Одевайся тепло,на улице пусто.

Параллельные проводники с токами одного направления притягиваются, а с токами противоположного направления отталкиваются. Закон открыт в 1820 г. А. М. Ампером. Спала я плохо и часто просыпалась. Хотелось вернуть все таблетки, выпитые мной за прошедший день, обратно. К утру я была вся мокрая, но температура наконец спала, и стало куда легче жить. Ночь прошла в терзаниях, и я долго не могла понять — почему. На душе было так скверно и погано, и это явно не из-за дождя, непрекращающегося несколько дней, и не из-за пятнадцати градусов дома. Что-то другое. Что-то совсем близкое. Телефон запиликал и приковал моё внимание. «У каждого своя жизнь» — и смайлик, пожимающий плечами. Обрывки прошлого вечера стали всплывать в голове, а тревога росла. «Дура, дура, дура… зачем отправила такое фото?» Я вышагивала по комнате, задавая себе вопросы, не замечая, что почти полностью раздета. Видимо, стыд добавлял градусов моему телу, и холода я не чувствовала. «Хотя это фото не моё, а учителя. И зачем другому учителю знать о другом учителе, да ещё и от ученицы?» Отводя взгляд от сообщения, я снова возвращалась к нему. Но всё было на месте: фото, отправленное мной, и ответ, присланный учителем. Значит, не показалось. Значит, не приснилось. И что вообще на меня нашло? И почему такие мысли не пришли в голову вчера? А ведь мысль казалась простой: это было лишь подтверждение моих слов, не более. Поймёт ли это учитель? «Дура, дура, дура… отправила фото, будто я ей подружка. Господи, как же стыдно». Я мерила шагами комнату, думая, что делать дальше. Щёки были красные, и, кажется, температура снова поднималась — уже от смущения и стыда. Опустив взгляд, я поняла, что хожу кругами в одних трусах. «Ну скинь ей ещё и свои ноги — разница невелика». Её ответ был простым и косвенным. Она никого не задела, но осторожность в нём чувствовалась. «Ну конечно: ученица скидывает фото другого учителя в трусах, когда знакомы не больше недели». Я сидела на диване и делала умные выводы с не менее умным лицом, а мама, проходя мимо, сказала: — Расслабься, сейчас рака родишь. Решив, что серьёзности мне ещё нужно поднабраться, и списав свой нелогичный поступок на такую же нелогичную голову, я отправилась делать уроки. «Я ещё ребёнок», — решила я. И спрашивать с меня за поступки и пути, которые к ним привели, пока рано. С детей же списывают, что они едят землю или мочатся на улице при людях — вот и я недалеко ушла. Просто перешла на другую ступень. С Викой мы в горы так и не пошли — подъём явно бы не оценил мой организм. Если сегодня я ещё справлюсь, то завтра ноги скажут мне «пока». В воскресенье мы просто отправились гулять по городу, но Викин лисий взгляд сразу дал понять: просто побродить и поговорить в её планы не входило. Косвенными путями и замысловатыми речами она поинтересовалась, сколько у меня имеется золотых монет, и узнала, сколько из них я готова благородно отдать путнику, который приобретёт нам напиток и дым, не вызывая подозрений. Моя шальная, ребяческая голова решила, что организм обойдётся без школьного обеда неделю, и рука по собственному желанию отдала чистокровные сбережения. Душа радовалась Викиному мозгу, и мы, найдя место, где не привлекали всеобщего внимания, решили отдохнуть культурно. Три банки светлого нефильтрованного зашли очень легко: алкоголь тек по стенкам горла и развязал язык, руки и ноги, которые после четвёртой банки стали плохо держать бренное тело вертикально. Мы говорили на разные темы, а потом языки заплетались, и мы просто пели песни из топ-чартов во дворе. И на хмельную голову мысль о том, что я отправила фотографию Ирине Александровне, казалась совсем нормальной. Что такого? Она человек, я человек — просто фото. Не моё же. Пусть радуется, что свои трусы я ей не скинула. Да и не отправила бы я фото, если бы его не было, или если бы она не пошла со мной по одной дорожке. Да и вообще — множество «но», которые я напридумывала. Домой я пришла за полночь: с отключённым телефоном, свинским видом и неуважительным отношением к маме; с ужасным ароматом — далеко не Франции, а, возможно, Франции где-нибудь в подворотне возле облеванных бомжей.