Дотла

Солнце безбожно слепит глаза, но нагретому ее лучами воздуху ещё не время превращаться в раскалённый. Юнги чуть прищуривается, лениво разглядывая танцующие блики на тёмных волосах. Чимин встряхивает ими, позволяя ветру подхватить блестящие локоны и выгибает великолепную шею, напоминая собой прекрасного лебедя. Если бы Юнги назвал его так, Чимин бы только обозлился от подобного сравнения. Он упрямо не признает, что навевает собой всё самое изящное, что только существует в мире, не замечает своих плавных движений и легкой поступи. Но не только это притягивает Юнги, в своё время он охотно сломал свои принципы о чужой несгибаемый характер. Просто кладезь из противоречий, но как же в нём всё гармонично. Ранние часы всегда протекают медленнее, позволяя растворяться в редкой тишине. Это заметно, если живёшь подальше от шумного центра. Прикрыв глаза, Чимин наслаждается комфортным, ещё не разогретым дневным солнцем, утренним воздухом. — Остаётся меньше полугода, — произносит Чимин, и мечтательная улыбка на мягких губах вновь ускоряет пульс Юнги. Чимин всегда отсчитывает дни, но привычные слова отчего-то вызывают тяжесть на душе и неприятно отрезвляют. — Какая разница, — немного нервно отзывается Юнги, нехотя отворачиваясь и ложась спиной прямо на траву, — незачем торопить время. — Тебе легко говорить, — морщит нос Чимин, — жить одним днём бывает невыносимо. Ещё и отец нашёл тебе невесту. На секунду сердце колет тревога, но Юнги не придает этому значения. Идже? Какая глупость из-за неё переживать. Чимин укладывается рядом и слегка вздрагивает от прохлады, тянущейся с земли. Поворачивает голову и натыкается на нежный зовущий взгляд. — Бабушки ведь ещё нет, — напоминает Юнги, и кивком головы зовет в свои объятия. Его ладони зудят от желания коснуться и прижать к себе. Видимо, Чимин разделяет его приятные мысли. Сначала он вскидывает голову, и быстро осмотревшись вокруг, нависает над чужим лицом. Чимин оглядывает любимое лицо, будто запоминает черты, и тянется к губам. Быстрый, короткий, но не менее сладкий поцелуй невесомо ложится на улыбающиеся губы. Юнги тянет руку к крепкой шее и с удивлением ощущает, как что-то слегка холодит ему кожу. Тонкая цепь выскальзывает из-под футболки Чимина, и золотое сияние обручального кольца на миг обжигает глаза. Контраст крошечных серебряных звеньев и более объёмного желтого золота моментально вырывают Юнги из состояния мнимого покоя. — Ты снова носишь кольцо матери вместо подвески? — спрашивает Юнги, гулко и тяжело сглатывая ком страха. — Что? — Чимин сильно теряется, и машинально хватается за украшение, — о чём ты? Я его никогда не снимал. Юнги забывает глотнуть воздуха, и только спустя несколько секунд судорожно выдыхает свой кошмар наяву. Он будто срывается вниз со скалы, не чувствуя больше опоры под собой. Сердце бесполезным куском ухает в пропасть. Это всё не по-настоящему. Чертова иллюзия. Кольцо. «Ты снял его полгода назад, свет мой. Устав ждать, что твоя мать вернётся домой, в сердцах сорвал украшение с цепи и больше никогда не носил его с собой. Я помню, как ты задыхался от слёз, навсегда прощаясь со своими надеждами. Я держал тебя в руках и, прижимая к груди, чувствовал себя бесполезным, потому что никак не мог облегчить твоё личное горе. В тот день я возненавидел эту женщину, что так жестоко разбила сердце собственному сыну». Идже. «Ещё