастер и Маргарита».

Он понял сразу — она станет проблемой. Когда девчонка нахально подала голос с пола, куда ее вежливо ткнули носом. Раздраженно дернула плечом, стоило одному из парней резко поднять ее. Маль, опустившись аккурат напротив нее, с любопытством разглядывал симпатичное точеное личико (ничего особенного, впрочем, таких по улицам сотни ходят) и ждал, когда она прекратит таращиться на его балаклаву и поднимет взгляд выше. На краю сознания запоздало мелькнула мысль — было в этой выскочке что-то смутно знакомое. Он совершенно точно видел ее где-то раньше, память на лица у него всегда была отменной, но… где? Она не позволила продолжить мысль. Вскинула подбородок и посмотрела ему в глаза с откровенным вызовом. Маль испытал почти физическое удовольствие, следя за тем, как все краски постепенно схлынули, превращая ее лицо в бледную маску с перекошенным выражением. И вся строптивость из взгляда мигом улетучилась, сменяясь паникой и шквалом отчаяния, затопившими светлую радужку. Не карие даже — медовые, липкие, как патока. В такие вляпаешься один раз и больше не вылезешь. Приклеивает намертво. Он не планировал встретить своего соулмейта вот… так. Он, откровенно говоря, в принципе надеялся, что его такая участь обойдет стороной, чтобы до конца жизни привязаться к какому-то незнакомому человеку. В сказки о вечной любви Маль не верил даже в детстве. В их однояйцевом монозиготном дуэте вся наивность и надежда отошли Бонту, чему Маль был крайне рад.       — Блядь. Кратко и лаконично, большего эта девчонка, без спросу ввалившаяся в его жизнь, не заслуживала. Она не перевернула его мир с ног на голову, она вдруг не стала центром личной вселенной, он не втрескался в нее с первого взгляда. Она, подобно пустой банке фанты, вдруг попалась ему под ноги. Маль мог наступить и раздавить, а мог молча перешагнуть и пойти дальше. Идеальный исход для всех, вносящий минимум изменений в его систему координат. Но, боги, как она была восхитительна в это мгновение, когда отчаяние и страх в ее взгляде сменились новой эмоцией. Типичной, ничем не прикрытой злостью, приправленной острыми пиками гнева. Маль мысленно хмыкнул, борясь с желанием протянуть руку и потрепать ее по голове, как взбесившегося питомца. Породистая свободолюбивая собака, которую посадили на цепь и сказали, что теперь это с ней навсегда. Забавная. Таких ломать всегда интереснее. Вот только… Маль начинал понимать, где мог видеть это лицо. Не его обладательницу лично, а максимально похожую. Некоторые родители слишком щедро делятся с отпрысками митохондриальной ДНК, передавая генное сходство. Девчонка так и осталась стоящей на коленях на холодном мраморном полу элитного гадюшника, а Маль, стянув балаклаву, жадно хватал губами душный воздух нагретых за день нью-йоркских улиц. Спустя час он знал о ней все, что можно достать в открытом доступе, не копая глубже необходимого. Виктория Джин Уокер, двадцать пять лет, Сиэтл и далее по списку. Маль быстро пролистывал данные, цепким взглядом выхватывая факты, заслуживающие внимания, но горькая на вкус правда была такова, что ничего выдающегося в девчонке не было. Ничего, кроме ее безусловного сходства с матерью. Личная жизнь Ребекки интересовала Маля так же, как проблемы перенаселения Китая. Он знал, что когда-то давно эта сука была замужем, но развелась и оставила нерадивого папашу с ребенком, когда тому было семь. Карьера и перспективы волновали ее больше, а материнский инстинкт этой дряни был напрочь атрофирован так же, как совесть и человеколюбие. Маль пролистывал фотографии девчонки, всматривался в черты лица, теперь уже намертво отпечатавшегося на сетчатке глаз, и пытался понять, что ему дальше делать. Впервые извилины мозга, которым он всю жизнь так гордился, отказали, передавая бразды правления чувствам. А их Маль старался избегать. Они, как показывали практика, не приносили ничего хорошего. И необоснованная злость, щедро посыпленная застарелой яростью и ненавистью, затуманивала разум, толкая на необдуманные поступки. Например, не теряя времени, поехать к девчонке домой, грубо схватить ее за волосы, выволочь на середину комнаты и вновь рывком поставить на колени. А затем, когда она заплачет, и предательская влага, как главный признак слабости, затопит ее медовые глаза, направить на нее