Так сказала сама мама. Она долго читала нотации о вреде алкоголя, а потом спохватилась — где я его вообще нашла. После отправила меня в ванную отмываться от всего дерьма, что я понахваталась. Пока мама рассказывала уже о нормах алкоголя, я пыталась поймать её в фокусе. Давалось это сложно, и, сжалившись, мать отправила меня спать. Я быстро поцеловала её — всё-таки спустя полчаса лекции она всё поняла: требовать что-то от подростка, который познаёт мир, нет смысла. Проще рассказать, как правильно и когда. Едва моя голова коснулась подушки, я провалилась в сон — тёплый, заволакивающий и такой необходимый после промывки желудка. Конечно, я утверждала, что просто смешала алкоголь с таблетками и потому финал моего скрученного тела был предсказуем. Но мать решила, что я просто нажралась. Икота мешала с ней спорить. Утром голова, как ни странно, не болела. Не так уж и много я выпила: всё помню, ни с кем не спала, не подралась, в луже почти не лежала. Всё идеально — с одной оплошностью: меня засекли. Всё было легко и непринуждённо до того момента, как я не вышла из комнаты и меня не наказали — невзначай брошенной фразой и подталкиванием к двери. Первый урок — физика. Как ни странно, всё прошло спокойно: мы лишь однажды переглянулись на перекличке. И всё. Я с удовольствием выдохнула груз, снова взваленный на мои плечи, и отправилась на другие уроки. Дни как дни. Недели как недели. Люди как люди. И я как я. Даже смена суток или розовые, совершенно ей несвойственные щёки Вики не отпечатывались в моей голове. Я потихоньку забывала школьные шалости, пока кто-то из класса не вспоминал, что мы вытворяли. Миша заснул на уроке и не проснулся даже от завуча, а позже разбил портфелем окно — случайно, конечно: раскрутил и отпустил не в тот момент. Или я, пришедшая в первый класс в разной обуви. Тогда я уже знала, где правая туфля, а где левая, но по внешнему виду их не сравнивала. Моё детское достижение — завязывание шнурков — было проигнорировано мамой, а проглоченная мной пулька от детского пистолета стала тихим, никем не замеченным ужасом: дома никого не было. А шутка брата про арбузную семечку, которая прорастёт в моём животе, добавляла страха. Позже он, конечно, сказал, что ничего страшного, но это было позже. Всё забывается, затирается, покрывается пылью — сразу и не найдёшь что-то стоящее. Чтобы это вспомнить, пришлось просидеть два урока, перебирая все семнадцать лет, как фотографии в альбоме: по порядку, бережно, вспоминая эмоции. Детские, не озлобленные, не навязанные обществом. От воспоминаний о том, как я обмочилась во сне в начальной школе, до первой бутылки пива, первой сигареты и первого вранья. Совсем ни о чём, как оказалось, но всё же — вранья. Я шла по первому снегу этого месяца, который продержится ещё пару дней. С момента отправки фото прошло уже несколько недель. Музыка в ушах, мысли в голове — и что-то необъяснимое заставило поднять взгляд. Недалеко по той же тропинке шла Ирина Александровна и так же смотрела на свои ботинки. А если взглянуть с птичьего полёта — мы все одинаковые? Мы состоим из одного и того же, но всю жизнь ищем себе подобных, любимых или просто удобных. Человек — закрытая книга, пока не откроет рот. И фиолетовые волосы с пирсингом не скажут больше, чем смокинг за пару тысяч и фраза: «Эээ… ну в общем вот так… чё там… ну короче, заебал». Когда нас перестанут встречать по внешнему виду? Поднимись на пятый этаж — и поймёшь: мы одинаковые. Мысли уводили не туда, а я с женщиной уже поравнялась и она улыбнувшись, что-то сказала.