полгода назад ты не знал о её существовании». Судьба нагло усмехается в лицо, дразнит призрачным присутствием любимого и напоминает о потере. Пережить это дважды – невероятно болезненная пытка, после которой не выживают. Невозможно… Юнги задыхается, хватаясь за чужие плечи, в надежде, что удержится во сне, ибо, что для него теперь реальность? Нечто пугающе-пустое, что-то гораздо страшнее одиночества. Паника и вынужденное осознание разрывают на части, пока плод его больного воображения смотрит на него, совсем как настоящий. Едва ли над ним кто-то сжалился свыше, подарив возможность попрощаться, это скорее, изощренное наказание за все его грехи и гордыню. Дрожащими пальцами обхватывает милое сердцу лицо, обводит ими контур губ и в последний раз тонет в глазах. Не позволяет разорвать зрительный контакт, пока силуэт не начинает блекнуть. Юнги зовёт его, распадаясь на атомы. Из него будто кусками вырывают душу, жестоко и зло. Его мальчик испуганно хлопает ресницами, и эта искренность прошибает новой болевой волной. Чимин чуть морщится от силы ладоней, продолжающие давить на него, оставляя синяки. Почему ты такой реальный? — Не исчезай, пожалуйста, — хрипит в агонии Юнги, сквозь душащие горло слёзы, — я не смогу без тебя. Всё… всё бессмысленно. Зачем мне жить без тебя? — Юнги, отпусти, — жалобно отзывается любимый образ, — что с тобой? Мне больно. — Останься со мной, — срывающимся голосом продолжает просить парень, и лицо его мальчика продолжает плыть, всё больше превращаясь в неясные пятна, пока не исчезает совсем. Руки обнимают пустоту, а скорбь, напротив, сжимает в тисках, обещая никогда не оставлять. Неважно, где тебя настигнут ее касания, что во сне, что наяву, одинаково прочувствуешь боль утраты в полной мере. Сознание балансирует в двух измерениях, оказывает сопротивление, но Юнги уже не спит. Обоняние чувствует запах дома, что почти ему ненавистен. —… Юнги! — Юнги с болезненной безысходностью узнает голос матери, — очнись. Не пугай меня, Боже… Распахивает глаза, полные мук и непринятия. Он действительно лежит в своей комнате, в своём доме, а запах солнца и пряной кожи Чимина больше не слышит в прохладном воздухе. Окна чуть приоткрыты, и по помещению гуляет сквозняк, напоминая тот самый ветерок из сна. Как бы он хотел поменять реальность на воображение и вернуться назад. — Нет, — выстанывает Юнги, пряча лицо в ладонях, пока горит каждое мгновение в том пожаре вместе с Чимином. Реальность ещё никогда так не убивала своей неминуемостью. Он хотел бы оттянуть этот момент до бесконечности, лишь бы ни за что не возвращаться. Госпожа Мин старательно отгоняет тревогу, с раздражением осознавая, что сыну не полегчает в ближайшее время, и он продолжает упрямо разрушать себя. Новость о смерти Пак Чимина настигла ее дома, когда водитель приволок Юнги на себе. Мари хотела отвезти сына прямиком в больницу, потому что с трудом узнавала его. Женщина понимала с самого начала, что у Юнги всё равно не было бы ни единого шанса на будущее с тем мальчишкой. Она собирается с духом, чтобы покинуть комнату, видя, что не нужна сыну для утешения. Ничто сейчас не облегчит его горе. Мари не успевает встать, как Юнги, глуша в себе очередной стон, с трудом поднимается на ноги. Он сбрасывает с себя плед, и пошатываясь, направляется к двери. Его взгляд все ещё расфокусирован, но сверкает холодной решимостью. Мать едва