Место, которое зовется домом

Достоевский равнодушно оглядывается по сторонам, когда ступает на последнюю ступень лестницы. Дождь на улице, кажется, стал ещё сильнее. Он тяжело вздыхает — небольшое помещение перед выходом на крышу всё ещё защищало его от холодных капель. Выходить и мокнуть в такую погоду, особенно зная, что возвращаться придется не в теплую комнату, не очень хотелось, однако знакомой макушки в поле зрения не наблюдалось. Фёдор мысленно проклинает такую погоду и, поправив излюбленную шапку, быстрым шагом выходит, невольно ёжась от обдавшего его холода и сырости. Ему хватает буквально одного поворота и нескольких шагов, чтобы пожалеть о том, что он вышел — его пропажа сидела буквально в нескольких метрах от него, на самом краю крыши. Хватило бы буквально пару негромких вопросов, чтобы Сигма откликнулся. Достоевский отпускает ещё один тяжёлый вздох и медленно, не произнеся ни слова, направляется к парню. Он, судя по всему, и вовсе не заметил, что к нему подошли, продолжая чинно восседать. Фëдор останавливается буквально в паре шагов от него, не смея подойти ближе, и, изогнув бровь, смотрит. Сигма, слегка запрокинув голову назад, подставил своё лицо дождю. Капли, падая на бледную, местами раненную кожу, быстро стекали по щекам и подбородку, перебирались на шею, впитываясь в одежду. В одежду, которая и так уже насквозь промокла, прилипая в некоторых к телу. Однако Сигме это какого-либо дискомфорта не доставляло. Напротив, он наслаждался ненастной погодой. Достоевский безмолвно усмехается приятному времяпровождению парня и отводит взгляд в сторону. Странно, но нарушать чужую идиллию совсем не хотелось, несмотря на то, что дождевая вода уже начала медленно стекать и по его волосам, не попавшие под шапку. Сигма медленно приоткрывает глаза. Его губы, чуть приоткрывшись, застывают в грустной, едва заметной улыбке. Он тихо усмехается, видимо, подытожив тем самым свои не самые весёлые — судя по его усталому выражению лица — раздумья. Поднимает руку чуть выше головы, словно прикрываясь от лучей солнца, и внимательно разглядывает покрасневшее от наручников запястье. Чуть выше едва виднелись уже пожелтевшие, почти зажившие синяки — результат не самой слабой хватки. Достоевский передергивает плечами, словно попытавшись отчего отпрянуть, и несильно машет головой, откидывая неожиданно полезшие в голову странные, такие... непривычные мысли. —Сильно болит? Сигма крупно вздрагивает, не ожидав услышать кого-то, и, прижав руку к груди, резко оборачивается. Судорожно смотрит на пришедшего, окидывая его испуганным, без всякого притворства взглядом. Фёдор, кратко кашлянув в кулак, на мгновение отводит глаза, но быстро возвращается к парню, мягко улыбнувшись. Сигма, поняв, что никакой опасности нет, лишь с облегчением выдыхает, и растерянно, с ноткой стеснения, улыбается в ответ, параллельно заправляя прядь мокрых волос за ухо. —Уже не так сильно.—он аккуратно выкладывает свою ладонь в протянутую ему руку, принимая помощь, и встает с насиженного места, которое практически сразу омывается дождём.—Спасибо. —Заболеешь.—коротко подытоживает Достоевский.—Весь до нитки промок, небось. Делать тебе нечего?—с некоторым укором добавляет он, ощупывая влажные рукава, поднимаясь всё выше к плечу. —Зато такое приятное ощущение легкости.—непринужденно пожимает плечами Сигма и складывает руки на груди, немного нахохлившись, когда рядом проносится поток ветра, обдавая холодком.—Как будто всю грязь той проклятой пустыни смыло.—неуверенно добавляет он, чуть улыбнувшись, и оглядывается на край крыши.—Ещё и место такое высокое. Здесь никто чужой и не достанет... Сигма вдруг широко распахивает глаза, почувствовав как что-то опустилось ему на голову, и поворачивается, удивленно смотря на Достоевского. Его рука — кажется, немного подрагивая — застывает в воздухе, пока он сам как-то растерянно смотрит чуть выше уровня чужой макушки, словно удивившись собственным действиям. Парень, не отрывая недоуменного взгляда от Фёдора, осторожно касается своей головы. Пальцы вдруг касаются чего-то мокрого, но по-прежнему мягкого, и только сейчас он отмечает, что из образа Достоевского пропала его излюбленная шапка. Сигма аккуратно поправляет вещь и отводит взгляд в сторону, смущённо пробормотав что-то по типу «не стоило». —Идём, иначе точно простынешь.—на мгновение дрогнувшим голосом, тихо бормочет Фёдор, накидывая плащ на окончательно продрогшего парня, и, аккуратно обхватив чужие плечи, несильно подталкивает его вперёд.

