Дотла

Каждую ночь я вижу тебя в своём сердце, и каждый раз не могу сдержать слёз,

Когда зову тебя во тьме.

Я буду ждать тебя вечно, в месте, где навсегда застыло восходящее солнце.

Jin — Yours

Чимин не спит вот уже минуту, напряжённо наблюдая за сизым голубем в окне. Не званный гость сидит на отливе и мерно бьет клювом по стеклу. Он бесцеремонно разгоняет остатки юношеского сна, и свербит долгим неприятным взглядом. Безобидная с виду птица наводит суеверный страх, а память услужливо преподносит мысли о дурных приметах. Тревожность отпускает ненадолго, когда «предвестник беды», потеряв интерес к месту, шумно вспархивает крыльями и исчезает в предрассветной мгле. Чимин прослушивается к ровному дыханию за спиной, и удостоверившись, что Юнги спит, понемногу успокаивается. Он правда не хочет, чтобы парень видел его страх перед будущим. Вновь устремляя взгляд в окно, ёжится от неприветливых и грязных оттенков пейзажа. Рассвет с трудом тянется к высотным зданиям города, если не согревая, то легко касаясь улиц призрачными бликами. Небо, отливающее серебром, обманчиво чистое, и абсолютный штиль окутывает ветки старых клёнов покоем. Раньше Чимин легко соблазнялся безветренной погодой, чтобы устроить себе редкую утреннюю пробежку или освежающую езду на отцовском велосипеде. Однако сейчас и мысли не допускает покинуть горячие объятия и жмётся теснее к чужой груди, стараясь вернуть себе ощущение былого счастья и защищённости. Юноша расслабляется, позволяя трепету растекаться по телу, пока ощутимый вес сильной руки вызывает яркие воспоминания. Томительный жар приятной тяжестью собирается в паху, и ноет приторно, почти больно, настойчиво требуя повторения уже познанных накануне ласк. Поясница и всё, что ниже, будто охвачена огнём, но Чимин старательно отметает в сторону стыд. Разве его вина, что тело так реагирует на Юнги? Парни никогда не говорили о сексуальной жизни и своих позициях. Чимин по умолчанию принял главенство Юнги, и тут не нужно быть особо сообразительным, чтобы разобраться, какой человек его парень. Множество бессонных ночей потрачено на осмысление себя, и о том, почему ему не претит пассивная роль, и так настораживает активная. Он легко представляет себя в руках Юнги, и понимает, что достаточно доверяет ему, чтобы позволить вести за собой. Глаза увлажняются от щемящей нежности, когда вспоминает его ласковое и искреннее «прости». Смог бы Чимин на месте Юнги так же думать о комфорте партнёра? После вчерашнего завершения ночи для Юнги ничего не закончилось. Парень продолжал жечь поцелуями каждый участок его тела. Юноша бережно касается плеч, груди, живота, возрождая в памяти первые неповторимые впечатления. У каждого человека разное представление и свое определение слову счастье. Для одних это материальные ценности, а для других – реализоваться в жизни, чтобы заниматься тем, что любишь. Кому-то важно получать заботу и внимание от любимых людей. Для Чимина счастье в моменте, как сейчас, пока его даже во сне не хотят от себя отпускать. Юнги вдруг крупно вздрагивает и будто бы задыхаясь, с шумом тянет в себя воздух. Чимин беспокоится, что его мучает очередной кошмар. Вчера Юнги вскользь упомянул о плохих сновидениях, но о чем были сны говорить отказался. Большие ладони непроизвольно сжимают Чимина сильнее, будто он ускользнёт прямо из его рук. Юнги не спит, и пусть не выдает себя, Чимин чувствует это по тщательно контролируемому дыханию. Смелость мгновенно покидает его, и с головы до пят топит неуместный стыд. В попытке не выдать себя, продолжает лежать не двигаясь. Наверное, он ещё долго будет задаваться вопросом, как спокойно смотреть в чужие, всё понимающие глаза. Его трусливые мысли совершенно точно считываются по поведению. — Доброе утро, свет мой, — хрипло раздается у уха. Чимин жмурит глаза, игнорируя мурашки по коже и, повернувшись к Юнги, прячет лицо в чужих объятиях. Вместо ответа он коротко целует Юнги в грудь. Размеренный стук сердца успокаивает, возвращает ему покой и стабильность. Теперь день заранее прекрасен, и он правда верит в это. Верит своей опоре и судьбе. — Так глупо, но я сгораю от стыда, — с трудом признается в очевидных вещах Чимин. — Я не буду спрашивать почему, — Юнги зарывается носом в мягкие локоны, не переставая гладить чужую спину, — тебе просто нужно время. Когда-то тебе было не по себе