Помоги мне

Слезы застыли, глаза красные, будто бы я не спала несколько дней или плакала также а несколько дней. Я останавливаюсь на лестничной клетке, прикрывая глаза рукой, чтоб никто не видел моё состояние сейчас. Я шумно всхлипываю, плечи дрожат как и голос – хриплый до ужаса. Я сажусь на верхнюю и ближнюю ступень, обнимая колени, прижимая их к груди и утыкаясь лицом в них. Джинсовая ткань постепенно промокает, становясь более тёмной по потрошение к основному цвету. Дрожащими руками я расстегиваю рюкзак, вынимая оттуда пачку сигарет и зажигалку. Зажав одну сигарету меж зубов, я на ощупь поджигаю её. Перед глазами муть: слезы дают о себе знать и закрывают собой весь обзор. Моргая несколько раз, я пытаюсь отогнать солёные слезы. Пытаюсь нормально закурить, но ничего не выходит: руки дрожат, как и губы, из-за обиды слезы накатывают вновь. Делаю затяжку и вдруг неожиданно закашливаюсь. Казалось, что уже весь подъезд возненавидел меня за этот душераздирающий громкий кашель. Откидываю пачку в сторону, а та в свою очередь скользит по полу, подкатываясь к чьей-то двери. Я яро тру ладонями глаза, ощущая через тонкое веко яблоко глаза. Ресницы слипаются между собой, создавая неприятное ощущение. Вот-вот и я сорвусь. И я сорвалась. Сидя на ступени, я начинаю рыдать, рыдать в голос. Многие кто живёт около лестницы наверняка услышали моё нытьё, но никто бы не подошёл, ведь никому на этом этаже это не надо. Жалеть какую-то плаксу, распластавшуюся на лестнице, не позор ли? Проявить жалость и сострадание к никчемному человеку – позо-ор, гордыню свою потерять, остаться гордым в своём понимании и отрицательным персонажем для других таких же персонажей, как и он сам. Проявить свою жалость к незнакомому тебе человеку – ёбаный признак слабости! Этот чëртов Виталик, которого отпустил тот гондон полицай, испортил снова всю мою жизнь. Этот чëртов полицай Игорь Якубович, блядский гондон, который даже в карты не умеет играть и тоже, сука, за компанию! Этот вообще незнамо откуда взявшийся Глеб Глебович Лебедев, который выпивал вместе с «матерью» и... А ведь он та ни в чем не виноват, но злость берёт вверх и он тоже становится крайним. Успокоившись, опять срываюсь, но уже бегу в неизвестном направлении, лишь понимая, что сейчас я на лестнице и один неверный шаг – я полечу вниз и точно сверну себе что-нибудь. Я бегу не разбирая пути, быстро переставляя ноги на ступени, которые казалось, не заканчивались ни на миллиметр. Уже поздно что-либо осознавать, например то, что рюкзак за которым я шла, я оставила на лестнице и вероятность того, что его заберут мала. Чёрная дверь. Глазок. Табличка с номером «51». Блять. Я прибежала к Олесе Дмитриевне. Раз, два, три, четыре, сколько я ещё буду стучать, чтобы она мне открыла?! – Кристина?.. – передо мной открывается дверь и на пороге стоит напуганная Олеся Дмитриевна. – почему ты плачешь? Что стряслось?! – можно переночевать у вас? – слезы не перестают идти. Я шёпотом добавляю, – помоги мне, прошу... Мой голос стал хриплым, сиплым до ужаса и иногда подрагивающим. Несколько секунд мы стоим не шевелясь, смотрим друг другу в глаза. В моих глазах – боль, в её же – беспокойство, жалость, сожаление и всё это смешалось во едино. Она молчит, но неожиданно берет меня за запястье и непозволительно резко тянет на себя. Я останавливаюсь рядом со старшей, а она тем временем, прикрыв входную дверь, прижимает меня к себе, заключая в нежные с небольшим напором объятия. – всё хорошо, успокойся, это не стоит твоих слез, Кристина, слышишь, успокойся. – шепчет мне Олеся Дмитриевна на ухо, гладя по спине. Боль, обида, злость смешались во едино со спокойностью, трепетной улыбчивостью, добротой, которую я получала сейчас. Всё это смешалось во едино, да я говорила это, но я повторюсь. Шумно шмыгнув носом, я утыкаюсь женщине в грудь, уж слишком мала для её плеча. Я с новой силой, словно боясь её потерять, обхватываю её тело руками, только сильнее прижимая к себе. На мгновенье она поднимает руки вверх: понимаю я это тогда, когда не чувствую теплоты движений у себя на спине. – оу, детка, что произошло за этот короткий промежуток времени? – ее голос мягок и нежен, Олеся Дмитриевна понимает моё положение. – д-детка? – это слово особо запоминается мне и напористо въедается в черепную коробку. – тебе не нравится? – нравится, просто... – ну и