камеру и сделать лучшую фотографию в мире. Маль не сомневался — извращенный мозг Ребекки непременно оценил бы всю иронию ситуации, в которой во всей парадигме случайностей соулмейтом ее дочери оказался именно он. Или же Маль мог действовать не так грубо, как обычно. Позволить себе быть деликатнее, осторожнее, чтобы не разбить с маху хрупкий фарфор, который напоминала ее кожа. На фоне кричащего красного платья Виктория казалась слишком бледной, такую сломать — как пальцами щелкнуть, если не рассчитать силы. Маль не умел быть обаятельным, не умел притворяться и выдавать себя за того, кем он не является. Но ради нее… ради нее он мог бы и постараться. Заслужить ее доверие, привязать к себе намертво стальными канатами, чтобы она вырваться не смогла и не убежала, когда придет время. Когда обман раскроется, и она поймет, что не имеет абсолютно никакого значения, кроме одного — рычаг давления на Ребекку. Но Маль продолжал рассматривать ее фотографии, которыми Виктория щедро делилась в соцсетях. Школьный выпускной, студенческие будни, дни рождения, Рождество, путешествия, вручение диплома — шапочка выпускника с желтой кисточкой смотрелась на ней забавно. Виктория всегда была окружена друзьями на снимках, иногда на них так же присутствовал ее отец, но ни разу, ни на одной фотографии рядом с ней не мелькнуло лицо Ребекки. Ее просто не существовало в жизни дочери. Пришлось признать очевидную вещь — для Ребекки собственный ребенок имел такое же значение, как и остальное население земного шара. То есть, ровно ноль целых и ноль десятых. И ничего с ней не произойдет, материнское сердце не дрогнет и не остановится, даже если по частям прислать ей тело Виктории. Такие твари ничего не чувствуют. А девчонка была абсолютно бесполезна. И Маль собирался игнорировать ее существование. …Пока через несколько дней не обнаружил себя стоящим посреди улицы и откровенно пялющимся на нее. Мигрень, мучающая его и мешающая нормально функционировать, внезапно прошла, оставив после себя шлейф спокойствия и восхитительный штиль в голове. Уокер поджимала губы, недовольно зыркала на него и всячески выражала свое возмущение, но топала рядом, пока они шли к забитой под завязку кафешке. Место нашлось сразу, а Виктория посмотрела на него, как на мессию, проложившего путь посреди толщи океана, и вдруг улыбнулась. Искренне так, по-настоящему. Маля не должно было это трогать, хоть как-то заботить, но он наблюдал за ней, пока она жевала свой дурацкий салат. Вставляла едкие комментарии, прихлебывала приторный кофе, наградила его крайне яростным взглядом, стоило только мельком упомянуть ее родство с окружным прокурором. Малю это начинало нравиться — выплясывать на ее нервной системе, дергать за тонкие нити и наслаждаться реакцией, которую она даже не считала нужным скрывать. Гнев и ненависть улеглись, привычно покрылись тонким слоем пыли, запрятанные глубоко на задворки сознания, откуда выхода не было. Теперь Виктория не вызывала в нем никаких чувств, кроме любопытства, да и то довольно малого. В ней не было ничего интересного, способного по-настоящему зацепить его. Маль плевать хотел на медленно загнивающую планету, а кроме как сеять добро и ратовать за спасение никому не всравшихся редких видов животных девчонка ничего не умела. Она была из тех, что костьми лягут за свою идею, даже если та обречена на провал. Про таких говорят — ради благой цели прыгнет голой задницей на ежа. При условии, конечно, что еж не пострадает. Это ведь важно — защищать всех сирых и убогих, всех беззащитных божьих тварей. Маль мог бы рассказать, что на самом деле творится за пределами идеального мирка, который она вокруг себя выстроила. Мог показать, как в двадцать первом веке люди все еще умирают от болезней, не в силах обеспечить себя лечением. Как дохнут в грязных подворотнях города, от голода или обоколовшись очередной химозной дрянью. Он мог поведать ей, сколько американских солдат своей кровью пропитали горячие пески афганских пустынь. Сколько таких же рьяных блюстителей мира и порядка, совсем еще юных, возвращались домой в цинковых гробах. Сколько детей, подростков и женщин каждый год умирает от домашнего насилия. Сколько людей становятся жертвами наркотиков и оружия, незаконно завезенного в страну. И практически в каждом пункте, под каждой кровью