успевает ухватиться за рукав сына. — Ты куда? Тебе нельзя выходить в таком состоянии, — дрожащим голосом тараторит Мари, подскакивая следом, — доктор сказал, что тебе какое-то время придётся полежать под капельницей, чтобы восстановить здоровье. — Сколько я пробыл без сознания? — застывая на месте, бесцветно спрашивает Юнги. — Ты проспал двое суток, — нехотя отвечает женщина, старательно игнорируя потухшие глаза сына. — Что? — поражённо выдыхает Юнги, и со злостью вырывает руку, — вы должны были привести меня в сознание, а не дальше накачивать успокоительными. Чимин… я ещё не видел его! Я должен был удостовериться, что это действительно он! Это могло быть ошибкой. Где? Где его тело? Мари подходит вплотную, и хватает сына за напряжённые плечи. — Юнги! Что ты там захотел увидеть? В чём удостовериться? От тел остались лишь обугленные… послушай, полиция установила их личности и останки кремировали. Прах разместили в колумбарий, всё сделано, как полагается. Сам подумай, кто ещё на тот момент мог быть дома с отцом, если не он? «Я должен был убедиться во всём сам», — настойчиво бьётся мысль в голове. Он не должен мириться и спокойно верить всему, что ему говорят. Юнги понимает, что не может доверять родителям. Отрицание топит его изнутри с новой силой, только укрепляя в этой мысли. Он видел телефон Чимина, от которого ничего не должно было остаться, гори дом настолько сильно, чтобы тела стали неузнаваемыми. Юнги хватается за голову, где стремительно сменяются кадры страшного дня. Он должен удостовериться, и пусть эта мысль станет его движущей силой и надеждой. — Я могу понять твоё горе… Не смеши. —… но живые должны жить, — деловито продолжает Мари, — ты переживёшь это, жизнь продолжается. Ты молод и силён, у тебя есть всё для того, чтобы начать сначала. Живые должны жить… он вперивает в мать полный озлобленной боли взгляд, потому что эти слова худшее, что может услышать сейчас. Но не проходит и пары секунд, как его током пронзает мысль о госпоже Пак, которая, наверняка, как и он сам, больше не держится за жизнь. Чувство вины мгновенно скручивает внутренности. Как он мог ни разу не подумать о столь важном ему человеке? Судорожно роется в памяти, пытаясь вспомнить название больницы. И пусть плотный туман в голове не даёт ни единого проблеска, зато глаза, наконец, обретают осмысленность. — Где Тэнам? — имея в виду водителя, требовательно спрашивает Юнги, — мне срочно нужен адрес одной больницы и номер ячейки колумбария. — Зачем тебе это? — раздражается Мари, — ты всё ещё нестабилен. Хочешь себя окончательно разрушить? У Юнги весь мир разрушился ещё пару дней назад, а он – всего лишь жалкий обломок в его руинах. Вскоре от него останется лишь пыль, так что ему сейчас до себя? Парень находит телефон, тянется к нему и набирает водителя. Он должен во всём разобраться, удостовериться наверняка, зацепиться хоть за что-то, что удержит его в здравом уме. Если он продолжит бездействовать, пойдёт необратимый процесс, который он уже и так запустил. — И… я точно помню, что у меня в руках была цепь, — прищуривается Юнги, вновь вспоминая ослепительные переливы серебра на солнце, — где она? Мари поджимает губы и подойдя к компьютерному столу, брезгливо цепляет двумя пальцами почерневшее украшение. — Я чуть было не выбросила её, но Тэнам сказал, что ты крепко держал эту штуку в руке, и я обо всём догадалась.