***

—Ты его на...—навстречу им из комнаты, по всей видимости, заслышав посторонние шаги, выходит Гоголь, однако буквально за мгновение выражение его лица кардинально меняется, и он останавливается, словно вкопанный.—...шёл?—немного ошарашенно оканчивает резко оборванную фразу он, удивленно смотря то на Фёдора, то на Сигму, который явно не оценил незапланированной встречи с ним. —Как видишь.—равнодушно отзывается Достоевский, пожимая плечами, и провожает взглядом прошмыгнувшего мимо парня, который, ни сказав ни слова, быстро скрывается за углом.—Нашёл... —И что это было?—как только в перпендикулярном коридоре негромко хлопает дверь, Гоголь, перебивая его, расплывается в предвкушающей улыбке, указывая рукой куда-то за спину, и смотрит на друга воодушевленным, выжидающим взглядом, оставляя его в легком замешательстве. —Я поговорю с ним, чтобы он начал контактировать с тобой.—выдержав паузу, великодушно предоставленную ему на раздумья, Фёдор решает вежливо проигнорировать не совсем «неуместный», как ему показалось, вопрос, и, прикрыв глаза, устало потирает переносицу.—И отнесись к этому... —Нет-нет-нет-нет.—спешно обрывает его Гоголь, размахивая руками возле его лица , тем самым пытаясь остановить начинающийся монолог.—Я не про это, я совсем про другое. Твоя шапка, это же... Понимаю, там плащ, но... Ты никогда не...—Николай, оборвав так и не сложившееся воедино предложение, осекается, словно подбирая нужные слова, и, видимо, наконец сделав это, звонко щелкает пальцами.—Ты ведь сказал, что надо втереться в доверие, однако, на мой взгляд, ты прилагаешь к этому... слишком много усилий.—мгновенно став серьезным, тихо, так чтобы только друг смог его услышать, спокойно произносит он и также резко замолкает, терпеливо ожидая ответа. Достоевскому это не нравится, однако виду он старается не подавать, сохраняя прежнее выражение лица. Слова Гоголя бьют точно в цель, в какой-то степени отрезвляя его. Он ведь не дурак — прекрасно понимает, что у него, как и у любого человека есть такая слабость, как чувства — поэтому биться в томных раздумьях, по типу «что это со мной?», и «почему моё сердце бьется так быстро?», он не собирается. Некоторые из этих чувств, как подсказывает холодный, расчётливый разум, необходимо пресекать на корню. Достоевский невольно сжимает зубы. Они помешают плану. Они помешают ему. —Ты прав.—спустя довольно затянувшуюся паузу, наконец выдает Фёдор, возвращая свою привычную маску полнейшего спокойствия и равнодушия, и зачёсывает мокрые волосы назад.—Я поговорю с ним. И начну понемногу вводить в курс дела. Через несколько дней. Пусть немного привыкнет, а там уже можно будет бить по расслабившейся в безопасности психике.—задумчиво произносит он, обхватив лицо большим и указательным пальцами, и не дожидаясь от Коли ни ответа, ни какого-либо одобрения, проходит мимо него, заворачивая туда же, куда и Сигма пару минут назад. —Вот и славненько.—кивает ему Гоголь, провожая друга косым взглядом, и, как только тот пропадает из поля зрения, направляется обратно в комнату, где его всё ещё ожидал Брэм и незаконченная партия в шахматы.

***

—Чёрт. Достоевский несильно ударяется лбом в шероховатый косяк двери и болезненно жмурится, медленно водя головой из стороны в сторону. Он уже минут пять мнется возле этой проклятой двери и не может ни спокойно войти, ни даже банально постучать. Что он собрался сделать? Поговорить? О чём? О его неожиданно пробудившихся слабостях? Прекрасная тема для обсуждения с виновником этого пробуждения. Кулаки невольно сжимаются. Избавиться от него, пока не поздно? Но он уже внесён в основной план, тогда придется полностью менять некоторые моменты. Да и... Фёдор прикрывает глаза и тяжело вздыхает — сможет ли он сейчас убить его? Позволит ли так называемая слабость коснуться его, активировав дар? —Угораздило же... Достоевский быстро поднимает руку и несколько раз рвано ударяет по деревянной поверхности двери. Теперь отступать точно некуда. Где-то в глубине души просыпается немой укор к себе за столь поспешные действия, однако он успешно его глушит, как и остальные, пока ненужные чувства. Успешно слишком громко сказано. Копошение за дверью резко прекращается, однако не проходит и десятка секунд, как внезапная тишина прерывается спешными, приближающимися шагами. Достоевский успевает глубоко вздохнуть и более-менее успокоиться, прежде чем дверь с тихим скрипом приоткроется. —Пустишь?—Фёдор мысленно недовольно фыркает: сейчас он и не вспомнит, когда последний раз спрашивал разрешения прежде чем куда-либо войти. —Да, конечно, проходи.—Сигма, с опаской заглянув «гостю» за спину, отходит в сторону, пропуская его в комнату.—Если ты за вещами, то я принесу их, как только они высохнут.—махнув куда-то в сторону, где на стульях был растянут темный плащ, произносит он и тянется за тряпицей: импровизированным полотенцем. —Не совсем. Надо обсудить некоторые детали. Я для этого тебя искал.—с нарочитым холодом в голосе проговаривает Достоевский и окидывает помещение взглядом, откидывая навязчивую мысль о том, что Сигма вряд ли мечтал о таком «доме». —Я тоже собирался сказать тебе одну вещь. —Прекрасно, тогда я начну.—согласно кивает Фёдор.—Прежде всего это о Гх... Шорох.