даже от поцелуев, помнишь? Дождавшись, пока Чимин всё так же не поднимая головы, согласно промычит в ответ, продолжает: — Знаешь, что сейчас самое главное? Немного помявшись, Чимин впервые за утро осмеливается взглянуть на него светящимися любопытством глазами. —… Наши мечты уже сбываются, — убеждённо говорит Юнги, и столько любви в его растопленном мёдом голосе. Никогда никому не признается, но дурацкие бабочки в животе начинают неистовей порхать крыльями, — я первый, кто видит тебя по утрам. Теперь так будет всегда, можешь себе это представить? Чимин со счастливой улыбкой отвечает на короткий поцелуй в губы и кладет голову на подушку. Теперь становится по-настоящему хорошо, и он даже не контролирует больше рдеющие лёгким румянцем щеки. Он мечет быстрый взгляд в Юнги, вновь на что-то решаясь. — Тебе вчера… было хорошо? — с трудом озвучивает свой вопрос, — в смысле, расскажи, каково это? Юнги делает вид, что тщательно обдумывает ответ, а сам изо всех сил старается не улыбнуться. Чимин поворачивается к нему всем корпусом, а глаза забавно округляются, выражая крайнюю степень интереса и внимания. — Имеешь в виду быть сверху? — зачем-то уточняет Юнги, поправляя свою подушку и тоже устраиваясь поближе, — хочешь спросить, можно ли тебе попробовать так же? Слегка порозовевшие щеки быстро превращаются в пунцовые: — Да нет же, я просто спрашиваю… вопрос был другой! Юнги целует сердито поджатые губы, и гладит высокие скулы. Любуется красивым румянцем, который обожает и частенько сам нарочно провоцирует. Так бы и целовал вечно. — Понравилось, — жарко шепчет Юнги, пока водит губами по щеке, — так сильно, что теперь болен тобой ещё больше. Чимин обвивает его шею руками, и с тяжелым выдохом отпускает последнее волнение и неуверенность в себе. — Что насчёт тебя? — спрашивает Юнги, едва сдерживаясь, чтобы не углубить поцелуй. Чимин всё равно не позволит сделать это, пока не совершит всю необходимую утреннюю гигиену, — как ты себя чувствуешь? — Терпимо, — отвечает уклончиво, прикусив нижнюю губу. Чимин отводит взгляд в сторону. Тело слишком хорошо помнит режущую боль со странной примесью наслаждения. Едва ли он сможет сейчас сформулировать свои ощущения точно. — Я бы очень хотел избежать боль, — Юнги становится серьёзным, тяжело сглатывая сожаление, — когда я говорил, что к таким вещам долго привыкают, имел в виду не только стеснение. Чимин проводит пальцами по чужим распухшим губам. Такие красивые, не тонкие, и не полные, как у него самого. Та самая уникальная золотая середина. Они размывают границы между нежностью и страстью, вынуждая терять себя в попытке оставаться устойчивым к подобным ощущениям. Невинные глаза мягко сияют благодарностью и чем-то новым, гораздо более сильным, чем любовь. — Я знаю. Эти два слова говорят за себя слишком много. Юнги прикрывает веки, чтобы окончательно не расчувствоваться. Уже в тысячный раз думает, что ему повезло делить эту жизнь с Чимином. — Так будет не всегда, обещаю, — сдавленно заверяет он. — Я смотрел видео, а ещё много читал, — ему чуть смущенно улыбаются, — я большой мальчик, Юнги, и умею пользоваться интернетом. — Любопытство – неплохая черта, — охотно соглашается Юнги, и проникает под одеяло, чтобы провести ладонью по чужому обнажённому животу, — расскажешь, что интересного нарыл? — Ну уж нет, — Чимин отпихивает наглую руку и отворачивается, отлично понимая разочарованный вздох, раздавшийся за спиной. Бросает немного виноватый взгляд из-за плеча, мягко замечая, — нам пора собираться. Твой отец не выходит у меня из головы. Лучше приехать пораньше, и больше не испытывать его терпение. Юнги бы и рад возразить, но не может. Он наблюдает, как юноша уходит в ванную, и с тяжелым сердцем тянется к мобильному, лежащему все эти дни на комоде. Как и думал, после включения обнаруживает десятки пропущенных от родителей. Сегодня ему предстоит непростой день, ибо настал момент платить долги. У парней уходит ещё около двух часов на завтрак, с намеренно медленными сборами и бесконечными поцелуями. Чимин в последний раз тоскливо оглядывает номер, желая запомнить и унести с собой ещё одни самые лучшие дни в своей жизни. Юнги что-то говорит о возвращении в это место, но отчего-то Чимину кажется, что они сюда больше не вернутся. Мысленно ругая себя за пессимизм, покидает место значимых воспоминаний вслед за Юнги.