проведенной чертой могла стоять подпись ее драгоценной матери — главной блюстительницы законов и порядка. А вместе с ней и других высокопоставленных лиц, начиная с ее дружка сенатора Шепфера и заканчивая прочими, что мирно засыпали каждую ночь в своих кроватях, пока простые граждане их страны продолжали умирать за чужие идеалы и офшорные счета. Он мог бы ей рассказать, но не стал. Ни в первую встречу, ни во вторую, ни в последующие. Розовые очки бьются стеклами внутрь, а у Виктории, все-таки, глаза были красивые, чтобы вот так бездарно их портить. Пускай продолжает думать о спасении редких тушканчиков и долголетии секвой в национальном парке. Это важнее. Маль сидел на ее диване, в ее симпатично обставленной квартирке, гладил ее кота с тривиальным прозвищем «Энакин» и понимал, что «ее» становится слишком много. Она продолжала раздвигать дозволенные границы, пролезала внутрь и с максимальным комфортом обустраивалась, отвоевывая себе по дюйму пространства. А он даже не мог винить ее, потому что сам пришел. Это начинало раздражать. И шорты ее — отвратительно короткие — его бесили. И топ, который больше открывал, нежели скрывал. Но Виктория чувствовала себя спокойно в компании малознакомого мужика, который мог прийти в ее дом с довольно хреновыми намерениями. В ее мире подобным мыслям и подобной грязи места не было. Лишь на мгновение в медовых глазах мелькнул испуг, но быстро исчез, когда она сама полезла к нему. Начала трогать, горячей ладонью касаясь предплечий, плеч, шеи. Оседлала его бедра и поцеловала, не церемонясь. На вкус сладкая, как патока, но с оседающей на языке горечью. Потому что, в отличие от нее, не успело еще все начаться, а Маль уже знал, чем все закончится. Ее разбитым наивным сердечком и градом слез. Проклятиями в его адрес и вопросами, обращенными к небесам. За что они были так жестоки, почему связали вместе настолько диаметрально противоположных людей. Смирись, девочка, просто у суки-судьбы крайне хреновое чувство юмора. Маль ушел, хотя мог бы продолжить. Мог довести дело до конца и трахнуть ее прямо там на диване посреди уютной гостиной, от которой его откровенно тошнило. Грубо поиметь, до синяков-отметин на теле, чтобы на утро она проснулась и поняла — когда жизнь подсовывает тебе лимоны, ты не идешь и не делаешь себе гребаный лимонад. Нет, ты продолжаешь жрать эти лимоны, давишься ими и медленно подыхаешь от разъедающей нутро кислоты. Задание подвернулось под руку очень вовремя. Их с отрядом забросили в Венесуэлу. Ничего экстраординарного, три дня на подготовку, неделя на выполнение, три дня на возвращение и восстановление. Две недели пролетели быстро и незаметно, и Маль был искренне им благодарен за то, что на это время забыл об Уокер, как о чем-то несущественном. Именно такой она и должна была оставаться — несущественной. Совершенно ничего не значащей для него. Но стоило вернуться, отыскать ее в огромном муравейнике города и увидеть, как какой-то будущий покойник грубо тащит ее за собой, тормоза сорвало напрочь. Внутри проснулось нечто первобытное, доселе ему неизвестное — собственничество. Окрашенное в ярко-алый цвет, застилающий глаза. Малю стоило переломать все кости в теле этого клинического идиота, допустившего мысль о том, что может вот так просто к ней прикоснуться. Он должен был убить его и оставить кровоточащий труп на полу посреди коридора в назидание всем остальным. Но Уокер вдруг потянулась к нему, улыбнулась так радостно и доверчиво прижалась теплым боком. Словно действительно ждала его. Словно, черт бы ее побрал, действительно соскучилась по нему. Две гребаных недели. Четырнадцать дней вдали от нее, мгновенно обратившиеся несущественной пылью. Потому что теперь она была рядом. Пока он вез ее к себе, чего никогда раньше ни с одной девушкой не делал. Его дом — запретная территория. Но Уокер плевать хотела на правила, мирно посапывая рядом на его кровати. Бледная и изнеможенная, даже во сне с маленькой складкой между бровей. Маль обнимал ее, всю ночь прижимал к себе, безмолвно прося прощение за свое долгое отсутствие. Хотя нихрена он ей был не должен. Блядь. Когда все успело настолько запутаться? Когда она стала настолько важным приоритетом? Но Виктория не спрашивала разрешения. Она мило тискалась с его собакой, сидела на его, сука, кухне, в