***

Мелкий снег ожидаемо не покрывает землю, не пряча темных уродливых пятен грязи и асфальта. Куда бы Юнги не бросил взгляд, каждая мелочь причиняет страдания. По старинной традиции предков парни должны были встретить первый снег неизменно вместе. Ещё несколько дней назад они слушали прогнозы диктора, безэмоционально вещавшего о предстоящих изменениях, и у Юнги тогда для счастья было всё. Его жизнь всегда протекала стабильно и он чувствовал себя ее хозяином, а сейчас, в один миг потеряв всё, отчаянно пытается поймать ускользающее будущее за руку. Больница Ханын, располагающаяся на пересечении улиц Хвасон и Уджон-гу выглядит так, будто его здания ни разу не касался ремонт. Серые стены с обшарпанной местами краской будто нарочно остаются без внимания, чтобы и дальше нагонять тоску пациентам. Район семьи Пак не мог похвастаться эстетичными зданиями, и даже государственные учреждения здесь не стараются поддерживать в порядке. Юнги выходит из Мерседеса, и старается не делать глубокий вздох, ибо атмосфера обречённости тяжелым грузом ложится на плечи. Он не может потерять госпожу Пак, иначе где ему брать силы и смысл бороться, чтобы искать правду? Его мучают определённые подозрения, но любые, даже самые незначительные доказательства, отсутствуют. Пока широкими шагами идёт ко входу, с трудом заставляет себя держать голову и спину прямо. Час назад он побывал в колумбарии, где устроил настоящий переполох, сцепившись с охраной и требуя правды. Ему показали журнал регистрации, и так как тело пострадало в пожаре, после кремации были уничтожены все следы ДНК. Отыскав сотрудника, он с тяжелым отрицанием слушал примерное описание внешности Чимина, и узнавал его черты. По дороге в Ханын его вновь накрывает паника и надрывное дыхание не усмиряет боли в горящих лёгких. Его исстрадавшееся сердце устало работать в режиме бесконтрольного страха и всеобъемлющей боли, и временами напоминает, что оно тоже тоскует не меньше. — Это не мог быть ты, — шепчет Юнги, невидящим взглядом уставившись на проносящийся мимо город, — я же чувствую, что ты жив. Юнги не замечает, как Тэнам задумчиво посматривает на него из зеркала заднего вида, хмуро сдвинув брови вместе.

*

Внутри здание выглядит не лучше, чем снаружи. В ноздри бьет характерный шлейф едкого хлора, который оставляет за собой угрюмая уборщица, гремя инвентарём. Пожилые люди в одиночку прогуливаются мимо, бросая на Юнги пустой, незаинтересованный взгляд. Стараясь ни на ком не задерживать внимания, с глубоким раскаянием думает о бабушке, которой приходится быть частью этой грустной картины. — Мне нужно знать номер палаты госпожи Пак Сонджи, — без каких-либо приветствий, обращается к женщине за стеклом, Юнги, сжимая в ладони небольшой букет камелий. — Вы ее опекун? — оживляется регистратор и, дождавшись чужого кивка, набирает кого-то по стационарному телефону, — сначала вам необходимо переговорить с ее лечащим врачом. Подождите минутку. Юнги на негнущихся ногах отходит в сторону и прислоняется спиной к стене. Как только он поговорит с врачом, заберёт пожилую женщину в частную клинику. Там ей обеспечат более квалифицированное лечение, и, что немаловажно, хороший уход. Он замечает автомат с водой и снэками неподалёку от входа, и впервые почувствовав жажду, решает купить воды. Когда Юнги залпом выпивает половину, к нему походит мужчина пятьдесяти лет. Он вежливо здоровается, представляясь врачом-кардиологом. — Мы долго искали опекунов госпожи Пак, — с явным облегчением в голосе, произносит доктор Им, — не могли провести даже самые простые манипуляции без согласия родственников, вы наверняка знаете правила. Госпожа Ли Канхи представилась ее сестрой для того чтобы мы смогли начать лечение после оказанной первой помощи. Однако, у госпожи Ли нет средств, чтобы оплатить дальнейшее содержание госпожи Пак в полном объёме. — Я здесь в качестве её опекуна, — ещё больше бледнеет Юнги, и дешевый пластик скрежещет в руках. Чувство вины вперемешку со страхом придавливают его к полу, — делайте всё, что требуется. Я подпишу все необходимые документы и сейчас же внесу оплату. — Мы сделали всё, что смогли, — мягко произносит доктор. Заметив, как взгляд Юнги из растерянного вдруг превращается в гневный, спешит объяснить: —… Поймите, возраст вкупе с тяжелым хроническим заболеванием иногда не оставляет никаких шансов. Даже при первичном тщательном обследовании, мы всё яснее понимали, что произойдёт неизбежное, — мягко разъясняет мужчина, — у пациентки ИБС, в среднем при этом диагнозе живут на семь-десять лет меньше, чем люди не имеющие факторов риска заболевания. У госпожи Пак недуг развивается уже около пяти лет, поэтому мы можем только контролировать её состояние, но оно продолжает ухудшаться. Мне очень жаль, но вам придётся готовиться к худшему. — Бабушка не жаловалась на боли всё последнее время, — вновь опирается на стену Юнги, и дрожит от страшных слов. Он борется с внезапно подступившей тошнотой и слабостью, когда понимает, какие причины заставили пожилую женщину так сильно переживать. — Скорее всего, госпожа Пак тщательно это скрывала. К тому же, я слышал о печальных событиях в семье, поэтому не стоит удивляться, почему ей стало гораздо хуже. Приношу свои соболезнования. Вы пережили страшное потрясение. — Я… я сейчас же перевожу ее отсюда в другую больницу, — с трудом берет себя в руки Юнги. Ему необходим ясный ум, чтобы справляться с этим кошмаром, — приготовьте всё для перевода, а я пока свяжусь с Кичан, чтобы они обеспечили специальную машину. — Безусловно, больница Кичан полна прекрасных специалистов, и там регулярно обновляется медицинское оборудование, — доктор Им с сожалением смотрит на молодого человека, — но она не переживёт транспортировку. — Вы предлагаете мне просто смириться, и сложа руки ждать ее смерти? — злые слёзы выступают на глазах против воли. Не очень крепкая выдержка легко даёт трещину. Когда страх и безысходность держат в заложниках слишком долго, они рано или поздно уступают место слепой злости. Доктор с пониманием относится к чужим чувствам, и осторожно касается безвольно повисшей руки: — При поступлении к нам ваша бабушка звала некоего Чимина. Я полагаю это вы. Боюсь, она может потерять способность узнавать близких людей, но пока госпожа в сознании, вы можете скрасить ее последние часы своим появлением. Доктор зовет медсестру и просит проводить Юнги в палату. Он не помнит, как оказывается у дверей. Молодая женщина подводит его к месту, и поняв чужое состояние, сама толкает плохо поддающуюся дверь: — Пожалуйста, проходите. На всякий случай над кроватью есть кнопка для вызова персонала. Постарайтесь не сильно утомлять пациентку. Юнги едва передвигает ватными ногами, и почти падает на стул рядом с кроватью. Ему хотелось бы улыбнуться, пожурить пожилую женщину, и сказать, что она понапрасну так волновалась. Чимин жив и здоров, и скоро ее навестит, а весь этот кошмар не что иное, как ужасное недоразумение. Но губы немеют, скованные новым потрясением, ведь госпожа Пак похожа на живой труп. Тонкая трубка у дыхательных путей доставляет нужное количество кислорода, который организм не в силах получать самостоятельно. На исхудавшем лице выделяются лишь глаза, обрамлённые глубокими чёрными кругами. Тонкая рука напоминает сухую ветку, и Юнги касается ее с великой осторожностью, будто она переломится в его ладони, не выдержав даже самого малейшего давления. Букет выскальзывает из пальцев, с тихим шелестом падая на пол. — Бабушка, — тихо зовет Юнги, всё время утирая рукавом глаза, что застилают бесконечно льющиеся слёзы, — это я, Юнги. Госпожа Пак с усилием поднимает веки и с трудом концентрируется на молодом человеке перед собой. Слабая улыбка озаряет усталое лицо, и одаривает его привычным теплом и нежностью. — Чимин… мой мальчик, я так ждала тебя, — слабо хрипит родной голос, а Юнги замирает, — ты что-нибудь ел сегодня? Как прошёл твой день в школе? — Нет, я не… — В последнее время тебе тяжело приходится, прости меня. Я бы хотела оградить тебя от всей этой несправедливости и дать лучшую жизнь. Этот груз навсегда останется со мной. Юнги прикладывает ее ладонь к своей щеке и обреченно прикрывает веки. Она не узнаёт его. Всё действительно настолько плохо. — Как Юнги? У него всё хорошо? Напомни ему, что нам нужно поговорить о ремонте. Пусть зайдёт к нам завтра на ужин. Сегодня я плохо себя чувствую. — Хорошо, бабушка, я передам твоё приглашение, — с трудом давит из себя, и заглушает всхлип в сгибе локтя. Когда чувствует слабое