*

По дороге домой они заезжают в аптеку. Чимин сидит смирно, пока Юнги прямо в салоне заклеивает ему пластырем след на шее. Ему не нравится мысль, что его метку не будет видно, но все же понимает, какую совершил глупость, не сдержавшись. Дома и в школе появятся нежелательные вопросы, и тогда новой волны сплетен со стороны школьников Чимину не избежать. Его мальчик хочет спокойно закончить учебу, и Юнги должен учитывать естественное желание Чимина обойтись без лишней головной боли. Дом и вправду выглядит лучше, благодаря новым окнам и вывезенному мусору, теперь уже с чистого, двора. Вот только едва остановив машину и припарковавшись, Юнги напрягается, пристально глядя на входную зону, и всё его тело буквально источает ненависть. Дживон, с важным видом хозяина, стоит у низких ступеней под козырьком и оценивающе разглядывает обновления с внешней стороны дома. Он не замечает появления парней, зато атмосфера внутри Мерседеса заметно накаляется. — Сука, — глухо рычит Юнги, и порывисто хватается за ремень безопасности, чтобы сбросить с себя любую помеху на пути. Чимин, проследив за его взглядом, быстро разбирается в ситуации, и крепко цепляется за чужой локоть. — Юнги, нет, — молит он встревоженно, — пожалуйста, ничего не делай. — Из-за него вас могли убить, — яростно шипит уязвлённый чужой просьбой, — я сейчас хорошенько разъясню ему, что бывает, когда… — Остановись, — уже с нажимом требует Чимин, сверкая глазами, — если ты сейчас что-то предпримешь в его сторону, он обратится в полицию. Поверь мне, я знаю отца, он потребует с тебя компенсацию. Однажды ему хватило увидеть твою машину, чтобы начать мечтать получить любую выгоду с друга сына. Чимин никогда не собирался рассказывать об этом, но Юнги необходимо остановить, пусть даже и ценой собственного унижения. В конце концов, о Пак Дживоне Юнги и без того уже известно многое. — Что он за мусор такой? — с отвращением выдаёт Юнги, потрясённый чужими словами. Чимин старается дышать глубоко. Опуская глаза, он тихо просит: — Пообещай мне сейчас, что ты ничего ему не сделаешь. Юнги понимает, что загнан в угол, но внутри всё противится, и совесть требует действий. С досадой бьет ладонью по рулю и громко матерится, не желая оставлять этот страшный поступок безнаказанным. — Мы скоро уедем, — Чимин касается его напряжённого плеча, — давай сделаем это спокойно, прошу тебя. Если заплатишь ему хоть одну вону, я никогда больше не смогу посмотреть тебе в глаза и назвать своим. Юнги медленно переводит на него пронизывающий до костей взгляд, и прищуривается: — Что? Чимин делает вид, что не замечает затаенную ярость в темных глазах, и как можно спокойнее, продолжает: — Сколько во мне должно быть бесстыдства, чтобы как ни в чем не бывало продолжать с тобой встречаться, пока отец будет бессовестно тянуть из тебя деньги? — На тебе нет вины, — взрывается Юнги, — это он подставил родного сына и мать, и такое не прощается. — Мы в выпускном классе, даже если отец в очередной раз отмажет тебя от проблем, все всё равно будут знать лишние подробности, — Чимин порывисто обхватывает ладонями бледное лицо и, приблизившись, горячо шепчет в чужие губы, — две недели. Осталось так мало. Поверь, если ты послушаешь меня, это не будет проявлением слабости. Мы сильные, и вместе у нас всё получится, ты сам мне говорил. Юнги хватает нескольких секунд, чтобы с коротким рыком сдаться. Горло до сих пор отчаянно дерёт протест, но он заставляет себя не спорить. Где-то на подкорке безостановочно мучает мысль, что он поступает неверно. Пальцем цепляет подбородок Чимина, будто ищет что-то в слегка испуганных глазах, и нехотя кивает. В минуты страха или растерянности они становятся круглыми, как блюдца, и топят его океаном чувств, отнимая все силы сопротивляться. Чимин выплёскивает на него целый шквал облегчения и радости. — Спасибо, — вновь и вновь прижимается губами к чужим с короткими поцелуями, — я так люблю тебя. Его объятия впервые ощущаются какими-то неправильными, напряжение отпускает с огромным трудом. Боясь, что он вот-вот передумает, Чимин затягивает его в глубокий поцелуй, чтобы отвлечь и заставить окаменевшие мышцы расслабиться.