очередной раз ела свой дурацкий салат и выглядела крайне довольной жизнью. Пока не спросила, где он пропадал и почему не появлялся. Пока не ляпнула хрень, что сама виновата в том, что всякие животные домогаются женщин. Идиотка. Ему хотелось встряхнуть ее как следует, чтобы мозги на место встали, но вместо этого пришлось обнимать и успокаивать, пока соль ее слез стекала по его голому плечу. Малю полагалось сказать, что дальше у них все будет хорошо. Но он никогда не давал обещания, которые не мог сдержать. Виктория Уокер вихрем ворвалась в его жизнь. И теперь с этим приходилось мириться. Это было даже забавно — наблюдать за ее попытками соблазнения. То, как отчаянно и с каждым днем все активнее она пыталась ему понравиться, хотя природа все давным-давно сделала за нее, визуально вылепив женское тело таким образом, чтобы полностью удовлетворять предпочтениям Маля. Но Уокер, разумеется, этого не знала. Она каждый раз встречала его на пороге своей квартиры в этих вызывающих коротких шортах или же спортивных легинсах, обтягивающих длинные стройные ноги подобно второй коже. Виктория ненавязчиво наклонялась над столом, пока разливала чай, демонстрируя Малю восхитительные виды на декольте. Прижималась теплым боком, пока они сидели на диване и смотрели очередной фантастический фильм, выбранный из списка ее любимых. Осмелела и начала брать его за руку. Осторожно и аккуратно, будто дикое животное против шерсти гладила. Малю не было неприятно, но в первый раз он замер, пытаясь вспомнить, когда еще позволял посторонним людям вот так влезать в свое личное пространство. Очень. Очень давно. Ему стоило заподозрить неладное и сразу обрубить все на корню. Но он не мог даже представить, с какой скоростью контроль начнет выскальзывать из его рук, раз за разом наталкиваясь на стену очарования, что выстраивала вокруг себя Виктория. Она умела смеяться громко и искренне, умела радоваться простым мелочам. Красивая, но не вылепленная из пластика и перекроенная с нуля. Над правой бровью тонкой полупрозрачной черточкой светился шрам, оставшийся после падения с лестницы в возрасте четырех лет — она сама рассказывала. А из-за невовремя исправленного прикуса ее улыбка до сих пор получалась чуть кривоватой. И если присмотреться внимательно, на носу и под глазами можно даже разглядеть легкую россыпь веснушек. Однако все эти мелочи ее вовсе не портили, а делали по-настоящему очаровательной. Ну, вот, снова это дурацкое слово. Именно это происходило с Малем? Он был ею очарован? Поэтому поддался и не смог удержаться, когда увидел ее сидящей на полу в своей гостиной в окружении красок? Она настойчиво выводила ярко-желтые мазки на холсте, от усердия даже кончик языка высунув. А потом развернула картину, демонстрируя Малю букет огромных подсолнечников. Они смотрелись странно в полумраке комнаты, не вписывались в интерьер, вносили хаос и смуту. Впрочем, как и сама Виктория. Вики. Это было бы слишком легко — привыкнуть так ее называть и лишить себя удовольствия каждый раз замечать, как она кривится при звуках своего полного имени. Слишком легко — позволить себе потеряться в ней целиком и полностью. Раствориться в поцелуях и ее протяжных стонах. Рваными глотками вместе с кислородом втягивать ее сладковатых запах, лицом зарываться в изящный изгиб шеи, слизывать с гладкой кожи выступившую испарину. Опустить ее на кровать и смотреть, как охренительно горячо она смотрится на обсидианово-черном постельном белье, идеально с ним гармонируя. Словно там ей и самое место — в его кровати, в комнате, в его восприятии действительности. А действительность была такова, что Вики смотрела на него снизу вверх своими светло-карими глазами, растягивая опухшие от поцелуев губы вокруг его члена. Двигалась медленно, будто нарочно его провоцируя, острыми ноготками царапала бедра, когда он, намотав на кулак длинные пряди ее волос, начал давить, задавая темп. Она не сопротивлялась, наоборот выглядела радостной, словно сорвала джекпот. Малю лезли на ум фантазии и желания, слишком грязные, чтобы воплощать их в жизнь. Во всяком случае, прямо сейчас. С кем угодно, но только не с ней, когда она прижималась к нему, обхватив руками и ногами, стоило ему нависнуть над ней. Мелкая совсем, хрупкая даже — такую сломать легче простого. Во всех смыслах. Они трахались