пожатие в ладони, поднимает лицо. — Что-то мне совсем нездоровится, — тяжело проговаривает бабушка, и ее глаза немного растерянно проходятся по потолку и стенам, будто не может сориентироваться, где сейчас находится. Пожилой человек плохо балансирует в настоящем, но в глазах мелькает прежний ясный ум, когда она вновь обращается к парню, — боюсь, у нас мало времени, малыш. Ты не пугайся того, что я тебе сейчас скажу, это на всякий случай. Забери сегодня у Канхи мою шкатулку, ту самую, ты понимаешь, о какой речь. В кармане… о нет, моя сумка… Госпожа Пак вновь растерянно моргает. —… Спроси у медсестры, пусть тебе покажут, где мои вещи, и найди в сумке ключ от шкатулки. Внутри сбережения, которые я смогла заработать за последние дни, а так же то, что я сняла со своего счёта. Ах, да… та штуковина, продолговатая и чёрная, ты отдал её мне на хранение. Она находится там же. Ты так дорожил этой вещицей, что я не рискнула хранить её дома. Юнги кивает, подавляя изнутри мучительный стон. — Я должна была быть с тобой честна с самого начала, — немного виновато улыбается бабушка, — но мне так не хотелось смущать вас обоих. Я собиралась терпеливо ждать, когда ты будешь готов рассказать мне, ведь лишняя неловкость никому не нужна. Юнги и ты… держитесь друг друга и защищайте свои чувства. Последние слова заставляют плечи Юнги окаменеть. В этот же миг в сознание врываются стыд и неверие. Он распахивает глаза, затаив дыхание, пораженно глядя в доброе, лучащееся любовью, лицо. Юнги не может выдержать ее участливый взгляд и низко опускает голову. — Не прячь глаза, тебе нечего стыдиться. Я знаю, что ты любишь Юнги не как друга, мой дорогой. Я прожила долгую жизнь и тоже когда-то очень сильно любила. Кто я такая, чтобы осуждать тебя? В твоей жизни было так мало поводов для улыбок. Когда я увидела вас вместе, моё сердце успокоилось. Он смотрит на тебя так, будто готов отдать за тебя жизнь. Юнги уничтожен новой правдой, и припадает лицом к её прохладной ладони. Единственный близкий человек знал о них всю правду и никогда не осуждал. Он считал, что всегда был осторожен, но мудрую, повидавшую жизнь старушку, обмануть оказалось невозможно. Госпожа Пак протягивает вторую руку и мягко гладит Юнги по волосам. Один из проводков из-за движения пациентки издает тревожный звук. — Мой милый, всё будет хорошо, — шепчет ласково она, — и помни, ваша жизнь принадлежит только вам. Не позволяйте никому вмешиваться в неё. Наберитесь терпения, будет непросто, но взаимная поддержка даст сил и облегчит путь к счастью. Юнги благодарно целует чужие ладони: — Спасибо. Мне всегда было жаль, что приходилось скрываться… Просто переживали, потому что любим тебя и очень волнуемся. — Я всё понимаю, — кивает бабушка, — слишком хорошо знаю вас обоих, не сомневаюсь, что это из лучших побуждений. Я люблю вас, просто знайте это. Юнги… он мне как родной внук. — Он тоже считает тебя родным человеком, — с тоской произносит Юнги. Ему следовало почаще говорить ей об этом, почаще дарить ей внимание и заботу. Как же он ошибался, считая, что у них достаточно времени впереди. — Будь к нему добрее, — дыхание даётся ей всё труднее, и Юнги понимает, что неизбежное близко, — тот, кто впускает в своё сердце любовь, не может быть плохим человеком. — Береги силы, — взволнованно просит Юнги, поправляя какой-то прибор на чужом запястье. — Это всё так не вовремя, но теперь я спокойна, — прикрывает веки госпожа Пак, — я сказала то, что хотела. Просто помни, что я всегда буду рядом, что бы ни случилось. И ты прав, малыш. Я очень устала. Датчики и приборы начинают встревоженно мигать и издавать неприятные звуки. Юнги порывисто встает и несколько раз жмет на кнопку вызова персонала. Затем возвращает всё внимание бабушке и нежно касается её сухой щеки. — Я хочу спать, — печально смотрит на Юнги в надежде, что тот всё поймёт без слов. Юнги молча кивает и пытается держаться, но ничего не выходит. Он упирается лбом о борт кровати, когда бабушка с тихим выдохом, закрывает глаза в последний раз. Он чувствует, что здесь его душа окончательно обесточивается, отказываясь принимать очередную смерть. Холодные пальцы сжимают сердце в желании вырвать с корнем, и Юнги не находит сил и больше не видит смысла сопротивляться.

