Дотла

Ты ничего не знаешь о страхе, пока не услышишь в ночи крик своего ребёнка.

Стивен Кинг

Девять лет назад. Вечер пожара. Вечер подкрадывается как вор, укрывая окрестности района в своей огромной тени. За окном зверствует сильный ветер, но Чимин, обняв подушку, с приятной истомой в теле вспоминает о недавней близости с Юнги. Когда его парень уснул, он разглядел созвездия редких родинок, отчётливо выделяющихся на белой, почти прозрачной коже. Эти милые акценты обнаружились в самых неожиданных местах, где, по понятным причинам, Чимин раньше рассмотреть не мог. Правильные черты лица расслабленно разгладились, и в Юнги трудно было увидеть привычную жёсткость. Во сне он мог позволить себе быть мягче, именно таким, каким видел его Чимин большую часть времени. Мягкость не признак слабости, напротив, это открывало ему новые грани и глубину любимого человека. Прикрыв веки, Чимин мягко выдыхает, медленно касаясь следа принадлежности на шее. Чувствуя под пальцами шероховатость пластыря, он помнит нежность на грани, едва сдерживаемую страсть и более настойчивый напор любимых губ. Оказывается, он ждал этого момента с таким же нетерпением, что и Юнги, и когда это случилось, не пожалел ни капли. Юнги был прав в своём желании, настаивая, чтобы Чимин оставался в трезвом уме, запомнив каждую секунду. Он непременно скажет об этом завтра, когда вновь увидит его. Расскажет, каким счастливым чувствует себя рядом с ним, до сих пор впитывая в кожу нежность его пальцев, словно крем. Со стороны кухни доносятся звуки возни, и Чимин с сожалением отвлекается от сладостных мыслей. Видимо, временами отец все-таки испытывает голод, помимо жажды азарта и желания надираться соджу почти через день. Юноша редко покидает свою комнату, потому что не любит оставаться наедине с отцом под одной крышей. Чаще всего всё заканчивается неминуемой стычкой, где никто не выходит победителем. Он вынужден гасить в себе вспышки раздражения и гнева ради бабушки, которую ранит каждое слово, что мужчины ее семьи бросают друг другу в попытке ужалить посильнее. Отец не прощает Чимину уход матери, Чимин не прощает отцу некогда безоблачное прошлое. Когда-то, в ещё совсем другой реальности, Дживон был другим. Чувствуя, как прорываются наружу бесполезные воспоминания, Чимин вдруг осознаёт, что до сих пор цепляется за них, как будто это имеет смысл. Важные вещи со временем превратились в отголоски иной жизни из параллельной вселенной: любовь отца, его желание стараться ради семьи, и, главное, мечты. Вырастить Чимина и дать возможность получить профессию врача, о которой грезил сам, но не имел никаких шансов на ее реализацию. Едва его сын отправился в младшую школу, Дживон начал расписывать ему все положительные стороны профессии, что благородно спасает множество жизней. Чимин впитал в себя его стремления, зажигался и вдохновлялся гордостью в отцовских глазах, когда приносил домой только отличные оценки. Чимин отводит печальные глаза от двери комнаты. Потухший взгляд скользит по столу и, увидев мобильный, моргает пару раз, вдруг с тревогой осознав, что он молчит уже подозрительно долго. И пусть Юнги пообещал позвонить сегодня, у Чимина зудит под кожей самому набрать его и убедиться, что он в порядке после разговора с Маншиком. Нежелание навредить не придает решимости, к тому же ему страшно узнать, как Маншик отреагировал на столь дерзкое непослушание. Тяжело выдохнув терзающие его мысли, он выходит на улицу, думая, что просто сойдёт ума в душных четырёх стенах. К счастью, на кухне не встречает отца, что ещё несколько минут назад отчаянно гремел кастрюлями. Скромный сад охотно впускает его, и для Чимина в осеннюю пору он является олицетворением одиночества. В отсутствие исправного освещения в наступившей темноте слабо мерцают цветки хризантем. Они напоминают призраков, уставших за день прятаться в тени. Многие растения заснули до весны, но хризантемы мужественно ведут последний бой за жизнь, распространяя по ледяному воздуху свои ненавязчивые травянистые ноты. Глубокий вечер в наступившие холода продолжает творить чудеса, усиливая лёгкие шлейфы и делая их ароматы насыщенней. Однако, отчего-то сегодня это место будто утратило привычный дар умиротворения, который так часто искал Чимин. Он не сильно грустит по этому поводу, ибо нашёл того, чьи целебные объятия забирают все его печали и страхи, отдавая взамен даже больше, чем Чимин заслуживает. Как его сердце чувствует себя в эту самую минуту? Испытывает ли страх перед Маншиком, возможно, Юнги ужасно зол и разбит морально. Обычно рыхлая земля под ногами вновь отдает твердью ранних заморозков, как и обещали в этом году. Вглядевшись в зияющую пустоту неба, он вновь чувствует противную тревогу и растущее беспокойство, змеей свернувшихся в груди. «Завтра, — успокаивает он себя, крепче сжимая телефон в руке, — завтра ты убедишься, что с ним всё в порядке». Немного подумав, Чимин всё же открывает чат с Юнги, собираясь спросить о его состоянии, ведь обычное сообщение вряд ли может как-то испортить уже без того сложную ситуацию. Надеясь, что оно не останется неотвеченным, уже набирает первую строку. Низкий рокочущий звук двигателя автомобиля поблизости заставляет Чимина устремить удивлённый взгляд вперёд. Первая возникшая мысль, что, возможно это Юнги, разбивается о реальность. Чёрный тонированный седан вплотную останавливается около выцветшего от времени забора, будто умышленно отрезает пути отступления хозяевам дома. Двери с двух сторон синхронно распахиваются, выпуская наружу четырёх крепких мужчин. На первый взгляд кажется, что все они одеты в одинаковую одежду тёмного цвета, удачно сливающуюся с загустевшими сумерками. Выражения лиц не разобрать, но юное сердце сжимается от дурных предчувствий. — Эй, парень, — хрипло басит один из незнакомцев, обращаясь к застывшему на месте Чимину. Он приподнимает руки как бы показывая, что пришёл с миром, и выражение на широком лице абсолютно спокойно, — мы приехали поговорить с твоим отцом, только и всего. Скажи, он дома? Чимин холодеет изнутри, и, распахнув глаза от запоздалого понимания, ловко срывается внутрь дома, как только один из них тянется к деревянной изгороди. Услышав за спиной приглушённый мат и шум, он вбегает на кухню и что есть мочи истошно кричит: — Отец! Отец, беги! Чимин чувствует сильный толчок в спину, и цепляется ногой о ковёр, до сих пор свёрнутый около порога в рулон. Стремительно летит вниз, сильно приложившись носом о пол и болезненно стонет в ладонь. Лодыжка вспыхивает от боли, оглушая на несколько секунд, но приложив все усилия Чимин поднимает голову и дезориентированно оглядывается. Его телефон выскользнул из рук при падении и остался лежать в нескольких шагах от него. Дьявол. Слишком далеко, чтобы успеть дотянуться, и всё же он протягивает к нему свободную руку. Внезапная вспышка пронзительной, почти невыносимой боли выбивают из него гортанный жалобный вскрик. Чёрный ботинок с беспощадной силой давит на мизинец, задевая и безымянный палец. С какой-то маниакальной жестокостью преступник медлит какое-то время, продолжая слушать полные болезненных мук стоны, затем не торопясь, убирает ногу и пинает гаджет подальше от парня. Чимин глотает слёзы, понимая, насколько неважно сейчас его состояние, но руку будто окунули в огненную лаву. Адреналин долбит по вискам и почти разрывает ему вены, а сердце в этот миг готово выскочить из самого горла. Несмотря на то, что один из коллекторов приложил Чимина виском о пол, чтобы заставить замолкнуть, он продолжает кричать ещё громче, чтобы отец успел выскользнуть из окна своей комнаты и скрыться. Прибитый сильными руками сверху, юноша обреченно замолкает, когда ему больно зажимают мозолистой ладонью рот. Чимин всё равно продолжает надеяться, что отец выберется, вот только сегодня всё идёт наперекос. Один из мужчин спешит распахнуть дверь родительской комнаты, и наружу показывается перепуганный, смертельно побледневший Дживон. На глазах выступают слёзы отчаяния, Чимину было бы легче ненавидеть отца, если бы он просто сбежал, как обычно наплевав на близких. Подобный поступок не причинил бы боли и не принёс разочарования и, главное, спас ему жизнь. Дживон не отрывает в ужасе раскрытых глаз от сына и уже делает шаг в его сторону, но мгновенно оказывается сбитым с ног. — Не при чертовом мальчишке, — застонав и едва дыша от парализующей боли, едко ворчит мужчина, — он… — Тебе следовало подумать о нём раньше, прежде чем лезть в долги, — мрачно отвечает неизвестный и смыкает толстые пальцы на отцовском горле, ни разу не обманувшись чужим пренебрежением, — за кого ты нас принимаешь, заставляя рыскать по всему городу в поисках? Думаешь, он так просто тебе всё простит?