почти целомудренно, по идеальным лекалам женских любовных романов, в которых женщина после секса чувствует себя богиней и властительницей мира, а не разглядывает в отражении зеркала наливающиеся бордовым следы на своем теле. Маль не стал так с ней поступать. Она слишком доверчиво смотрела на него, а потом так же доверчиво подставила беззащитную спину, уснув в его руках. Одна. Большая. Проблема. Выплясывающая на его нервной системе и затрагивающая те струны души, о существовании которых Маль давно забыл. Виктория не умела готовить, но очень старалась и с каждым разом у нее получалось все лучше. Она гордо демонстрировала ему чуть подгоревшие панкейки на завтрак и неловко улыбалась, когда даже Матильда с фырканьем отворачивалась от предложенного шедевра кулинарии. Уокер любила носиться по его кухне, размахивая руками так, что едва не сшибала со всех поверхностей посуду. Размешивала соус в сковороде так активно, что брызги летели во все стороны, кляксами стекая по стене. А потом Виктория с особой тщательностью их вытирала, бубня себе под нос что-то про замороченных на чистоте перфекционистах. На совместных утренних пробежках она надрывалась и прикладывала столько усилий, точно собиралась выиграть марафон. Маль ей поддавался — разумеется. Иначе она умерла бы сразу там, растянувшись на влажной после дождя дорожке. По сравнению с его привычной скоростью, ее вялые попытки смахивали на черепаший шаг.       — Так не честно! Давай на равных! — возмущенно требовала она, поджимая губы и гордо вскидывая подбородок.       — Ты не сможешь.       — Смогу! — и уверенности в ее словах было столько, что это почти вызывало восхищение. Почти, потому что уже через две минуты в таком темпе она едва не заваливалась на бок и дышала так громко, что удивительно, как легкие свои не выплюнула. Пришлось нести ее на руках. Судя по ее довольной ухмылке, возможно в этом и заключался весь план. Манипулятор из нее был откровенно слабый, но каким-то чудесным образом она все равно каждый раз добивалась своего. Когда смотрела на него щенячьим взглядом, безмолвно умоляя пустить ее за руль McLaren‘а. Крайне хреновая затея, учитывая ее природную неуклюжесть и доли секунды, за который спорткар разгонялся до немыслимых скоростей. Но Маль шел на риск, как и всегда, поэтому был вынужден слушать ее восторженные крики и визги, пока она управляла автомобилем. Орала так, будто сидела за пультом космического корабля. Ненормальная. Самую малость чокнутая. И красивая. Даже когда бегала по квартире в спешке и чистила зубы на ходу, оставляя на щеке следы мятной пасты. Естественно, не вписалась в поворот и ударилась мизинцем, а потом еще десять минут ругалась и материлась на весь свет. Помощь принимала неохотно, но постепенно училась. Комплекс брошенного недолюбленного ребенка в ней проявлялся особенно ярко в моменты, когда Виктория пыталась показать всему миру — смотрите, как я могу. Я все умею. Я сама со всем справлюсь Я достойна лучшего, в том числе — любви. Любовь надо заслужить. Маль сомневался, что способен дать ей необходимое. Что это — любовь? Маль в нее не верил. Для него любовь закончилась давно вместе с истошными криками матери, позвонившей ему, чтобы сообщить о кончине отца. С ее слезами и безжизненным взглядом потухших глаз, когда она щекой прижималась к гладкой крышке деревянного гроба. Любовь ушла вместе с ее пульсом, пока Маль откачивал Анабель на холодном полу собственной ванной, а вокруг валялись пустые блистеры таблеток. Вот так умирает любовь — без фанфар и фейерверков. Без кинематографичных спецэффектов и выстланных лепестками роз ковровых дорожек. Она умирает тихо, грязно и очень клишировано. А зародиться не может вовсе, если в душе выженое пепелище. Но Маль мог дать ей внимание и подобие заботы. Мог дарить ей дорогие подарки, отводить ее в лучшие бутики города, самые престижные рестораны. Маль мог недоуменно смотреть, когда она, вернувшись с педикюра, показывала ногу и выглядела крайне расстроенной. Слишком глубоко обкорнали кутикулу, и теперь пальцы болели. И чего она ждала? Что он должен был сделать? Оказывается, пожалеть ее и сказать, что она Д`Артаньян, а все кругом сволочи. Но Маль жалеть не умел, поэтому только протянул ей шоколадное мороженое, накануне притащенное Бонтом. Справедливый обмен. Наверное. Танцевать