***

День сменяет ночь вот уже неделю, а для Юнги мир по-прежнему остаётся таким же черно-белым. Он всё никак не решается найти тот самый ключ, о котором говорила бабушка. Его отрешённость и холодная отстранённость вернулись, будто бы Чимин не присутствовал в его жизни, и любовь никогда не меняла что-то внутри. Словно сознание ушло в отрицание, чтобы его тело имело возможность существовать. Однако, это трудно назвать даже существованием, потому что дышать всё равно больно, больно вставать по утрам, больно делать вид, что живёт. Он не спит по ночам, пока не выпьет снотворное, выписанное врачом. Боится утра и дня, потому что никогда не увидит того, ради кого просыпался. Еда теряет вкус, воздух больше не необходимость, ибо дышит он только прошлым. Воспоминания убивают в нём желание жить, но и они же возрождают изнутри нечто светлое, ненадолго оживляя образ его любви. Ясные лучистые глаза, невероятной красоты улыбка, мягкость кожи… его свет тянет руку, зовёт за собой, обиженно дует губы, просит поцелуй. Невыносимо… он режется о воспоминания и, не давая порезам затянуться, наносит свежие. Юнги стонет в ладони, вспоминая тёплую щеку бабушки, ее печальную улыбку и обещание не оставлять. Каждый день гореть заживо, раз за разом переживая потерю целой семьи – теперь привычка. Отнимает силы, забирает часть души, но иначе жить не выходит. Сотканный из противоречий, не верит, что когда-нибудь ему станет легче. На восьмые сутки находит в себе силы открыть шкаф и взять в руки сумку госпожи Пак. Он оглаживает ее края, долго не решаясь открыть и заглянуть внутрь. Чувствуя себя крайне некомфортно, находит крошечный железный ключ в небольшом отделении, и крепко сжимает в ладони. Ему необходимо забрать шкатулку, чтобы сохранить у себя капсулу времени, такую желанную его мальчиком. Маленькая, незначительная цель заставляет его подняться и выйти из дома.