— Клянусь, я всё отдам, — шепчет отец, дрожа от страха и бросая короткие взгляды в сторону Чимина, — в прошлый раз вы забрали всё, что было в доме… разве этого недостаточно для покрытия хотя бы процентов? Чимин, придавленный чужим весом, с ужасом перестаёт дышать. Хрип из-за недостатка воздуха застревает в горле. Какую же бешеную сумму Дживон задолжал, что украденных денег и вещей всё равно не хватило, чтобы покрыть весь долг? — Ублюдок, — недобро усмехается коллектор, и бьет Дживона кулаком по лицу, — ты смеешь упоминать об этих грошах, после того как скрывался от нас? Голова отца откидывается назад, так легко, будто ничего не весит. Сильно закашлявшись от крови из-за явно порванной щеки, продолжает беззвучно молить о пощаде. Ещё один удар заставляет его замолкнуть и потеряться в пространстве. Чимин зажмуривается и судорожно бьется в чужом захвате, надеясь, что ему всего лишь снится кошмарный сон. Он не может видеть, как с его плотью и кровью, с его родным человеком так жестоко обращаются. Что есть разочарование сейчас? Ненависть и обиды меркнут, становятся абсолютно неважными в этот момент. Отчаяние придаёт сил бороться, и он вскидывает голову вверх, достаточно сильно ударив удерживающего его коллектора по подбородку. Сверху шипят от неожиданности, и Чимину в шею тут же прилетает ощутимый удар ребром ладони. Кожу на том месте будто вспарывают, настолько болезненно, что из груди рвется отчаянный всхлип рыдания: — Не надо, пожалуйста, — успевает выкрикнуть он прежде, чем его губы вновь зажимает чья-то широкая ладонь, мерзко пропахшая дешёвым табаком. Он хотел добавить, что просит не за себя, но никто не позволяет. — Давай без глупостей, парень, или и тебе не поздоровится, — зловеще обещают ему прямо в ухо, и для пущей убедительности до хруста выкручивая горящий огнём поврежденный мизинец, — Джунхо, быстрее. Дживон продолжает сплёвывать кровь и поднимает взгляд на стонущего от очередного приступа боли Чимина, будто проверяя его состояние. Отец смаргивает застывшую пелену слёз на глазах и просит его не сопротивляться. Юноша с ужасом осознает, что память сбрасывает отвратительные годы недопониманий, и где-то под слоем бессовестности и пороков на него смотрит сейчас прежний, любящий отец. Как будто Дживон решил в последний раз побыть ему настоящим родителем, которым он, в конечном итоге, так и не стал. — Чимин, всё будет хорошо,— хрипит он, по-прежнему не сводя с него глаз. Нет смысла притворяться больше, он беспокоился, пусть и запоздало и давно неуместно, — пришли за мной, тебе нечего бояться. Сомун не трогает детей, и… мне очень жаль. — Отчего же тебе жаль? — скривившись, встревает Джунхо, продолжая держать отца за шиворот, — вы оба натворили дел. Один связался с тем, с кем не следовало, другой забыл своё место. Ты сдохнешь, Пак, и что самое странное в твоём случае, по вине своего отпрыска. Дживон удивленно прищуривается, ничего не понимая. Чимин переводит на коллектора изумлённый взгляд, пытаясь разобрать, что он имеет в виду. Что значит, по его вине? Странное подозрение зарождается на подкорке, но оно столь смехотворно, что сразу сбрасывается со счётов. Из-за нервного потрясения мозг подкидывает абсолютно фантастические мысли. Это не может быть правдой. Ведь нет? Джунхо отталкивает от себя тщедушное тело Дживона и встает на ноги. По лицу преступника скользит тень усталости, как будто он и сам не рад происходящему в этом доме. Джунхо достает из бокового крепления пистолет, громко щёлкая затвором, желая покончить с этим поскорее. Методично прикрутив глушитель, он с нечитаемым выражением целится в лоб парализованного смертельным страхом Дживона. В противовес ему на лице убийцы больше не дрогнул ни один мускул, что наглядно демонстрирует его профессионализм. Наверное, Чимин до конца не верил, что всё происходит наяву, не верил, что кто-то способен ворваться в чужой дом и вот так запросто отнять жизнь. Секундные стрелки на часах становятся чересчур громкими и медленными, повторяя затихающий сердечный ритм, и в наступившей тишине слышно лишь тяжелое дыхание мужчин. Чимин застывает, переставая принимать действительность, не слышит просьб отца отвернуться, продолжая тупо смотреть на то, что неминуемо произойдёт. Дыхание смерти оседает на отцовском лице, за секунду «до» из глаз исчезает страх, а губы в последний раз бесшумно шепчут о прощении. Юноша не сразу разберёт их, слишком перепуганный происходящим, слишком включённый в этот мир и едва выдерживая его в таком количестве. Пуля с тихим и глухим звуком вырывается наружу, с лёгким свистом рассекая тяжёлый воздух и входит в мягкие ткани, раздробив кость. Немой вскрик умирает на губах, а из глаз стремительно утекает осмысленность и жизнь. Чимин не может кричать, злые слёзы заканчиваются, способен лишь продолжать взирать на безжизненное лицо Дживона, не понимая, зачем так жестоко. Только спустя время узнает, что показательная порка в виде убийства нужна была, чтобы заковать тогда ещё юного парня в страх и подавить волю. Хватка на затёкших руках внезапно ослабевает, Чимин не обращает внимания на резкую боль в предплечье, когда торопливо ползёт к бездыханному отцу. Из бледных губ уже течёт струйка темной крови, пачкая ворот рубашки, а зияющая дыра во лбу продолжает выталкивать из себя жизненные силы. Джунхо отворачивается, когда слышит задушенный крик и горестное рыдание. Он бросает взгляд на двух оставшихся у входа мужчин, молчаливым кивком головы призывая их к действиям. Чимин не слышит возни за спиной, пусть даже если ядовитый запах горючего нехило бьет в ноздри. Тошнотворный запах крови вгрызается в сознание, оседает на слизистой, въедается в поры и, в конечном итоге, останется с ним навсегда. Холодные дрожащие пальцы касаются небритой щеки Дживона, и взмывают к глазам, с нежной осторожностью закрывая их в последний раз. Тяжёлые капли непролитых слёз скатываются из-под век, и Чимин так некстати вспоминает, что давно не видел отца плачущим. Единственный раз острой болью запечатлелся в памяти – разрыв с матерью. Приложив к груди безвольную голову отца, он не справляется с болью, захлёбываясь, и потонув в ней без остатка. Чимин сорвано всхлипывает, не умещая в груди болезненные ощущения. Он десятки раз представлял себе, как отец покинет этот мир по собственной глупости, и никогда не думал, что в его сердце до сих пор найдётся так много места состраданию и боли. Пара мужчин с канистрами в руках заливают мебель и углы едко пахнущей жидкостью, пока другой, тот, что удерживал Чимина, ждёт сигнала от Джунхо. Когда все было кончено, Джунхо достает из кармана зажигалку, требуя у исполнителей покинуть дом. — Отключи его, — доносится сквозь вакуум до ушей чей-то мрачный приказ. Боль в виске настолько сильная, что Чимин на секунду забывает как дышать. Тяжёлый металл приклада будто расколол голову на части. Теплая кровь крупными каплями капает на деревянный настил. Безвольная голова, как тонкая ветка, покорно гнётся в сторону, не выдержав, и с глухим стуком падает на прохладный пол. Кричащее в агонии сердце горит, с безысходностью признавая собственное бессилие и невозможность что-то изменить. Измученное тело Чимина, пережившее слишком многое за минувшие часы, не способно даже пошевелить пальцем. Сейчас он уйдёт вслед за отцом, не попрощавшись с любимыми, не обняв, не посмотрев в последний раз в глаза. Бабушка скоро вернётся… она не выдержит, ей нельзя видеть… А Юнги? Шум в ушах почти невыносимый, и неизвестно, кровь ли это, или неспокойное течение Ёнгансан, у берегов которой Юнги украл его первый поцелуй. Чимин с благодарностью принимает попытку разума защитить его от боли хотя бы перед смертью. Горящий, дорогой сердцу взгляд искрится будто бы от беспокойства под теперь уже закрытыми веками. Бездонные, такие чёрные, а сколько в них отчаяния… Не грусти, я буду ждать тебя. Всегда… Кто бы мог подумать, что у чёрного цвета столько оттенков? Даже безлунная ночь не настолько темна, не так прекрасна. Дотянуться бы, коснуться, заглянуть в настоящие. Внезапное умиротворение накрывает его, будто тёплое одеяло, утопив в спасительном забвении. Воздух вокруг греется до критической точки – больше не холодно. «Я люблю тебя, Чимин, из будущего и настоящего. Всегда буду любить». Давай сгорим? Сгорю один, прости...