хорошо. – медленными маленькими шажками мы подошли к дивану в зале, после чего я отпрянула от Олеси и та, присев, похлопала по дивану около себя. Я присела рядом. Олеся Дмитриевна же в свою очередь аккуратно приобняла меня за плечи, притянув к себе ближе. Я склонила голову вниз, из-за чего короткие до плеч волосы вишневого цвета потянулись вниз, складывая ощущение падения. – готова говорить? – полушëпотом спрашивает у меня рыжая, поворачивая голову к моему лицу. – готова. – с глубоким вздохом, произношу я. – рассказывай. – ну... Я сильно поссорилась с м-мам-мой, ведь за время моего отсутствия в квартире она устроила пьянку, на которой объявилась информация об отношениях между ней и ещё одним мужиком. – голос подрагивал, но сейчас я более-менее успокоилась. Женщина молчала несколько минут, некоторое время смотря на меня неоднозначным, оценивающим взглядом. Она глянула на настенные часы, что были стеклянные с серебристыми блёстками по краям, стрелки которых показывали уже далеко за восемь вечера. – ты просилась переночевать... Раз уж тут такое дело, то оставайся. Я же напишу твоей мате... – не надо, то есть не стоит! – возразила я, шмыгнул носом, пытаясь отогнать слезы. – она всё равно вам не ответит, да и к тому же мы с ней поссорились. – ... Тогда я предупрежу Николь Абрамовну, что ты у меня. – немного помолчав, выдала завуч. Я лишь согласно кивнула. Рюкзак. А ведь я про него забыла, но оценив ситуацию и предположив то, что велика вероятность встретить новоприбывшие жильцов нашей скромной квартирки. Я решила остаться у Олеси Дмитриевны, не проронив ни слова о рюкзаке. Мама, почему ты так со мной? Что я сделала не то? Разве я не достойна этой жизни? Разве, ты не достойна этой жизни? Разве я совершила какую-то ошибку? Или просто, ты меня не любишь? Прошу, ответь, пожалуйста, Не забывай меня, не бей меня. Внезапно возникшие в голове строчки, что складывались в своеобразный белый стих, я напечатала у себя в заметках под пристальный взгляд старшей. – ты ела сегодня хоть что-то? – вопрос застал меня врасплох, ведь вспоминая весь день, понимаю, что несуразный сбитый режим питания даёт о себе знать, ведь с момента прихода домой из школы, я смогла осилить только предоставленный мне чай и пачку сухарей. – да. Макароны. – нагло вру я в лицо учителю. Олеся Дмитриевна пронизывающе до косточек, смотрит на меня, после чего шумно вздохнув, кивает. – хорошо, верю. Эх... – она прикрывает глаза, лëгко откинувшись на спинку дивана, устраивая руки на животе. Мы сидим ничего не делая несколько минут, после чего рыжеволосая трет глаза, сгоняя внезапный сон и муть перед ними. Она смотрит на меня, а затем внезапно выпрямившись, тянет меня к себе, укладывая мою голову к себе на колени. От неожиданности я замираю, боясь что-либо предпринять. Олеся Дмитриевна медленно перебирает короткие локоны, зарываясь в волосы руками, отчего по коже бегают мурашки. Она водит пальцами легко, еле касаясь подушечками пальцев кожи. Замечаю, что женщина смотрит вперёд, куда-то на стену, то ли в окно. Медленно перебирает волосы, то заправляя их мне за ухо, то наматывая их себе на палец. Я смотрю на неё, после беру свой телефон и смотрю тик ток, где мне попадаются разные видео, по типу известного на данный момент мультика «Удивительный Цифровой цирк» (отсылка). Листаю ленту я с безразличием, но залипаю на каких-нибудь историях и иногда улыбаюсь, видя смешное видео. В какой-то момент я решаюсь включить камеру, которая по-началу тупит, но потом фокусируется и я делаю первое фото на память, где изображена Олеся Дмитриевна, которая перебирала мои волосы. Видео делать я не решаюсь, убираю телефон в сторонку, поворачивая голову на бок. Минута, меньше, но не больше и меня аккуратно берут за подбородок и поворачивают голову прямо. Перед собой я вижу Олесю, склонившуюся надо мной. – Олеся Дмитриевна? Что... Я не успеваю договорить, как она быстро наклоняется ниже, соприкасаясь своими мягкими губами с моими. Я широко распахиваются глаза, её действия, этот поцелуй, всё это шокирует меня. Её губы мягкие, нежные и также нежно она целует меня. Моё дыхание сбивается то ли от волнения, то ли от смущения. Хотя поцелуй длится недолго: всего лишь пару секунд. Она отпрянула от меня, ласково смотря и нежно улыбаясь, после погладила по голове что-то шепча неразборчивое. Я осталась смущена, мои щеки пылали красным.