***

Чимин размашистыми движениями чистит овощи, и время от времени косится в коридор, где всего минуту назад скрылся в своей комнате отец. Его душит глубокая, разъедающая внутренности обида. Как сын он должен был всегда волноваться за родителя, но Дживон только и занимается тем, что отравляет им с бабушкой жизнь. Он похоронил последние надежды, что отец всё-таки любит его, ещё несколько лет назад. И случилось это не в один момент и не по щелчку пальцев, просто каждый день обиды откладывались в душе, образуя внутри броню из наслаивающегося раз за разом разочарования. — Дорогой, осторожнее, не порежься, — обеспокоенно молвит бабушка, замечая настроение мальчика. Мягкий голос теплым ветром врывается в воспалённый мозг, разгоняя злость по углам. Она кладет руку поверх ножа, и просит, — поговори со мной. Понимаю, ты расстроен, даже я не обрадовалась, увидев своего сына на пороге дома, который он разрушил своими стараниями. Нужно немного потерпеть. Чимин с горечью узнает собственные слова, что повторяет Юнги и самому себе чаще, чем священнослужители чудотворную молитву. — Я знаю, бабушка, — он старается улыбнуться, но сейчас привычная маска бесконтрольно покрывается трещинами, — мы потерпим. Всю сознательную жизнь приходилось это делать. Ненавижу… ненавижу его. Почему он такой? Почему он не может жить спокойно и не создавать проблем? Он же давно не ребенок… он даже не подумал извиниться перед тобой, и ведёт себя так, будто просто выходил на пару часов по делам. — Возраст не всегда означает мудрость, — печально отвечает бабушка, — пусть я и дожила до своих лет, но мне не хватило целой жизни, чтобы суметь воспитать из Дживона достойного человека. Мне поздно извиняться за его поступки, но уверяю, ты ещё будешь счастлив. Я собираюсь и дальше всё для этого делать прежде, чем покину этот мир. — Зачем ты снова винишь себя? — расстраивается Чимин, всегда пугаясь разговоров о ее смерти, — я ведь просил не говорить об этом. Без тебя моё счастье никогда не будет полным. — А когда же говорить об этом, если не закате жизни? — озорно улыбается старушка, и вокруг ее глаз собирается множество лучиков морщин, — человеку непременно нужно говорить своим близким обо всём, что его волнует. Людей очень сближают беседы по душам. — Я заберу тебя с собой в Сеул, и мы можем говорить с тобой сколько угодно, не расставаясь, — глаза внука сияют любовью, — ни за что не оставлю здесь одну. Из кожи вон вылезу, но что-нибудь придумаю. — Хорошо, дорогой. Как скажешь, — смеясь, кивает госпожа Пак, — ничего придумывать не нужно, я ещё в состоянии позаботиться о нас. Она опускает глаза на овощную доску и тихо напевая себе под нос мотив старинной песни, продолжает шинковать лук и редис. Старушка полностью поглощена своим делом, но это не мешает ей время от времени обращать незаметные взгляды на внука. Юноша сидит чуть сгорбившись, и с мрачным видом разглядывает множество мелких царапин на лезвии ножа. — Ты же помнишь, что я всегда готова выслушать тебя? — как бы между прочим, спрашивает бабушка. Она никогда не скажет, что даст нужные напутствия, так как считает, что не вправе раздавать советы, если о них не просят. Госпожа Пак делает это осторожно и ненавязчиво, чтобы не создать ощущение ненужного давления или навязывания своей точки зрения. Чимин молчит несколько минут. Пожилая женщина уже не ждёт, что внук заговорит, как вдруг всё-таки слышит тихое и неуверенное: — На самом деле есть кое-что, что меня волнует. — Я слушаю, дорогой, — дарит ободряющую улыбку госпожа Пак, отодвигая в сторону доску с будущими заготовками. Юноша бросает быстрый и настороженный взгляд в дверной проем, будто беспокоится, что отец услышит его. — У меня есть друг, который встречается с девушкой, у них всё хорошо и они любят друг друга, — несмело начинает Чимин, пряча глаза и откладывая в сторону нож, — но есть ещё кое-кто, и та другая… она подходит ему больше по всем… устоям и взглядам… Бабушка заинтересованно внимает его словам, но по лицу невозможно прочитать, о чём она думает. — Твой друг счастлив со своей девушкой, — спокойно замечает она, — это ключевая фраза. — Я знаю, что это главное, но… его пара всё равно беспокоится, потому что та… другая… она может дать нечто гораздо более важное, чем просто эмоции и… мой друг, может потом осознать это позже, и тогда… — он замолкает, чувствуя, как утекает сквозь пальцы вся решимость поговорить о том, что так изворачивает ему душу последние дни. Он коротко и немного нервно улыбается, — и ещё, любой на месте моего друга выбрал бы другую, и на то правда есть объективные причины. Всё это очень сложно, извини. Госпожа Пак переводит задумчивый и непроницаемый взгляд в окно, где недавно заснул под влиянием холодов их крошечный сад. — Давай посмотрим на эту ситуацию немного иначе, — вновь заговаривает бабушка, — мне всегда нравились камелии, а ты с самого детства в восхищении замираешь от вида кустовых роз. Разве я могу переубедить тебя, что камелии намного красивее и лучше роз? Разве можешь ты убедить