*

Если бы сердце могло плакать, оно бы захлебнулось кровью. Как Чонгук научил его рыдать, так не умеет никто.

Professor_choi «Мамур».

Daniel Di Angelo – Endless Levitation Чимин обнаруживает себя живым спустя пару суток. Онемевшие конечности, ужасающая боль в голове, будто череп раздроблен на осколки, напоминают ему о пережитой правде. Не попытавшись встать на ноги, он смотрит на низкий потолок, очертания которого постоянно размываются от слёз. Каменная кладка на полу, маленькая душная комната с крошечным зарешечённым окном – всё, что видит Чимин в последующие недели, когда способен увидеть что-то помимо покойного Дживона. Он не перестаёт гадать, почему ещё жив, но так опустошён изнутри, что оставляет этот факт без внимания. Ничего не спрашивает у тех, кто раз в день приносит ему жалкий обед и воду. Пьёт жидкость небольшими глотками, даже не глядя на еду. Пища ярко источает запах крови, и приступы рвоты не отпускают. И плевать, что это всего лишь подсознание так жестоко играет с ним, Чимин принимает всё за чистую монету, ни разу не подумав усомниться. Спустя время, когда мысли способны пробраться сквозь скорбь, становится ясно как день – за долги его продадут на органы или отдадут в сексуальное рабство, и эти ужасающие мысли не вызывают никаких эмоций. Принятие пришло с пугающей ясностью и безразличием. Тело двигается только по необходимости, душа, застрявшая в пустой оболочке, каждую ночь во сне обреченно встречает кошмары. На узкой металлической кровати с тонким одеялом, ему снятся мертвые глаза отца, снится, будто бабушка и Юнги тоже мертвы. У любимого безжизненный взгляд в небо и пулевое отверстие во лбу. Просыпается в холодном поту, и медленно сходит с ума, потому что видения слишком реальны, и повторяются как заезженная пластинка, стоит лишь ему ускользнуть в другое измерение. Поврежденная и распухшая лодыжка не даёт шансов на то, чтобы самостоятельно встать на ноги. Чимин пустым взглядом смотрит на неё, думая, что с каждым новым днём его шансы выбраться отсюда безвозвратно таят. Юнги и бабушка наверняка ищут его, но по прошествию трёх суток никто не напал на след похитителей. Стальная дверь по-прежнему плотно заперта снаружи, а монотонное шипение воды в санузле воспринимается уже чем-то слишком привычным. Однако надежда, что бабушка сообщила полиции о долгах отца, слабо теплится в груди. Им останется лишь выйти на городских коллекторов и прочесать притоны, вроде этого, вот только… до сих пор никто не пришёл. Сомнений, что это место временный пункт передержки должников и других жертв, не остаётся никаких. Как сейчас его бабушка, стойко ли пережила смерть сына и исчезновение внука? Она у него настоящий боец, несмотря на внешнюю хрупкость и уязвимость. Чимин заглушает горестный всхлип в сгибе локтя, чтобы его никто не расслышал за тонкими стенами. Изо всех сил старается верить, что родной человек в порядке, и решимость отыскать Чимина придаёт ей хоть какие-то силы. Потеряв счёт времени и не имея понятия, какой сегодня день недели, он наконец пробует опереться на здоровую ногу и выглянуть в высокое окно. У него есть выбор: оставаться и продолжать саморазрушение или хотя бы попытаться вернуться домой. У него есть те, к кому необходимо стремиться, кто ждёт его и любит. Если он ничего не предпримет, его бабушка откажется жить без него, и Юнги, с которым ему суждено прожить эту жизнь, будет убит горем. Вцепившись в решётку, зажмуривается от кошмарной боли в правой руке. Все эти дни палец пульсировал и причинял страдания, но моральное состояние каким-то непостижимым образом оттеняло боль, заставляя сгибаться пополам от душевных ран. Их немыслимая глубина не оставляет никаких шансов на то, чтобы врачи могли их когда-нибудь зашить. Переломанный в двух местах мизинец выглядит ужасно, налитый кровью и уродливо искривлённый. Упрямо стиснув зубы, вновь открывает воспалённые глаза, напрягая зрение. За замызганным стеклом нет ничего, кроме очертаний высоких железных ворот. Чимин понимает, что перелезть через них не представляется возможным. Кусочек неба – крошечный укол надежды, напоминание, что, любимые люди и свобода стоят того, чтобы рискнуть жизнью. Полуденные тени удлиняются и превращаются в вечернюю мглу, но разглядеть пустую местность вполне ещё возможно. Желтая трава, выжженная на солнце, покрыта тонким слоем инея. Несколько ржавых автомобилей в случайном порядке разбросаны перед воротами и будто припорошены пеплом. Увиденное не даёт никаких представлений о том, сколько людей здесь находится прямо сейчас. Место и впрямь заброшенное, и вряд ли кому-то придёт в голову обосновываться тут, тем более офису ростовщиков. Не имея плана, он судорожно старается сообразить, что делать, пытаясь гнать подальше мысли о собственной наивности. Тянущие ощущения в ноге усиливаются, будто крошечные языки пламени жадно облизывают кожу. Прошлой ночью конечность налилась свинцом и распухла ещё больше. Чимин раздраженно выдыхает, злясь на свою слабость и искалеченное состояние. Он медленно разжимает пальцы здоровой руки и, опираясь на небольную ногу, тяжело заваливается обратно на кровать. От недолгих усилий на висках обильно выступает пот. Сегодня ему впервые снились приятные сновидения: Юнги ласково улыбался ему и был так близко, что Чимин мог услышать запах дождя на его волосах и, что удивительно, роз. Аромат цветов был настолько насыщенный, и долгое время после пробуждения Чимин ярко чувствовал его в пыльном воздухе. Любимая улыбка забрала боль, ненадолго реанимируя шрамированное сердце уже в который раз. Иногда сны – это нечто большее, чем сумасшедшая вспышка нейронов, особое измерение, позволяющее упиваться присутствием, где невозможные по разным причинам встречи, становятся реальностью. Проснувшись, он потерялся в пространстве, пытаясь сполна насладиться ускользающим моментом, с мукой в душе прощаясь и отпуская тёплую ладонь Юнги. Юноша старается создать максимально отрешённый вид, когда слышит металлический лязг дверного замка. В очередной раз принесли еду, но Чимин не успевает скрыть удивления в глазах, когда видит Джунхо вместо привычного невзрачного мужчины средних лет. Опомнившись, он весь подбирается, вкладывая во взгляд всю ненависть, что испытывает к нему. Закрыв за собой дверь, Джунхо проходит в комнату и останавливается напротив Чимина. Внимательные глаза на широком лице мрачно изучают его, на секунду скользнув по нетронутой еде на грязном полу. Какое-то время Джунхо молчит и, отыскав старый стул в углу, присаживается на него. Мышцы Чимина горят от напряжения, как будто он способен сейчас противостоять коренастому и крепкому противнику. — Ты наверняка куда умнее своего отца, — лениво заговаривает мужчина, обрывая тишину своим грубым голосом, — и быстро примешь верное решение. Напоминание о Дживоне заставляет Чимина гневно зашипеть. В голове само по себе рождается обещание мести, и на короткий миг, ему даже становится немного легче. Наконец-то материализовалась вторая цель, а значит, сдаваться нельзя. — Если бы взгляд умел убивать… — хмыкает Джунхо, считывая мысли с чужого лица, — твой отец всё равно не протянул бы долго с таким-то образом жизни. Вижу, что ты и сам это отлично понимаешь. Чимин опускает глаза, разжимая пальцы, которыми неосознанно стискивал одеяло слишком сильно. Потревоженный, уже отдающий синевой мизинец заставляет его задышать чаще. Не Джунхо, и не кому-то другому решать, как заслуживал умереть Дживон. Прикусив губу почти до крови, едва сдерживает злые слёзы, выступившие на глазах от этой мысли. — Терпение человека, которому задолжал твой отец слишком коротко, не то что моё, — чуть наклонив голову, пытливо вглядывается в темные глаза Чимина, — поэтому бери себя в руки и направь свой гнев в правильное русло. Не я, и даже не господин Гу виноваты в смерти Дживона. Мы всего лишь исполнители, которым платят деньги. Если пораскинешь