он тоже не умел. Виктория выплясывала в гостиной, громко врубив инди-рок музыку. Матильда наворачивала круги возле ее ног и лаяла, создавая поистине раздражающую симфонию звуков. Но Уокер это не смущало, как и не смущал его предупреждающий взгляд, стоило ей двинуться к нему. Она схватила его за руку и нагло потащила за собой в центр комнаты. Продолжила вытанцовывать вокруг него, пока Маль задавался вопросом, почему вообще терпит всю ее придурь? Почему она вечно теряла заколки и резинки, и ему пришлось взять за привычку носить на запястье пару тонких черных жгутов? Почему, даже будучи раздраженным после миссии, проклиная весь мир, он не мог по-настоящему злиться на нее? Виктория смотрела с тревогой, а потом говорила или делала что-то, например — подходила сзади, лбом вжималась в спину и обнимала, руки на его животе складывая. Заключала в теплый кокон, надежно защищающий от всех проблем. И что-то в нем ломалось. Каждый раз шло паутиной трещин и грозилось развалиться на куски. Он не обманывался — знал, что полной идиллии в них недоотношениях никогда не будет. Бонт, стоило им остаться наедине, каждый раз осуждающе пялился и цокал языком. Бонту, откровенно говоря, хотелось втащить по смазливой физиономии, как в детстве, когда в корне был с ним не согласен. Ости же бросала на него многозначительные взгляды и лишь качала головой.       — Остановись.       — Нет.       — Остановись, пока не стало слишком поздно, Маль, — в ее словах осуждения не было, только дружеский совет. И в любой другой ситуации он, возможно, прислушался бы. Но не в этот раз. Маль ни на мгновение не забывал, кто находится рядом с ним. Виктория могла выглядеть совершенно иначе, могла отличаться от Ребекки во всем, начиная с цвета волос, глаз, прочих черт лица, но строптивость в поведении, одинаково поджатые в тонкую линию губы выдавали ее с потрохами. Взгляд цепкий и пронзительный, может показаться хорошей милой девочкой, если не знать ее достаточно близко. Она не была глупой, быстро сложила два и два и заподозрила неладное. Смотрела иногда так пристально, словно под кожу пролезть пыталась. Догадывалась, нутром чувствовала, что где-то пиздец зарыт, но истерик не закатывала и объяснений не требовала. Она слышала их разговор с Бонтом, она замечала их переглядки, но не спешила задавать вопросы. А жаль. Задай она правильные — Маль бы ей ответил. Но Вики не спросила. Ни разу. Она предпочла сделать вид, что все нормально. Все в гребаном порядке, и они вовсе не летят в адское пекло со скоростью тысяча миль в час. Малю хотелось заранее ее пожалеть — падение будет болезненными и переломает ей все кости. А потом он вспоминал мозги отца, разлетевшиеся по стенам, слезы матери и депрессию брата. И даже самое крошечное подобие жалости испарялось. Он не собирался делать ей больно намеренно, но понимал, что рано или поздно встанет перед выбором. И совсем не факт, что он сможет выбрать ее. Проблемы собирались в один огромный снежный ком и грозились обрушиться на него шквалом лавины. Крови на руках с каждым разом становилось все больше. Злость в груди закипала сильнее и раскаленным огнем светилась ярче. Ребекка Уокер спешно вернулась в город спустя несколько лет отсутствия. Виктория Уокер казалась раздраженной и обеспокоенной. Маль бы многое отдал, чтобы на минуту проникнуть в ее симпатичную головку и порыться как следует. Вытащить больше информации про Ребекку, нащупать слабые места, помимо гордыни, тщеславия и охуенно большой веры в свою безнаказанность. Врага нужно знать лучше, чем самого близкого друга. Только так можно одержать победу, а сопутствующие жертвы и ущерб… Что ж, лес рубят — щепки летят. Маль все еще чертовски мало знал о любви и считал это глупое чувство пережитком прошлого. Слабостью. Рудиментом, отпавшим за необходимостью. Но смотря на умиротворенное лицо Вики с подрагивающими во сне пушистыми ресницами и забавно сморщенным носом, аккуратно подцепив пальцами кудрявую прядь волос и заправив ей за ухо, мимолетно мазнув невесомым касанием по теплой щеке, Маль думал, что при других обстоятельствах он все же… ну, мог бы ее полюбить. Наверное. Если его сердце в принципе на такое способно. Все рано или поздно должно было закончиться. Подойти к своему логическому завершению с вполне закономерным итогом. Он возвращался