меня в обратном? Мы не в силах заставить кого-то полюбить себя против чужой воли или навязать свои чувства. Если твой друг искренне полюбил, скажем, подсолнух, никто и никогда не переубедит его, что любой другой, даже самый изысканный цветок в мире, лучше, чем обычное на вид солнечное растение. Всё работает по тому же принципу и с человеческими чувствами. Если он любит свою пару, та другая может иметь хоть миллион преимуществ, все они бесполезны, если глядя на неё его сердце молчит. Чимин немного оживает, пока слушает родного человека. — Ты так красиво изъясняешься, — ярко улыбается он, — спасибо, я понял. Красота в глазах смотрящего. Всё это как-то… — Именно. Только по-настоящему любящий человек будет считать достоинствами даже твои недостатки. Другое дело, когда молодые люди встречаются уже приличное время, вот тогда нужно быть терпимее друг к другу, чтобы не растерять уважение. Это безумно тяжёлый, но не всегда благодарный труд. Мы с твоим дедушкой прожили душа в душу только благодаря моему великому терпению. На последних словах пожилая женщина весело подмигивает ему. Чимин улыбается в ответ, и вспоминает бережное отношение Юнги к себе. Всякий раз становится невыносимо плохо от навязчивой мысли, что когда-нибудь парень может разлюбить его. — Чуть не забыла, — вдруг спохватывается госпожа Пак, вынимая из кармана смятый клочок бумаги. Она озабоченно сводит брови вместе, — я стирала твою школьную форму и нашла это в кармане. Кровь мгновенно отливает от лица. Чимин сразу понимает, что это. Ему снова кто-то подбросил записку с оскорблениями. Самое ужасное, что бабушка наверняка прочитала содержимое. Остаётся надеяться, что на этот раз там ничего не упоминается о его ориентации. Холодные пальцы слегка подрагивают, пока разворачивают записку под сочувственным взглядом старушки. «Пак Чимин ты отброс, не позорь честь нашей школы». Ему кажется, будто он заново учится дышать. — А, это, — всё его существо заполняет облегчение, и он искренне улыбается, — не обращай внимания. Какие-то придурки иногда бросают записки в чужие карманы. Мы уже привыкли. — Ты правда в порядке? Там упоминается твоё имя, — переживает госпожа Пак, — одно твоё слово, дорогой, и я приду в школу, чтобы всерьёз поговорить с вашим классным руководителем. Чимин берет ее маленькие ладони в свои и мягко целует. Тонкие пальцы чуть огрубели от спиц для вязания, которые она теперь почти не выпускает из рук. В последнее время бабушка работает слишком много, чтобы продать как можно больше тёплых вещей на местном рынке. Юноша смотрит на сморщенную и потемневшую кожу возрастных рук, и внутри растёт ком, сдавливающий грудную клетку. Говорят, что руки матери это символ родного очага, тепла и заботы. Средоточие всего самого прекрасного, что может быть в мире, ведь они выполняют роль моста, через которые укрепляется связь родных людей. Так вышло, что эти и многие другие вещи он познал только из-за заботы и любви бабушки. — Не нужно. Даю тебе слово, что со мной всё в порядке, — благодарно говорит Чимин. — Как давно над тоб… учениками издеваются? — Это происходит очень редко, никто не придаёт этому никакого значения, — заверяет юноша, — что-то вроде глупой незрелой шутки. Тем более у меня есть Юнги, сама знаешь, какой он отличный друг. Госпожа Пак склоняет голову в сторону, сканируя внука внимательным взглядом. — Я знаю, — наконец соглашается бабушка, и продолжает с теплом, — Юнги точно не даст тебя в обиду, а что касается «шутников»… Мой умный и сильный малыш, ты правильно делаешь, что не обращаешь внимания на подобные выпады. Кто-то в сердцах или в силу недалекого ума может вскользь бросить что-то незначительное, но дело в том, что для другого эти слова могут оказаться разрушительными. На свете так много людей, близко к сердцу воспринимающие любую мелочь. Так почему же кто-то считает, что вправе унижать или с пренебрежением высказываться в чей-либо адрес? Очень грустно, что людям проще говорить друг о друге гадости за спиной, нежели спокойно и достойно проживать свою жизнь, не тратя драгоценное время на низкие поступки. — Если честно, я не знаю, что хуже, — задумчиво произносит Чимин, — слышать о себе гадости за спиной или выслушивать неприятные вещи в лицо. Чимин прочувствовал на себе и то, и другое. В обоих случаях его накрывала страшная и тяжелая обида. — Раньше моя мама часто повторяла такую фразу, — госпожа Пак нежно касается щеки внука, — вокруг людей, что цветут и пахнут всегда много аллергиков. Ты не обязан выслушивать чужие мерзкие слова, и варианты здесь не имеют никакого значения. Чимин ещё много говорит об учебе и сложных, но важных предметах, затем с улыбкой слушает бабушкины рассказы о проделках внуков соседки напротив. Семья едва замечает, как пролетают обеденные часы. Чимин заканчивает упаковывать кимчи в огромные контейнеры, а госпожа Пак собирается на рынок, прихватив с собой вязаные изделия для продажи. Перед уходом пожилая женщина предупреждает, что после торговли заедет в колумбарий, чтобы навестить дедушку.