мозгами, поймёшь, кому так сильно мешал. Твоё счастье, что господин Гу имеет принципы и решил инсценировать твою смерть. Обычно он не приемлет лишней возни. Снова эти грязные намёки и переложенная ответственность на его плечи. О чём говорит этот зверь, даже не старающийся притвориться человеком? Какая ещё инсценировка? Джунхо с разочарованным видом хмурится. Наверное, в этом нежном возрасте трудно принять правду, где так легко принимаются грязные решения по одному лишь щелчку пальцев. — Мин Маншик, отец твоего… парня, — мужчина кривит губы, выдавая своё отношение к подобным чувствам, — он посчитал, что ты позорная помеха на блестящем пути его бесценного сыночка. Губы Чимина искривляются в нервной усмешке. Он опускает вниз пылающие гневом глаза, ибо смотреть на Джунхо сил не остаётся. Ненависть выматывает и тянет энергию, которую необходимо копить. Естественно, у него нет никаких оснований верить этому ублюдку. Остаётся только гадать, для чего коллекторам выгораживать себя, используя отца Юнги. И все же зерно сомнения прорастает внутри и заставляет задуматься. Что, если они и вправду сфабриковали его смерть, и именно поэтому бабушка и Юнги не ищут его? — Почему я должен верить в это? — собственный голос звучит как чужой и будто издалека. Ему приходится прочистить горло, чтобы не закашляться, чувствуя в нём неприятный зуд из-за долгого молчания, — всё это чушь собачья. — И всё же ты спрашиваешь, а значит допускаешь такую вероятность, — ловит его Джунхо, чуть прищурившись. Его безэмоциональный взгляд скользит по лицу Чимина, неторопливо опускаясь на правую руку. Ему срочно требуется помощь, пусть даже если он легко отделался в тот вечер. Но взглянув во враждебно горящие глаза понимает, что мальчишка не даст просто так себя осмотреть. Напротив него сейчас, в конце концов, сидит убийца отца, так что ни о каком доверии и речи быть не может. И всё же Джунхо должен попробовать, и, если ничего не выйдет, просто умоет руки. — У тебя нет другого выбора, кроме как поверить мне. И так же представится возможность своими глазами увидеть, что я прав. Но самое главное в твоём случае – это бесценный шанс начать новую жизнь. Вскоре ты поймёшь, как тебе повезло. Чимин не скрывает своего недоверия. Его держат здесь не для того, чтобы просто убить, это ясно с самого начала. Драгоценное время продолжает своё течение, но ему всё ещё позволяют дышать. Тревога и сомнение, что дали первые всходы гуще разрастаются внутри. Отчего же он решил, что Маншик не способен на подобное? Ему ли не знать отца человека, ближе которого нет никого на свете? Юнги часто рассказывал о Маншике и каждый раз Чимин ощущал холодный озноб, уже тогда зная, каких неприятностей стоит ожидать. Но инсценировать смерть, намеренно заставить наблюдать убийство отца… — Мне… мне надо… — почти задыхаясь, хрипит от ужаса Чимин, начиная осознавать самое главное. — Что? Надо к Юнги? Надо сообщить бабушке, что ты жив? — скрещивает мощные руки на груди Джунхо, — но фактически ты мёртв. Маншик не позволил бы тебе путаться с его сыном и дальше. И Юнги, кстати, принял эту правду гораздо легче тебя, что понятно, потому что этот парень знает, чего от него хотят. Чимин с трудом унимает разошедшееся и измученное от пережитого стресса сердце в груди, теперь готовый умолять о возможности поговорить с бабушкой и успокоить её. И пусть слова о Юнги задевают за живое, он всё равно не верит в них безоговорочно. — Пожалуйста, сообщите бабушке, что я жив, — просит Чимин, дрожащей рукой ухватившись за спинку кровати для опоры, — у неё больное сердце, ей нельзя волноваться. Я сделаю всё, что скажете, отработаю каждую вону, что задолжал отец. — Исключено, — обрубает все надежды Джунхо, параллельно раздумывая, стоит ли Чимину узнать обо всем сразу. Паника ледяной рукой продолжает сжимать Чимина за горло: — Вы не понимаете, ей нельзя думать, что я мёртв! — Нет, это до тебя всё никак не доходит главное, — резче чем следовало, подается вперёд мужчина. Чимин невольно отшатывается, — покажешься Маншику – не проживёшь и дня. Кого тебе нужно предупредить о том, что ты в порядке? Бабушку? Её уже нет в живых. Всё это время она нуждалась в помощи, но отчего-то твоего Юнги не оказалось рядом. Стоило тебе исчезнуть, он побесился пару-тройку дней и забыл! Оставил позади всё, что связано с тобой, включая и твоего близкого человека. Так бывает, знаешь, когда строгий отец в наказание отбирает у своего избалованного отпрыска дорогую игрушку вроде машины или безлимитной карты. В мире, где тебе не место, ты приравниваешься к вещи, а твоя жизнь ничтожна. Чимин будто уменьшается в размерах, в ненужном защитном жесте обхватив себя за плечи. Вот только от боли не укрыться, не спрятаться, ее невозможно отразить, чтобы вернуть пошатнувшийся мир на место. — Ты врёшь, — свистящим шёпотом, потеряв голос и все силы разом, — зачем ты врёшь мне? Джунхо вновь садится прямо, и выражение его лица становится жёстче: — Как раз наоборот, мне незачем это делать, а вот Юнги умело водил тебя за нос. Наивный мальчишка, на что ты рассчитывал, связавшись с ним? Ему даже девушку нельзя выбрать самостоятельно, не говоря уже о парне. Пока Пак Сонджа нуждалась в лечении, угадай, где был твой Юнги? Наверное, на подсознательном уровне Чимин уже догадывался о страшном, пусть и старался не поддаваться панике. Сколько его не ищут? Пару недель, три? Но бездействие никак не вяжется с его энергичной бабушкой, даже если в последнее время на ее долю выпало слишком много испытаний. Эта потеря не просто невосполнима, теперь земля под ногами – пропасть, а в лёгких гипервентиляция – воздуха нет. — Нет, — качает головой, тщетно пытаясь научиться дышать заново, — нет… Бесстрастное лицо Джунхо наблюдает за ним, стараясь увидеть то, что ему нужно. Но едва ли Чимин может сейчас контролировать чувства, пока кошмарные новости прибивают к полу. Внутренний голос истошно кричит, требуя никому не верить, но предательская слабость подступается со всех сторон. Голова безжизненно опускается на грудь, а отрицание медленно исчезает в колышущихся тенях грязных стен. Он плотно закрывает веки, медленно сдаваясь, неспособный сопротивляться больше, позволяет боли парализовать каждую клетку и разрушать изнутри, подобно раковой опухоли. Тихое шуршание беспокоит вязкую тишину, пока Джунхо достаёт что-то из внутреннего кармана куртки. В следующую секунду на коленях юноши рассыпаются фотографии. Как в тумане на автомате берет одну в руки и немеет, едва разобравшись, что видит на самом деле. Когда в глазах перестаёт двоиться, различает явно элитный клуб, где дорогостоящий алкоголь льётся рекой. Чимин никогда не просился туда, понимая, что Юнги намеренно держит своего «правильного мальчика» подальше от таких мест. Странно думать об этом сейчас, когда от его жизни не остаётся ни единого целого фрагмента. Качество снимка слегка смазывает яркие огни интимного полумрака, но фокус отлично настроен на двух тесно прижатых друг к другу телах. Юнги самозабвенно целует девушку, и Чимин достаточно хорошо знает тех, кто всегда вился вокруг его парня. Джихи нависает сверху, надёжно поддерживаемая сильными руками, которые он никогда не перепутает ни с чьими другими. Его белая, не принимающая лучи солнца кожа слишком выделяется голубоватым свечением на тёмном размытом фоне. Пальцы впиваются в волнующие формы, а Чимин, не выдержав, зажмуривается, пока горячий шёпот заползает в сознание: «Мне нет дела до Джихи и других людей, и ты прекрасно знаешь это». Сердце поперхнулось от такой откровенной лжи. Признаться, он не может до конца поверить в это, но даже если допустить хоть малейшую вероятность, его поражает огромный масштаб боли, охвативший тело и стирающий кости в порошок. Ему правда тяжело понять, почему Юнги вдруг пошёл на это, как будто Чимин легкозаменяемая переменная, бесчувственное тело без какого-либо достоинства. Его взгляд всегда был