домой, пылая от гнева. Чувствуя, как тиски ненависти вновь вонзаются куда-то под ребра и сжимают так крепко, что дышать невозможно. Щека кровила, но Маль не обращал внимания. Пропущенный удар противника волновал не так сильно, как двое его ребят, с которыми он прошел воду, огонь и трубы отменного дерьма, а теперь их трупы увозили с оружейного склада. Облава закончилась победой, добытой слишком высокой ценой. Маль поднимался на лифте, открывал дверь квартиры своими ключами и заходил внутрь с мыслью, что это даже будет любопытно — посмотреть на ее реакцию. Отследить, как в медовых глазах зарождается страх, постепенно сменяющийся ненавистью. Он не сомневался — это сладко-горчащее чувство не обойдет Викторию стороной. Она испугалась за него, в панике начала мельтешить и лепетать что-то нечленораздельное. Попыталась прикоснуться к кровоточащей щеке, но быстро одернула руку — не хотела причинять боль. Наивная, маленькая девочка, живущая в мире воздушных замков, которые вот-вот обвалятся ей на голову и придавят тяжелыми обломками. И как она тогда будет решать, кто злодей в ее истории, а кто антагонист? Сколько оправданий ей придется найти и выдумать? Маль начал говорить. Бросаться в нее словами, которые она не заслуживала. Или же заслуживала, но не из-за родства с Ребеккой, а потому, что долгие месяцы предпочла делать вид, что все нормально. Игнорировала проблему, которая росла, как гнойник, и, наконец, лопнула. Одежда, деньги, украшения, подаренные им, ничего не значили. Маль сделал бы для нее, что угодно, достал все, что она попросит и захочет. Он мог искупать ее в брендовом шмотье и с головы до ног обвешать драгоценностями. И абсолютно ничего не просить взамен, потому что она ничего ему не была должна. Малю просто нравилось замечать ее радостную улыбку, когда из бархатной коробки она доставала очередную безделушку. Но Виктория жила в квартире, подаренной ей матерью при переезде в Нью-Йорк. Ездила на машине, купленной Ребеккой для дочери в честь окончания университета. И ни разу не задалась вопросом, откуда у окружного прокурора такие деньги и возможности. Вики могла кривиться на любом упоминании Ребекки, могла с пеной у рта заявлять, насколько они с ней далеки друг к другу и какая огромная пропасть их разделяет. Но стоило Ребекке попытаться откупиться от нее материальными благами, щедро подсунутыми под нос вместо материнской любви — Вики не сопротивлялась. Принимала все молча и была вполне довольна своей жизнью. Маль медленно пересек разделяющее их расстояние, заставляя ее отступать назад, пока край стола не уперся ей в поясницу. И вот тогда, загнанная в угол и застигнутая врасплох, она впервые посмотрела на Маля так, как должна была давно — с откровенным страхом, припорошенным непониманием и удивлением. Словно для нее это было огромным открытием — осознать, что рядом с ней он тоже может быть таким.       — Задай свой главный вопрос. В этот раз я обещаю ответить честно.       — Маль…       — Задай вопрос, Виктория, — он повысил голос, намеренно добавляя в слова угрозу. Ему нравилось следить за тем, как зрачки ее охренительно красивых глаз бегали из стороны в сторону, пока Вики пыталась найти выход из ситуации. Собиралась отстраниться, но он не позволил. Положил ладонь ей на шею, не сжимая, но поглаживая пальцами.       — Чем ты занимаешься помимо работы?       — Убиваю людей. Проще, чем он думал. Слова слетели с губ легко, давно подготовленные и заждавшиеся своего часа. Маль улыбнулся, чувствуя, как пульс под его пальцами начинает колотиться так, словно Уокер пробежала марафон. Ее зрачки стали огромными, практически перекрывая медовую радужку. Он мог представить, что сейчас творится внутри ее черепной коробки. Как чувства и эмоции наслаиваются друг на друга, как здравомыслие орет громче всех, а глупая надежда пытается заткнуть всех несогласных. Это ведь не может быть правдой — ее соулмейт оказался убийцей, уму не постижимо! Почему именно ей так не повезло? В чем она виновата? Она ведь ничего плохого не сделала! Маль наклонился и скользнул пальцами к ее щеке. Погладил бархатистую нежную кожу, понимая, что с вероятностью до девяноста девяти процентов — это последний раз, когда он может так сделать. Больше Уокер так близко к себе его не подпустит. А он и сам не подойдет.       — Открою тебе секрет, Вики, слушай очень внимательно, — Маль прижался к ней практически вплотную, едва не задевая ее приоткрытые от страха губы. Дал себе одно крошечное мгновение, чтобы напоследок насладиться. — Я собираюсь убить твою мать и получить от этого максимум удовольствия. А еще сенатора, парочку министров и прочих моральных уродов, имеющих хотя бы косвенное отношение к разрушению его семьи. Но этого Вики знать не обязательно. Ей достаточно и крупиц той информации, что он дал. Маль не сдержался и поддался слабости. Он редко позволял себе подобное, но сейчас просто не мог иначе. Он поцеловал ее. Прижался к распахнутым в ужасе губам. И прошептал:       — Я ведь предупреждал, что сделаю тебе больно. Секунда на осознание, а затем маленькие сжатые кулаки ударили его в грудь и оттолкнули. Маль поддался, позволяя Вики стремительной вспышкой пронестись мимо него. Темные волосы взметнулись за поворотом, а после топот босых ног раздался в коридоре. Быстро завозился ключ в замке, входная дверь распахнулась, и Уокер выскочила наружу. Маль сделал глубокий вдох. Начал мысленно отсчитывать, давая ей время. Дойдя до отметки «десять», он развернулся и помчался следом. У Вики была фора, но дожидаться лифт она не стала и побежала вниз по лестнице. Гораздо быстрее, чем обычно, но все еще чертовски медленно, чтобы не быть пойманной. Маль догнал ее спустя три этажа, схватил за предплечье и рывком развернул так, что едва не вывихнул ей руку. И вот тогда Вики по-настоящему закричала.       — Отпусти меня! Отпусти! — она колотила его по груди и плечам, пыталась дотянуться до лица, собираясь ногтями расцарапать кожу в труху. — Убери руки, ублюдок! На ее крики могли высунуть носы любопытные соседи, но Малю было откровенно наплевать. Он развернул ее спиной к себе и сжал так, что Вики оказалась заперта в подобии тисков. Тогда в ход пошли зубы, впившиеся в Малю в запястье. Вау, она все еще была способна удивить его, надо же. И судя по тому, как сильно она сжимала зубы, в ее планы входило как минимум разодрать его руку в мясо.       — Угомонись, — хрипло сказал он, горячим дыханием обжигая ее ухо. Вики резко дернула головой, едва макушкой не заехав ему в подбородок.       — Отпусти! Не смей ко мне прикасаться! Убийца! Больной психопат! Ее крики становились громче, вырастая по экспоненте. Маль накрыл ладонью рот, извергающий тонну оскорблений, и надавил так, что Вики при всем желании теперь не могла выдавить ни слова. Она лишь беспомощно мычала и продолжала вырываться из крепкой хватки, голыми пятками оттаптывая носки его ботинок.       — Ничего нового я от тебя не услышу, можешь не стараться, Уокер, — прошипел он и развернулся так, чтобы Вики оказалась зажатой между ним и стеной лестничной площадки. Теперь в ее глазах полыхали костры ярости, способные испепелить все кругом. Отлично. Лучше так, чем снова видеть ее слезы — это не то, с чем Маль умел легко справляться.       — Сейчас я тебя отпущу, и можешь проваливать. Хочешь, хоть наряд полиции притащи с собой, мне плевать. Но сперва ответь: кем ты считаешь свою мать? Святым блюстителем порядка? Вики перестала дергаться. Вспышка удивления на ее лице была мимолетной, но достаточной — теперь Маль с чистой совестью мог ее отпустить. Потому что, зная ее природное упрямство и желание добиваться правды, он не сомневался — она выяснит все, что потребуется, и непременно сделает выводы. Он с трудом заставил себя разжать хватку и убрать руку. Отступил назад, давая ей больше пространства. Вики не стала медлить. Она сорвалась с места и босыми ступнями затопала по ступенькам лестницы, сбегая вниз. Как в таком виде она собирается добираться до своей машины — вопрос на миллион. Но Уокер всегда была девочкой толковой. Справится. Маль постоял так еще немного, позволяя адреналину схлынуть и окончательно раствориться в крови. Медленно поднялся обратно наверх и закрыл за собой дверь. Застыл посреди просторной комнаты. В квартире было абсолютно пусто и тихо, не считая шебуршащей в спальне Матильды. На кухне остался не доготовленный ужин. В ванной на полках стояли различные женские приблуды, скопившиеся за последние месяцы. А на стене в гостиной, выделяясь ярким пятном, висела картина с большими желтыми подсолнухами. Впервые за долгое время Маль ощутил на языке горечь бессилия.