*

Госпожа Ли Канхи предлагает остаться на чай, когда отдаёт Юнги крошечную металлическую шкатулку. Молодой человек вежливо отказывается и вызывается на помощь ее старшему сыну, который грузит со двора старую мебель и часть накопленного мусора. Ли Чангюн соглашается, и они быстро справляются с непростой и достаточно пыльной задачей. У Юнги выходит отвлечься ненадолго, и когда Чангюн предлагает сигарету, согласно кивает. Молодой мужчина с удовольствием затягивается, спиной прислоняясь к высокому забору. — Мне скоро тридцать, уже есть ребёнок, а я по-прежнему прячусь от матери, когда курю, — усмехается он. Юнги никак не реагирует, и старательно избегает смотреть на чёрные руины дома напротив. Чангюн замечает это и заметно грустнеет. — Госпожа Пак была близким человеком нашей семье, — говорит Ли, опуская глаза, — в день пожара мы с братьями собрались в этом доме, отмечая годовщину смерти отца. Конечно, мы всегда стараемся быть рядом с матерью, и по возможности окружаем заботой, но этот день правда особенный, потому что она не перестаёт горевать по нему. Юнги продолжает безучастно курить и выдыхать дым в небо, не совсем понимая, для чего ему эта информация. Он не в состоянии сейчас кому-то сочувствовать, не желает перенимать чужую скорбь, пока сам полон ею до краев. — С холодами темнеть стало рано, и в районе половины седьмого вечера сумерки уже почти опустились на улицы. Я вышел покурить, и чтобы не быть пойманным, притаился на углу, прямо за забором. Между нашими домами достаточно большое расстояние, и я увидел тёмную неприметную машину, припаркованную у забора соседей. Через две минуты, когда я уже собирался вернуться к семье, из их дома вышли четверо мужчин. Лица невозможно было разглядеть, и я, конечно, удивился, увидев их, но подходить и спрашивать не решился. Семья Пак могла расценить это как праздное любопытство, и поэтому я без лишних мыслей ушёл домой. А потом… всё уже полыхало… Юнги меняется в лице после каждого сказанного слова. На нем отражается весь спектр эмоций: от удивления до ужасающего неверия. Он крепко сжимает челюсть, выбрасывает недокуренную сигарету на землю, и подходит ближе. — И ты только сейчас об этом рассказываешь? — выдыхает гнев вместе с дымом в лицо Чангюна. — Ты же знаешь, что мы не живём здесь. Это могли быть знакомые Дживона, которых я не знал. Я никогда бы не подумал, что кто-то мог желать зла этой семье, — мрачно оправдывается Чангюн. Юнги неосознанно сжимает кулаки, и этот жест не остается незамеченным для Ли. — Ты мог бы рассказать об этом полиции, чёрт бы тебя побрал! — рычит он. — Я испугался, — опускает голову мужчина, — кто мы, а кто эти преступники? Нашу семью раздавят и следа не останется. Кому мы нужны со своей правдой? У этих убийц могут быть связи в полиции. Мне очень жаль, но Чимина и его семью уже не вернёшь, а моя… — Заткнись, — сдавленно шипит Юнги, — ты не смеешь произносить их имена после того, как поступил хуже любого самого конченного труса. — Я знал, что меня никто не поймёт, — горько произносит Ли, — по этой причине я даже своей матери ничего не рассказал. — Запомнил номер машины? — пропуская чужие слова мимо ушей, раздраженно спрашивает Юнги. — Нет, говорю же, было темно, а я и не подумал присмотреться. Я правда их не заподозрил ни в чем. Юнги смеряет его бешенным взглядом, ни разу не поверив чужим словам, и издаёт злобный рык. Он едва сдерживается, чтобы не ввязаться в бессмысленную драку. — Мразь, — вкладывая в слово всю свою ненависть, цедит сквозь сжатые зубы Юнги. Он думал, что познал достаточно страданий, но ошибается, ощущая новые острые и болезненные всполохи в груди. Чимина у него отнял не пожар и не случайность. С ним целенаправленно расправились из-за долгов отца. Из-за чужих ошибок и прихоти он больше не увидит своего любимого человека. Юнги разворачивается и уже намеренно идёт навстречу страху и навсегда открытой ране. Дом выглядит таким же, каким он его запомнил. Жизнь продолжается, и плевать, что он ежедневно давится собственной кровью от сквозного в сердце. Эти размеренная чужая жизнь и постоянство оказываются последней каплей, и его чистая боль достигает концентрации, находя свой выход. У ублюдков, погасивших его свет, всё хорошо, у тех, кто покрывает их – тоже. Он с остервенением пинает стены, разбивает в крошку пыль и обломки под ногами, продолжая рычать словно раненый зверь, выпуская наружу так долго мучившую, пожиравшую его изнутри агонию. Раненый зверь? Даже в зверях бывает что-то человечное. Так кричит монстр, из которого с мясом вырвали душу, забрали самое важное, перемололи внутренности и оставили умирать. Оставили упиваться своей потерей и болью, что отныне выжжены на месте, где когда-то билось его сердце. Он не спросит у Бога, в него никогда не было веры. За свой свет он спросит с реальных людей… если от них что-то останется после.