прикован только к нему, намеренно заставляя неискушенное сердце сбиваться с ритма. — Сомневаешься, значит? — слышит снисходительную ухмылку Чимин. Фото выскальзывает из дрожащих пальцев, и Чимин впервые чувствует себя как никогда испачканным в грязи. Будто омерзительная похоть просочилась сквозь кожу, проникая в ткани. Крупные капли первых слёз попадают на оставшиеся фото, фотограф явно постарался, подробно запечатлев картину со всех ракурсов. Брезгливо оттолкнув от себя снимки, случайно цепляется взглядом за ещё один. Он отличается от прежних, единственный в своём роде. Чёрное надгробие с именем самого близкого человека почти полностью завалено огромными венками. Холодный, безразличный ко всему камень – всё, что осталось от его бабушки. Где же теперь брать причины для недоверия? Из сухого растерзанного горла вырывается первый стон, когда не находит сил оправиться от самого сокрушительного удара. Ненадёжные швы расходятся, в попытке облегчить боль на рваной ране, бьёт несколько раз себя кулаком по груди. Память вертит перед глазами воспоминания, легко подхватывая и унося Чимина подальше отсюда. Туда, где родные тёплые руки и объятия заменили материнские и отцовские, укрывая его от несовершенства мира так, как могли. Вот Чимину пять, и деревья большие, а трава зелёная: — Куда ушла мамочка? Стыдливо отведённый взгляд в сторону, губы поджимаются и, кажется, дрожат: — Скоро вернётся, малыш. Если не будешь плакать, мама принесёт тебе много конфет, хорошо? Ещё совсем маленький, но почуявший неладное, отчего-то не поверил той, что никогда не врала. А вечером, откуда ни возьмись, появляется бумажный пакет, доверху набитый шоколадом. И радость вроде бы полная, и стыдно, что усомнился, но мамы всё так же нет на пороге ни тогда, ни позже. Вот Чимину десять, и деревья большие, и трава зелёная, но вопрос: «Где мама?» больше не задаёт. И не потому, что неинтересно больше и не скучает, просто жалеет бабушку, которой каждый раз всё труднее сочинять правдивую сказку. Его оплот и частичка стабильности будто стареет, когда пытается объяснить, почему всех воспитывают родители, а его одного – бабушка. Чтобы никогда не видеть печали в ее прекрасных глазах он притворится, что с ним всё в порядке и станет жить ради неё. Иногда его будни разбавлялись приездами матери, что случались с каждым разом всё реже, пока не прекратились вовсе. Любовь бабушки до конца остаётся так же велика и не имеет границ, равно как и безразличие отца. Он вырос на контрасте этих чувств, в последующие годы знакомясь и примиряясь с новым – быть забытым. Чимину полных восемнадцать, у него первое чувство, самое настоящее и волнующее. И нет, не Муён заставляет вспыхивать от смущения и удовольствия, когда его целуют впервые и окружают любовью. Пусть и пугающей порой, но ведь взаимной. «Ты и представить себе не можешь, как прекрасен». И Чимин представлял, растворяясь в низкой неповторимой тональности. Отдаваясь сполна наивности и жертвенности первой любви, позволяя себе поверить, что любим, напрочь забыв про осторожность. За спиной расправились крылья, о которых не подозревал. Были бы крылья, и небо найдётся? Нашлось – грозное, затянутое тучами, но манящее и прекрасное. Его чёрное солнце, заслонившее собою всё. — Любишь? — горячечный взгляд почти оставляет ожоги, дыхание щекочет чувствительную шею. Дразнит. — Люблю, — от смущения выходит сухо, но искренне, не глядя в глаза. Стыдно. До ушей слабо доносится довольное урчание. Дождался. Цвети, любовь. Картинка сменяется на добродушную улыбку умиления. Обманчивое тепло невесомой нежностью касается лица: — Так ты ревнуешь. Какой же ты глупенький, Чимина. И правда глупый… Мы верим в то, во что хотим верить; мы слышим то, что хотим услышать. А сейчас давай, напомни мне, кто ты? Твой свет. Твой. Свет. Эфемерное вещество, придуманное людьми, в которое по иронии мало кто верит, называется любовью. Сильнее всех видов оружия, изобретённых человечеством, травит ядом, самым сладким, но убивающим не хуже других. Чимин смертельно отравлен, переживая внутри настоящий распад души. Пальцы путаются в волосах, до рези в глазах тянут, чтобы перебить страшную агонию, в которой бьётся его мир. Ещё совсем недавно целый, такой понятный, не разлетевшийся в щепки. Джунхо бесшумно встаёт, направляясь на выход, как будто чувствуя, что не имеет права быть свидетелем чужого, слишком личного горя. Он берётся за ручку двери, как вдруг в спину ему прилетает хриплое: — Когда? Встав вполоборота, мужчина едва мажет взглядом по смятым фото в чужих пальцах, и отвечает: — Сделаны вчера. Грудная клетка беспокойно заходится, не переставая принимать на себя ужасающие по своей силе волны боли. Внутри разверзся целый океан. С титаническими усилиями собирает себя воедино, чтобы выдавить последнее: — Какое сегодня число? — Четырнадцатое, — наконец-то ещё один, и уже контрольный. Так это значит, что…

С совершеннолетием, свет мой.

***

Наши дни В наступившие холода небольшой снегопад не должен застигнуть врасплох, и всё же Райто слегка морщится, ощущая колючие кристаллы на лице. Раньше он был абсолютно лоялен к зиме и осени, и радовался первому снегу как ребёнок, но после определённых событий без особого удовольствия встречает естественные перемены природы. Мужчина покинул здание клуба через запасный выход, и пора бы оставить это вшивое место, но ноги не двигаются. Музыка за спиной громыхает настолько сильно, что легко ощущает вибрацию битов на собственной коже. Несдержанный мат и громкие разговоры бывших беспризорников, небольшими группами собравшихся на внешней стороне здания, сегодня раздражают как никогда. От присущей ему взвешенности и самоконтроля, тренируемых годами, не остаётся и следа. Чувства обострены, как при повышенном уровне опасности, и Райто повторяет себе, что это абсолютно нормально. Совсем некстати вспоминается Кванджу, куда он ездил после того, как добился доверия Сомуна, и мог распоряжаться какой-то частью своего времени. Сейчас или никогда, решил он, опасаясь, что тщательно запланированное убийство Джунхо не сойдёт за случайность, и надеясь, что Гу не заподозрит его. Он прибыл домой под покровом сумерек, едва на небе погас последний луч заходящего солнца. Словно призрак, каким, собственно, и был, и лишь спустя три года. Вконец разрушенный забор впускал на маленькую территорию всех желающих, больше не преграждая путь. Запущенный сад отживал последние дни, и при каждом дуновении ветра опавшие на землю лепестки роз оживали, будто забытые желания. Госпожа Ли Канхи пыталась поддерживать жизнь прекрасных цветов в память о подруге, но возраст брал своё. Розы, камелии и другие растения душили сорняки, не давая свободно пускать корни и дышать. У порога его не встретила бабушка, по привычке придерживая рукой панаму, защищающую ее от палящего солнца во время работы в саду. Слёзы жгли глаза, пока вдыхал запах и атмосферу, пытаясь отыскать знакомую ауру близкого человека. Прижаться бы губами к маленьким натруженным ладоням и прошептать, как скучает. Рассказать, как ему жаль и попросить прощения у той, тоска и боль по которой никогда не стихнет. Вина росла с каждой секундой, всё увеличиваясь, поглощая его целиком, не оставляя ничего живого ни внутри, ни снаружи. Он просто хотел любить, позволив себе плыть по течению… и, казалось бы, кто не ошибается? Но цена этой ошибки слишком высока. Лживая любовь Юнги уничтожила целую семью, заставила Чимина потерять и отказаться от самого себя. Без сил опустившись на полуразрушенные ступени не нашёл в себе смелость войти внутрь. Именно сюда однажды вошла его мать, будучи робкой и юной невесткой семьи Пак. Наверное, она мечтала о счастье, жаль, что его понятие столь сильно разнилось со взглядами отца. Эти стены помнят его младенцем, а затем и подростком, радуясь не только его успехам, но и впитывая в себя его печаль – предательство матери, моральное разложение