***

Маншик ожидаемо превосходит по силе. Юнги держится за живот, сгибаясь пополам, едва устояв на ногах. Естественно, парень не осмеливается вступать в борьбу с родным отцом, ведь элементарное уважение к родителю никто не отменял. Ему кажется, будто его внутренности превращаются в фарш, потому что мужчина не жалеет на него силы. На скуле расцветает ссадина, куда Маншик позволил себе нанести удар всего раз. Как бы он ни был зол, никогда не трогает лицо, но сегодня правила нарушаются. Его гнев и ярость всё не находят выход и не затихают, пока Юнги не дает отпор и даже не уворачивается. — Ты подставил нашу семью из-за какого-то выблядка! — повышает голос мужчина, едва не брызжа слюной, — как ты посмел ослушаться меня, мелкий никчёмный ублюдок? Юнги ничего не отвечает, на секунду встречаясь с испуганным взглядом матери. Она редко позволяет себе хоть какое-то проявление эмоций, но впервые видит мужа таким разъяренным. До такой степени, что Маншик позволяет себе ужасные вещи по отношению к сыну, и, что особенно пугает, жестоко избивает. Даже когда Юнги едва не попал в поле зрения ювенальной юстиции, мужчина не был и вполовину так же зол. — Отвечай, когда я говорю с тобой! — схватив Юнги за лацканы жакета, рычит отец. Парню есть, что сказать, и даже прекрасно понимая, что после его слов тормоза отца слетят окончательно, всё равно решается на очередное безрассудство. Пусть Маншик поймёт наконец, что он все ещё намерен идти до конца. Юнги жмурится от боли, и прежде чем ответить, открывает затуманенные горькой правдой глаза: — Я бы растоптал его достоинство, если бы явился на ужин. Сын говорит тихо, но твёрдо. Мари прикрывает веки от досады, внутренне молясь, чтобы всё это побыстрее закончилось. Она молча проклинает Чимина, считая его бедой ворвавшейся в жизнь Юнги, как по цепочке нарушившей былой покой семьи. Маншик со злостью отшвыривает от себя сына. Парень с глухим болезненным стоном приземляется на пол. — Слабак, тряпка, — возмущается мужчина, — во что ты превратился из-за какой-то давалки? — Не называй его так, — предупреждающе хрипит Юнги, его глаза наливаются кровью, а пальцы сжимают толстый ковёр под собой. Он больше не пытается встать на ноги, не видя в этом никакого смысла. Чувствует, что ещё немного, и точно потеряет сознание. Хочет сказать что-то ещё, но воздух будто застревает в глотке, не проникая в лёгкие. — Что… — взбешенный неожиданным проявлением неуважения, Маншик вновь надвигается на него. Его всего трясёт от гнева и желания вытряхнуть из сына всю дурь и неповиновение. — Перестаньте, — Мари едва успевает встать между ними, и с возмущением обращается к мужу, — приди в себя. Что ты делаешь? Он твой сын, если и надо на кого-то злиться, то только на себя! Я говорила тебе не смотреть сквозь пальцы на эту связь, но ты лишь посмеялся надо мной. — Я надеялся, что у него есть мозги! — зло огрызается мужчина. — Ты в его годы тоже только ими думал? — парирует Мари, внутренне содрогаясь от последствий своего чересчур смелого поведения. Вопреки ожиданиям, отец немного остывает. Затем в своей манере выставив указательный палец в сторону Юнги, обращается к нему леденящим душу тоном: — Это последнее предупреждение. Забудь о нём, иначе сильно пожалеешь, и сегодняшний день тебе покажется раем. Маншик уходит, громко хлопая дверью. Мари едва стоит на ногах, поражаясь своей, вдруг откуда-то взявшейся, храбрости. Женщина садится около сына, и осторожно касается мертвенно-бледного лица. — Ты должен был покорно с ним во всём соглашаться, глупец, — ругается она, дрожащими руками набирая номер семейного врача.