отца и смертельная болезнь бабушки. Он просидел на ступенях долго, пока тело окончательно не онемело. Слёзы закончились, тёплый ветер заботливо сушил их, невидимыми пальцами мягко касаясь мокрых щёк. С трудом поднявшись и минуя забор, в последний раз оглянулся. Заброшенный дом выглядел таким печальным, что казалось, он плачет, разделяя напополам безграничную боль хозяина. Чёрные разбитые ставни болтались на почерневших, кое-где уцелевших расшатанных петлях, напоминая бахрому влажных ресниц на заплаканных глазах. Он просто пришел попрощаться, чтобы навсегда похоронить здесь прежнего себя. Теперь он другой, и девятнадцатилетний Чимин никогда не возьмёт в руки хирургический скальпель. Вместо этого будет ежедневно точить мастерство управляться ножом и огнестрельным оружием. Вместо спасения жизней – успешно научится отнимать. Громкое рычание четырёхцилиндрового двигателя перекрывает музыку и возвращает Райто в настоящее. Кое-кто не жалеет свой автомобиль, намеренно увеличивая и набирая обороты, и молодой мужчина готов поклясться, что прекрасно знает его обладателя. Он буквально ощущает в воздухе бешенство Юнги, которое тот снял с предохранителя, больше не считая нужным сдерживаться. Райто думал, что будет злорадствовать, когда подходящий момент наступит, но ошибается. Ненависть и неприязнь никуда не исчезли, но не были и вполовину так же сильны, как и много лет назад. Злится на себя, но перед глазами по-прежнему не размывается знакомый бритвенный взгляд, и до сих пор слишком ярко ощущается как от чужого дыхания веяло свежестью и несчастьем. Такой мужественный и как и прежде холодный, но вёл себя так, будто имеет право на какие-либо объяснения. Откуда этот разбитый взгляд, эти слова о мести? Зачем продолжать так убедительно притворяться? Неужели считает, что вновь обретённая восставшая из пепла игрушка опять позволит собой воспользоваться? Мужчина зло дергает плечом от сильного укола в грудь, ещё немного, и треснут рёбра. Обернувшись на молчаливую тень за спиной, он просит сигарету у второго охранника клуба, пусть и давно бросил. Непослушные пальцы дрожат из-за потери самообладания, когда ему молча помогают прикурить. Провожая холодным взглядом Мерседес, стремительно летящего обратно в центр столицы, Райто медленно шагает к своему Шелби. Он кружит по городу какое-то время, пока не приезжает в трёхзвездочный отель, расположившийся посреди дешёвых мотелей в самом сердце Итэвон. Здесь, по надёжной легенде, он иногда встречается с проститутками. Как правило, за ним якобы никто не следит, но только его осторожность и предусмотрительность оберегают его столько лет. Он получает две ключ-карты, и вместо заявленного в книге регистрации первого номера, идёт во второй. Подкупить персонал оказалось несложным делом, деньги решают всё, он не первый и не последний, кто не хочет афишировать постоянную любовницу, предпочитая не светиться в элитных отелях столицы. От звенящей тишины в номере он приятно расслабляется, и немного постояв в холле, неторопливо идёт в комнату. Небольшое помещение пустует, и совершенно не неожиданно на него со спины набрасываются с объятиями. Ощутив на себе давление маленьких ладоней, Райто с улыбкой гладит чужие пальцы, нащупав на них знакомое скромное кольцо. — Мне пора ввести штрафы за твои опоздания и невыполнение обещаний, — ворчит Риджин, и легко поддается, когда Райто тянет ее на себя, чтобы обнять. — В пределах разумного, Ри. Времени у меня в ближайшие месяцы только убавится, — он тянет ее на кровать и прямо в одежде укладывается на светлые простыни. Чимин пропускает шёлковые волосы сквозь пальцы, мыслями находясь далеко отсюда. Он вроде бы дома, но внутри почти по-прежнему пусто и холодно, как бы не согревали его руки Риджин. Закрыв утомлённые глаза, он пытается ценить душевный покой выше эндорфиновой иглы. Не очень хорошей идеей было соглашаться в последний момент и приезжать сюда после встречи с Юнги, но остаться сегодня в одиночестве было сродни смерти. Примостившись на плече мужчины, Риджин бездумно смотрит на плотно задёрнутые шторы. Эти встречи всё, что у них есть, и чаще всего помимо редкого секса девушке не хватает времени для душевной близости. Будущее кажется таким эфемерным, и надеяться на милость отца не приходится, но отказаться от Чимина не видит возможным. Когда-то в юности он открыл ей своё настоящее имя, и как бы не просил Риджин не упоминать его, даже угрожал больше не защищать от злобного дяди Инбома, его никто не собирался слушать. — Если тебя никто не будет называть Чимином, значит, ты просто перестанешь существовать. — Именно этого я и добиваюсь, — метал молнии в глазах раздражённый парень. — Но я этого не хочу, — мягко произнесла Риджин, — я хочу, чтобы меня любил реальный человек. Именно Чимин отстаивал хрупкую невысокую девчонку перед вечно недовольным Инбомом, от которого поначалу доставалось и ему. Он с трудом терпел Риджин, часто ошивающуюся рядом с щенками в небольшой псарне при одном из домов Гу Сомуна, ещё тогда не догадываясь, что приходит она туда в первую очередь из-за Чимина. Ее вечно разбитые коленки и спутанные волосы, неряшливо собранные в косички, раздражали его. — Сопливый мальчишка, — с пренебрежением бросал Инбом, — жаль, что отец позволяет тебе слишком многое. Впервые Риджин увидела Чимина когда ей было четырнадцать. Она окинула любопытным взглядом невысокого парня стоящего неподалёку от входа в «особый склад». Излюбленное место Риджин, откуда возвращалась особенно счастливой, ведь отец одаривал ее очередной красивой побрякушкой. В тот день это были массивные серьги, заметно оттягивающие девичьи аккуратные мочки. Риджин так нравилась себе, что часто касалась и поправляла их, воображая, что она редкая красавица. В такие моменты так хотелось верить в это, пока другие смеялись и повторяли обратное. Ее пригвоздил к месту презрительный взгляд того самого парня на улице, когда она ещё раз с улыбкой посмотрела на своё отражение в боковом зеркале рядом стоящего отцовского автомобиля. Не растерявшись, Риджин зашагала прямо к нему, обиженная чужим поведением. — Почему ты так смотришь на меня? Я что, тебе на ногу наступила? — сердито спросила она. Чимин ничего не ответил, холодно разглядывая ее обновку, затем и вовсе отвернулся в сторону. — Эй! Как ты смеешь отворачиваться от меня, пока я с тобой говорю? — обиженно воскликнула Риджин и встала перед ним. Несмотря на то, что некоторые мужчины ее семьи часто делали вид, что дочери любовницы Сомуна не существует, и относились к ней за спиной отца крайне плохо, реакция постороннего человека девочку задела сильнее всего. — Ты всегда радуешься новым украшениям, не правда ли? — вдруг тихо спросил её Чимин, всё так же враждебно глядя на неё, — а ты когда-нибудь задумывалась, где твой отец берёт их? Озадаченная Риджин изумлённо приоткрыла губы, впервые ее спрашивали о таких вещах. В холодных глазах напротив сквозило столько неприязни, что собрав всю волю в кулак, она воинственно ответила, как бы защищаясь: — В магазине, где же ещё? — Правда? — скривил выразительные губы парень, — что ж, да ты счастливица. Теперь отойди от меня подальше, пока тебя не заметили рядом со мной. Расстроенная девочка зашагала прочь, но не выдержала и вернулась к нему, опасливо оглянувшись на дверь склада. Риджин давно мучили подозрения, перешёптывания за спиной и злые взгляды старшего поколения она списывала на своё происхождение, но этот человек невзлюбил ее явно по другой причине. По крайней мере, ни разу не обозвал приблудышем, как часто делали другие. — Расскажи мне, что ты знаешь. Откуда эти красивые вещи? Чимин внимательно вгляделся в озабоченные и взволнованные глаза и даже растерялся. Всего на секунду. Плевать на неминуемое наказание, если она проговорится. Потребность в честности победила: — У тех, кого грабит твой отец.

***

Звезды горят ярче всего перед тем, как их не станет.

Тэхен закатывает глаза, когда видит каменное лицо Чонгука и встречает полный игнор с его стороны. Всё понимает, ведь именно он и научил младшего детектива безразличию, быстро поняв, куда ведут их ссоры и перепалки. Однажды в пылу какого-то глупого спора Тэхен едва не поцеловал его, но выдержка позволила собраться и не допустить ту самую точку невозврата. Чонгук бросает сухие односложные ответы, связанные с работой, а Тэхен почти готов взорваться. Не то чтобы он сильно удивлён, но потеря контроля над ситуацией заставляет нервничать. Он не хотел переносить личное на службу, но в конечном итоге они находятся в контрах, совсем как поссорившаяся влюблённая парочка. Кима мутит от осознания, и в который раз мысленно корит себя за неосторожность, и за то, что подпустил к себе Чонгука настолько близко, напрасно позволяя его надеждам расти и загораться всё ярче. Чонгук поднимается с места и выходит из отдела, чтобы ответить на входящий вызов, и Тэхен неторопливо следует за ним. Засунув руки в карманы он медленно бредёт по пустому коридору за ничего не подозревающим Чонгуком. Парень вовсю воркует с кем-то по телефону, включив свое обаяние на максимум. Он останавливается у окна, и теперь его профиль чётко вырисовывается в сером дневном освещении. Смеющиеся глаза и игривое настроение делают его красивое лицо совсем юным и беззаботным, как и полагается молодому человеку в его возрасте. Но стоит ему завершить звонок, и от милой улыбки не остаётся и следа, будто он сорвал с себя лживую маску. На лицо ложится такая вселенская усталость, что Тэхен мгновенно мрачнеет, сжимая ладони в карманах в кулаки от острого желания обнять его и постараться утешить. Чонгук низко опускает голову и крепко зажмуривается. — Я давно тебя заметил, — бесцветно сообщает он. Чонгук всегда явственно чувствовал его присутствие даже в большом помещении, ведь старший детектив обладает способностью заполнять собой всё пространство. Тэхен невесело усмехается одним уголком губ и подходит ближе, останавливаясь в трёх шагах от него. — Я не хотел подслушивать, — выходит мягче, чем планировал, и вновь это не вяжется с настроением предстоящего разговора, — кто бы она ни была: Хэсу из приемной или любая другая девушка, я рад за тебя. Просто знай, что я никогда не желал тебе ничего плохого. Чонгук поворачивается к нему всем корпусом, и от кривой ухмылки веет холодом почище, чем от сухого льда: — Зачем ты пошёл за мной? Лишний раз повторить, что мне и так известно? Не трудись, и свали с дороги. — Мне жаль, что тебе понравился такой мудак как я, — настаёт черёд Тэхена ухватиться за чужое запястье, чтобы задержать. Убедившись, что Чонгук не вырывается, продолжает отрывисто, и его глубокий голос почти срывается от эмоций, — я не смогу дать тебе, чего ты хочешь, пойми наконец. Ну трахну я тебя, и что дальше? Короткие встречи втайне от всех без каких-либо перспектив? Будешь молча наблюдать, как я женюсь и создам семью? Это моё единственно возможное будущее, от меня этого ждёт семья, чёрт возьми. А ты… ты заслуживаешь большего, заслуживаешь, чтобы тебя любили без оглядки и страха. Ты прав, я слабак, и не такой смелый, чтобы предложить тебе открытые отношения, поэтому, пожалуйста, откажись от этих чувств. Тэхен поджимает губы и осыпается изнутри, различив чужой едва слышный шёпот: — Поздно. Мужчина уже открыл было рот, готовый к отрицанию и ища новые убедительные слова, но Чонгук опережает его, продолжив: — Я больше не побеспокою тебя, можешь не волноваться об этом. Просто дай мне время… я ведь живой человек, а не долбанное бесчувственное бревно как ты, и мне тоже бывает… я не железный… Короткий и резкий выдох срывается с его губ, когда Чонгук с досадой отворачивается в сторону, жалея, что не сдержался. Тэхен пытается притянуть его в свои объятия, сильнее чем кто-либо понимая его чувства, но парень сопротивляется, оставаясь на месте. Через пару мгновений он с непоколебимой твёрдостью продолжает: — Я приду в норму и мы сможем стабильно общаться по работе. Никаких больше поползновений с моей стороны ты не заметишь, но… не смей лезть в мои дела, не смей беспокоиться обо мне и как-то проявлять свою блядскую заботу, понятно? Тэхен продолжительно смотрит в чёрные омуты и, недолго думая, коротко кивает. Забавно, что Юнги буквально источал открытое обожание, глядя или даже просто говоря о Чимине, определенно гордясь тем, что влюблён в него. Тогда как он сам вынужден держать себя в узде, запирая любовь на всевозможные замки, сознательно бросив ключи на самое тёмное дно души. Его пальцы разжимаются сами по себе, и Чонгук дергает рукой, будто стряхивая с неё нечто омерзительное, причиняющее сильные неудобства. Тэхен отводит взгляд на городской пейзаж, до сих пор с болью переваривая свою никчёмность и неспособность сделать кого-либо счастливым. Чонгук, пользуясь случаем, в последний раз скользит взглядом по отрешенному чужому лицу, зацепившись за полюбившиеся черты: обжигающий тяжёлый взгляд и губы самой красивой формы, какие только видел за свою жизнь. Уголки будто бы опущены вниз, он так давно хочет коснуться их собственными губами, чтобы стереть с них печать многолетней горечи и печали. Тяжёлые шаги удаляются всё дальше, а Тэхен неподвижно смотрит в окно, прилагая неимоверные усилия, чтобы не остановить его. В его голове безостановочно транслируется мысль, что поступает верно, почти срастаясь с ней в одно целое. Он не давал и не даст красивых пустых обещаний, совсем как один урод, бросивший впоследствии его брата одного справляться со своей болью и осуждением общества. Закрыв веки, он воспроизводит в памяти давний разговор, из-за которого по сей день от его чёрного сердца не остаётся ничего живого. В тот далёкий вечер Тэхен в одиночестве потягивал содовую, пока его не потревожил следом вошедший на кухню Джису. Старший брат направился к холодильнику в поисках еды, спустя долгое время впервые ощутив некое подобие голода. Тэхен прожигал в нём дыру, вновь заводясь от смеси злости, обиды и боли, потому что его идеальный и любимый хён заставил его наблюдать, как легко он пустил свою жизнь под откос. — Каково это – любить мужика? Кстати, в какой ты позиции? Или вы, как это часто бывает, принимаете по очереди? — безжалостно бил в спину, не удержавшись от мерзких комментариев, Тэхен. Как он думал тогда, успешно пряча истинные чувства за маской отвращения и пренебрежения. Джису не нервничал, не разозлился и не выдал никакой реакции, только спина слегка напряглась. С привычным штилем в глазах оглянулся через плечо и задумчиво посмотрел на Тэхёна, будто видел больше, чем ему хотели показать. И чёрт, чаще всего попадал в точку, и занервничал сейчас именно Тэхен, а не брат. Трудно ожидать чего-то другого от того, кто воспитывал тебя и любил больше родителей, всегда выделяя его среди всех остальных. Знал как облупленного и был способен предугадывать мысли и действия ещё раньше тебя самого. У каждого должен быть такой близкий человек, а Тэхен наоборот, намеренно отталкивал, ещё не зная, что вскоре потеряет его навсегда. — Прости, что разочаровал тебя, родной, — мягко произнёс Джису и, закрыв дверцу холодильника, присел напротив Тэхена, — как бы мне хотелось оградить вас оттого, что случилось, но я так устал бороться с собой. Ведь это не сбой системы, которую можно починить или изменить. Я просто такой, какой есть, и хочу до конца оставаться верен себе. Наверное… нет, я уверен, что когда ты полюбишь, то сможешь понять меня лучше. Когда ты встретишь своего человека, тебе станет неважно, что было «до», станет плевать, что нарисованный идеал не сходится с тем, кто на самом деле перевернёт весь твой мир. Все убеждения обратятся в прах, и будут ли твои чувства взаимны или нет, своё сердце ты не сможешь обмануть. Никогда. Тэхен поморщился, поняв, куда ведёт брат: — Оставь эту лирику тем, кто в ней нуждается. Не заливай мне о большой и чистой, я не такой уж и невинный, чтобы не понимать как устроен мир. У тебя был выбор, блять! И есть до сих пор, и не строй из себя жертвенника, как оказалось, твоя любовь ему никуда не упёрлась. Что хорошего принесли тебе эти чувства? Это лишний раз доказывает, как ненормальны и неправильны… — Я ни о чём не жалею, — перебивает его Джису, не желая слышать того, что последует дальше, — едва ли я виноват, что полюбил не