***

Отец уехал из дома раньше обычного, впервые пропустив обязательный завтрак в кругу семьи. Не сказать, что это огорчило кого-то из домашних. Несмотря на рекомендации врача оставаться дома и восстанавливаться, Юнги всё равно упрямо собирается в школу. Удивлению матери не было предела, когда доктор сообщил, что никаких переломов или трещин нет. Однако, на животе, рёбрах и спине расцветают большие гематомы, причиняя боль при любом резком движении. В попытке остановить сына, Мари даже угрожает позвонить отцу, чтобы тот запретил ему выходить из дома в таком состоянии. Юнги только усмехается, ответив, что Маншику сейчас глубоко наплевать на его здоровье и благополучие. Возразить женщине нечего, и тогда парень медленно идёт на выход. Он безостановочно набирает номер Чимина, но мобильный мальчишки отключён. Юнги хотел сообщить ему, что встреча с отцом прошла нормально и теперь беспокоиться не о чем. Так и не дождавшись, когда Чимин выйдет на связь, решает сам явиться в школу, чтобы успокоить свою и чужую тревогу. С каждым шагом его тошнит всё больше, и в целом, чувствует себя отвратительно. Кое-как добирается до автомобиля, где его снова накрывает тяжелая сонливость, несмотря на то, что почти весь день и ночь проспал из-за действия лекарств и ударной дозы обезболивающего. Под шипованной резиной разлетается в мелкую крошку пленка льда, когда Мерседес въезжает на территорию учебного заведения. В окне чернеет большой силуэт школьного здания, который парень предпочёл бы поскорее забыть. Юнги просит водителя подождать, планируя быстро отыскать Чимина, и переговорив с ним, вернуться домой. В морозном воздухе витает странная неопределённость, когда поднимается по ступеням, и ловит на себе удивленные взгляды школьников. Тоже самое происходит и в коридорах, где при виде Юнги раздается неприятно громкий гул голосов, сильно сбивая его с толку. У лестницы со скучающим видом стоит Миджу и ждёт приятеля. Парень заметно бледнеет, замечая своего мучителя, но не только страх искрит в глазах, а всё то же опостылевшее стадное изумление. Юнги задерживает на нём тяжёлый взгляд, пока фрагменты субботнего сна оживают вспышками в сознании. Вместо Миджу вновь видит окровавленное ангельское лицо, и ему не по себе. Он первым отводит от школьника потерянный взгляд и спокойно проходит мимо, чем страшно удивляет сплетника. Юнги намеренно замедляет шаг, и теперь обрывки фраз учеников долетают до его слуха немного отчётливее: —… Почему Мин в школе? Разве они… —… Как же так, никто не мог предугадать… —… Боже, какое горе… Внутри застывает пугающая неизвестность, и сердечный ритм будто сковывает лёд, не давая главной мышце биться в нормальном темпе. Парень ускоряет шаги и почти добегает до классной комнаты Чимина. В дверях сталкивается с Муен, у которой отчего-то красные от слёз глаза. Юнги грубо протискивается в чужой класс и дергается от вида пустой парты, что обычно занимает его парень. Одноклассники обрывают разговоры и смотрят странно, а кто-то и вовсе отворачивается, и тогда он не выдерживает. — Кто-нибудь в этой чертовой школе объяснит мне, что происходит? — рычит Юнги, и резко оборачивается, почувствовав робкое касание на плече. Тяжело выдохнув, он требовательно спрашивает Муён, — где Чимин? — Мы думали, что ты уже знаешь, — сдавленно произносит девушка, — в его доме вчера произошёл пожар. Внутри… под тем, что осталось, обнаружили тела Чимина и его отца. Никому… никто из них не выжил. Муён заходится новым приступом плача, задыхаясь от жалости к однокласснику, пока Юнги молча смотрит на неё и пытается осмыслить сказанное. — Нет… — качает головой парень, и нервно оглядывается, будто сейчас найдёт свой свет среди собравшихся вокруг зевак. Лица размываются и превращаются в сплошные разноцветные пятна. В жилах стынет кровь, а внутренний голос задушенно повторяет, что это ложь. Его Чимин точно жив. Воздух в маленьком помещении противно сгущается, Юнги чувствует эту мерзкую вязкость на языке. В глазах зажигаются злость и отрицание, — что ты несёшь? Быть не может… Он осекается, когда замечает сочувственные взгляды людей обращённые к нему, и даже госпожа Ча подходит ближе. С потерянным видом продолжая швырять взглядом по толпе, не находит на чужих лицах ни капли лжи или намёка на жестокий розыгрыш. — Юнги, я понимаю, что ты в шоке, — говорит женщина, которой искренне жаль одного из своих лучших учеников, — но тебе, наверное, нужно сейчас поехать в больницу к госпоже Пак. Говорят, она в критическом состоянии и срочно необходим опекун… Юнги не слушает дальше, путаясь в собственных ногах, идёт обратно на улицу. Подальше от этих ненормальных, так уверенно утверждающих о смерти его света. Он ещё чувствует на