того человека, родной. Все привыкли винить самих себя и окружающих, забывая, что если хочешь что-то схватить, прежде надо выпустить то, что ты держишь в руках. Я отпустил, иногда у нас не остаётся никакого выбора. И всё же я не буду обесценивать свою любовь, что навсегда изменила меня и заставила повзрослеть. Тэхен с раздражением пропустил мимо ушей слова, уверенный, что ему хотят навязать свои взгляды, пусть даже если и увидел против воли заложенный в них смысл. На короткий миг его затопил стыд, когда разглядел повнимательнее внешний вид брата. Волосы в беспорядке, огромные круги под глазами и болезненная худоба, делающая Джису почти прозрачным, впервые заставили Тэхена всерьёз обеспокоиться. Но поскольку глаза напротив, как и прежде, искрились отголосками жизни и заинтересованностью, Тэхен расслабился и продолжил вести себя, как последняя тварь. Он покачал головой и повертел указательным пальцем у виска, прежде чем издевательски бросить: — Ну да, превратила нормального парня в любителя чужих членов. — Хорошо, — опустив глаза по-прежнему мягко и смиренно ответил Джису, немного нервно сжимая изящные пальцы в замок, чтобы скрыть в них дрожь от чужих нападок, — ты не сильно занят сейчас? Тэхен только повёл плечами в ответ и тогда Джису продолжил: — Пойдём в мою комнату, мне нужно кое-что отдать тебе. Тэхен напрягся и брезгливо скривился, как будто с ним собрались секретничать и посвящать в детали однополой любви. Джису почувствовал заминку и остановился в проёме: — Пойдём, родной, обещаю, ты не будешь разочарован. Не дождавшись ответа, он побрёл дальше по коридору, и Тэхен незаинтересованно потащился за ним. Едва переступив порог чужой комнаты, увидел, как брат что-то сосредоточенно искал в своём комоде. Он любил бывать здесь, с гордостью рассматривая и держа в руках награды и кубки за всевозможные достижения брата в спорте и учёбе. Как бы то ни было, Джису ожидало блестящее будущее. — Сейчас, погоди, — бормотал Джису, явно волнуясь и заметив, как облокотился о стену младший, — нашёл! Он вытащил какую-то небольшую коробочку, и Тэхен готов был застонать. — Избавь меня от этих дебильных ритуалов передачи семейных реликвий. Мне это нахрен не нужно. Джису упрямо вложил ему в руки главную ценность семьи Ким, и улыбался одними глазами, ненадолго становясь прежним: — Прости, но теперь право хранить эти кольца на тебе, до тех пор, пока не решишь надеть одно на палец будущей жены. Отец и матушка одобрят любую, не беспокойся об этом, у меня же не осталось сил обманывать их. Мне уже не измениться, теперь я позор семьи, но исправлю это, обещаю. Ты и наши родители больше не будете стыдливо опускать голову на улице. Тэхен вынужденно принял кольца дедушки и бабушки по линии отца и спрятал в кармане. Они прожигали пальцы сквозь футляр, обитый старинным бархатом. Неприятный холодок прошёлся по позвоночнику, вселяя в него безотчётную тревогу. — Ты что, собрался покинуть город? — Не город – страну. Ты ведь знаешь, что я собирался учиться заграницей. Пожалуй, останусь там навсегда, здесь мне больше не стоит отсвечивать. Будет правильным, если отец вычеркнет меня из семейного регистра и славная фамилия Ким останется безупречной. Не злись из-за колец, отец никогда не позволит возглавить компанию гею, даже если это его собственный сын. Глава семьи был категоричен в вопросах традиционных браков и довольно резко отзывался о меньшинствах, утверждая, что подобные связи разлагают общество. С самого детства слушая мнение авторитарного отца у братьев не было иного выбора, кроме как перенять его точку зрения и мыслить идентично. И всё же у Джису хватило совести предать их… Слушая брата, Тэхен не ощутил отрицания, решив, что так действительно будет лучше для всех. Эгоистичная мысль так стремительно пустила корни внутри, даже стало немного не по себе. Однако сразу заглушил зарождающийся укол вины тем, что Джису в любом случае уехал бы из страны, чтобы осваивать и получить заслуженную престижную профессию. — Тогда… удачи тебе, — сухо выдал Тэхен. — Спасибо, — прошептал брат, и, опомнившись, указал рукой на недавно обновлённую игровую зону, где как венец коллекции возвышалась дорогостоящая приставка, — теперь это тоже твоё, кстати. Я помню, как ты мечтал об этой комнате, и возможности играть ночами напролёт. Ты только не серди отца с матушкой, хорошо? Хотя бы иногда посещай занятия в школе. Кстати, как поживает Юнги? У меня для него тоже кое-что есть… Джису снял с собственной шеи платиновый кулон в виде старинной монеты и вложил в ладонь растерявшегося брата. — Он хотел такой, я знаю, но даже господину Мину с его связями не удалось получить эту лимитированную серию, — добродушно улыбнулся старший, — я собирался отдать ему перед отъездом. Подари, и скажи, чтобы ценил вашу дружбу. Вы оба такие одинаковые… Джису в порыве привычной нежности скользнул пальцами по чужой идеальной скуле, и Тэхен, не ожидавший этого, резко отшатнулся. Проглотив ком в горле, недоверчиво прищурился: — Спасибо, но не стоит. Отец обещал мне так же оборудовать мою комнату, да и вообще… Он взглянул на нагретый теплом кулон в своей руке и снова замолчал, не сумев выдавить из себя ни слова. Джису с пониманием кивнул: — Ах, правда? Так даже лучше. Тогда тебе не придётся касаться моих вещей и чувствовать отвращение. Старший брат не дождался никакого ответа от Тэхена, и пожелав ему доброго вечера, сказал, что решил немного прогуляться перед сном. Ночью к ним нагрянули полицейские, сообщив, что Ким Джису бросился с крыши многоэтажной постройки, находящейся в трёх кварталах от их дома. Подозрение, что это банальный суицид незамедлительно подтвердилось, когда нашлась предсмертная записка в кармане куртки Джису. Они принесли не просто сухую, привычную для их профессии весть, они принесли за собой настоящее разрушение. Всё сразу обрело особый страшный смысл, пусть даже если брат вёл себя вполне естественно спустя двухнедельной апатии и нежелания жить. «Я отпустил». Очевидная ложь. Юнги приехал ни свет ни заря, с потемневшим от горя лицом, но стойко держался, чтобы в нём нашёл надёжную опору разваливающийся на части Тэхен. Позорно заплакав при появлении Юнги, с благодарностью принял предложение не сдерживаться, выплескивая наружу невыносимую боль, многократно утяжелённую неподъёмной виной. Юнги продолжал прижимать его к себе, боясь отпустить, впервые испугавшись потерять и его тоже. Ещё никогда смерть не пугала его настолько сильно. Тэхен не оправился, но получил новый удар судьбы: вскоре его лучший друг поделился с ним, что всерьез влюблён в парня. Ощущение, что весь мир ополчился против него окончательно раздавило расшатанную психику. Ничего не придумав лучше, подлавливал Чимина в закутках школьных коридоров, запугивая, чтобы он перестал пудрить Юнги мозги. — Он придёт в себя, я знаю его лучше, чем очередная временная подстилка вроде тебя. В конце концов от тебя ничего не останётся, Юнги всегда давил таких как ты, даже не считая за людей. Кто позволил тебе думать, что ты какой-то особенный? Он? — холодный смех заставил мальчишку замереть. Змеиный шёпот заползал Чимину за шиворот, когда он продолжал, — я не позволю тебе сломать ему жизнь, мелкий урод. Ты себя в зеркале-то видел? Не забывай хоть иногда смотреться туда, чтобы в ближайшее время спокойно принять его уход. Совсем скоро Юнги выбросит тебя, как очередную наскучившую вещь. Тэхен упивался страхом и недоумением в чужих на первый взгляд невинных глазах, раз за разом разбрасываясь угрозами и щедро сыпля ядом, когда отпускал замечания по поводу внешности Пак Чимина. Поначалу открыто наслаждался тем, как его методы успешно работали, и никакие уговоры Юнги не трогать мальчишку, не помогали. Сложная ситуация достигла своего апогея, когда Юнги заявил ему, что их дружбе настал конец, подкрепив своё заявление крепкой дракой. В желании доказать Тэхену серьёзность своих намерений, он пошёл на невиданную смелость, объявив во всеуслышание о своих отношениях с Чимином. Юнги смело выбрал сторону, больше не желая понимать боль и своеобразное желание Тэхена защитить его. Прошли годы, и на выходе – Юнги несчастен. Он бы многое отдал, чтобы оказаться неправым, но его пророчество и печальный пример перед глазами будто совершают новый виток жизни, где по-прежнему действует принцип круговой поруки.