губах его вкус, ладони помнят тепло мягкой кожи, всё это не может исчезнуть в один миг. Нет, он не верит. Грубо задевает кого-то плечом, но едва ли замечает это, слепо продолжая свой путь. Тэхен останавливается и смотрит вслед. Холодный и безразличный взгляд впервые за долгое время режет настоящее беспокойство. Оказавшись снаружи, будто во сне достаёт телефон из кармана и набирает номер любимого. Снова и снова оставаясь один, без единого намёка на ответы, пока в сердцах не швыряет мобильный о землю. Металл звонко отскакивает от замёрзшей тверди, и треск экрана теряется в хрусте наледи под ногами. Юнги забывает о боли и побоях, ибо ментальный срыв и страх перед потерей любимого, гораздо мощнее и болезненнее самой жестокой физической расправы. Вне себя от паники, он рывком выталкивает ничего не понимающего водителя из машины, и заняв его место, резко ударяет по газам. Юнги бездумно летит на красный, игнорируя светофоры и разметки на дорогах. Ему что-то гневно кричат возмущённые водители, что из-за встречи с ним едва не попадают в автомобильную аварию. У Юнги будто заложены уши, крики негодования и злые пронзительные сигналы тонут в едином белом шуме. Путь к Чимину прямой и ровный, но вскоре улицы становятся всё уже, и на малой дороге уже не разогнаться без оглядки. У парня цель – доехать до его мальчика, а не глупо разбиться по дороге к нему. Юнги давит по тормозам у обугленного фундамента, ещё с издали чернеющими, будто от плесени, голыми стенами. В месте, где Юнги обрёл настоящую семью, сейчас толпятся чужие люди, негромко переговаривающиеся между собой. Он не может оторвать от уродливых обломков широко раскрытых в чистом ужасе глаз, пока безвольным мешком почти вываливается из салона. Убеждает самого себя, что спит, ибо представшая его глазам картина слишком жестока. Воздух наполнен едким дымом, с примесью тошнотворных запахов горелых вещей и… Юнги задыхается от отчаяния, и дезориентировано толкаясь плечом, пробирается сквозь плотное пространство людей. Увидев вблизи то, что осталось от знакомого места, с трудом справляется с воющим сердцем в груди. Расфокусированным взглядом замечает госпожу Ли, подругу бабушки Чимина, и бросается к ней: — Госпожа, где… где он? Ли Канхи заламывает брови и участливо хлопает парня по плечу: — Чимина и Дживона больше нет. Мне очень жаль, сынок. Их тела забрали ещё в семь вечера. Когда всё началось, я и мои сыновья бросились на помощь, поэтому я видела собственными глазами, как их выносили из дома пожарные. Сонджа приехала как раз во время их извлечения. Ее сердце не выдержало, и сейчас она под наблюдением в больнице Ханын. Пожарные сказали, что всему виной старая проводка, произошёл скачок… Юнги слышит кошмарные слова, и не верит ни единому. Он резко дергается в сторону дома, чтобы удостовериться и проверить, действительно ли там сейчас пусто, но его удерживает на месте старший сын госпожи Ли. Парень кричит во весь голос, разрывая связки и требуя отпустить его. Где-то там возможно его сердце, его свет нуждается в нём, а он даже не знает, верить ли тому, что происходит вокруг. Ведь если всё это его бред, тогда где Чимин? Пожилая женщина безуспешно пытается привести в чувство бьющегося в чужих руках Юнги, и умоляет его взять себя в руки. — Оставь его, Канхи, — обращается к ней какой-то мужчина, сочувственно глядя на молодого парня, — он в глубоком потрясении. Я сейчас принесу успокоительное. Мужчина молча уходит, а Юнги всё же вырывается, и сразу бежит во внутрь того, что осталось от дома. Парень лихорадочно горящими глазами заглядывает в зияющие жуткой пустотой дыры. Он разрывает себе сердце, пока шагает до самой комнаты Чимина. Горелые доски угрожающе скрипят, в лёгкие мгновенно забиваются остатки ядовитого дыма, и въедаются в глаза, но Юнги упрямо идёт к цели. На пороге валяется мобильный Чимина, будто он пытался позвонить и попросить о помощи. Машинально подобрав его, сжимает расплавленный кусок металла в кулаке. Из груди вновь рвётся отчаянный хрип невыносимой боли. Он падает на колени около кучи сгоревших вещей, и цепляет пальцем тонкую, почерневшую от копоти, серебряную цепь, украшавшую шею его мальчика. Весь мир перед глазами расплывается и теряет чёткость. Когда его снова кто-то тянет из руин, Юнги больше не находит сил сопротивляться. Странное онемение овладевает им, будто душа покидает измученное тело. Юнги… сердце… моё сердце… ты в ответе, что приручил… Морозный ветер бьёт по мокрому от слез лицу, когда его выволакивают наружу. Небо, по-прежнему серебристое, роняет на землю первый мелкий снег, больше напоминающий пепел. Будто жестокая насмешка свыше, где сожгли мечту двух парней, и растерли в пепел всё, что от неё осталось.