Я сняла наушники и, извинившись, переспросила. — Так и жизнь пропустишь в своих наушниках. — Главное — я услышу. Неловкости не было, и мы молча пошли вперёд. Не сговариваясь, не строя планов, а просто — словно по зову — зашагали в одном направлении. — Ты задумчивая сегодня целый день. Пожав плечами, я задумалась об этом дне. Запнулась и чуть не растянулась о собственные ноги в коридоре; впервые первой нашла координаты меридиана, тогда как обычно меня всегда обгонял Лёва; и сегодня узнала, что у Вики пневмония. Когда я это забуду и что поселится в моей голове? Вытеснят ли воспоминания о Вике, смеющейся до слёз, и заменятся бытовой рутиной? Память не резиновая, и когда-нибудь в ней не хватит пары килобайт для её улыбки — и ты забудешь. Посчитаешь, что провал на работе куда значимее, чем улыбка подруги. Я передёрнула головой. — Осенняя хандра, наверное. Молчания не возникло — я сразу нашла, о чём спросить. Темы для общения появлялись сами собой, и я искренне хотела с ней говорить, ведь раньше нечто подобное уже было. Но мы почти перестали контактировать, и она стала обращаться ко мне на «вы», подчёркивая линию между нами. — Обосновались в школе? — Обосновались, Жень, — тихий смешок женщины и пар, выходящий вместе со словами изо рта. Контраст между её рыжими волосами и белым снегом за спиной шёл всему, что было вокруг. Он подходил первому снегу, ещё не испорченному временем, и подходил самой женщине. На его фоне она становилась ещё ярче и заметнее, но вместе с тем оставалась всё той же маленькой и милой. Из-за того, что мы с ней одного роста, я не могу воспринимать её как «женщину». Для меня это что-то взрослое, хмурое, стальное и большое, а не такой рыженький зверёк. Она — само спокойствие на уроках, и её криков, возможно, никогда не слышали стены школы и её класса, где всегда царила атмосфера чего-то постоянного, устоявшегося и вместе с тем немного удручающего. Всё — по её правилам. Не выполнил задание — она спросит тебя потом у доски, даст индивидуальное домашнее задание, а затем можешь ещё рассказать параграф. Никаких унижений и тирад о том, что «знание — сила, а мы сопляки». Всё работало как шестерёнки в огромном школьном механизме — именно в этом классе. Выполнил задание, оценка устраивает — живи дальше. На уроке тебя не спросят, если сам не захочешь. Всё внимание уделялось отстающим и неготовым. Не подготовился — будь готов выучить параграф, теоремы, формулы и выйти к доске. Тяжело, однотипно, но кое-какая информация всё же устаканивалась в головах. Даже Вика со временем стала делать домашнее задание — пятый раз отвечать у доски и откровенно тупить ей не хотелось. Для лучшего эффекта были короткие переклички по пройденным темам, касающиеся всех, и лабораторные работы. На них, конечно, можно было списать у ближнего своего, но если засекут или усомнятся в твоих способностях — будешь на своём языке «недофизика» объяснять, как решал задачу. Странно, но времени почти всегда хватало на всё, и в спешке Ирина Александровна не останавливала наши подлетающие к выходу тела со звонком, чтобы рассказать, к чему готовиться дальше. А что будет, если перестать готовиться, отвечать у доски и игнорировать учителя? Этого никто не знал — и никто не решался узнать в одиннадцатом классе. Мы просто привыкли. — Отвязались от бумажной волокиты, сброшенной на вас? — Как ты узнала? — озорная улыбка и её «ты». Она была готова и хотела простого разговора. — Это как посвящение в учителя в этой школе. Англичанка любит так проверять новобранцев. А, возможно, ей просто лень всё заполнять за себя. Главное — сразу показать характер: тогда и она станет нормально общаться и не будет грузить. А иначе может сесть на шею. — Откуда ты это знаешь? — Ну это же происходит в школе, а я в ней нахожусь, — смеясь, отвечаю учителю, пока мы идём по припорошенной снегом дороге. — Какой уклончивый ответ, — женщина улыбалась, периодически переводя взгляд с меня на дорогу. — Мы обсуждаем учителей, да и вы, думаю, обсуждаете нас в учительской, где любите чаи распивать. Она рассмеялась — звонко и громко. Хотя ничего тайного я не сказала. Запах кофе оттуда разливался хуже, чем от меня утром с перегаром. — Конечно, мы рассказываем, как прошли уроки, с чем столкнулись. Да и просто общаемся. — Не-не-не, там темы поинтереснее, чем обсуждение уроков. Вы сто процентов наблюдаете за нами, как за цыплятами. — Интересное сравнение, — улыбка осталась, но взгляд на мгновение затуманился. Она будто ушла в себя, что-то обдумала — и блеск в глазах вернулся. — Спасибо за комплимент. Ухмылка явно говорила о том, что это был не комплимент, но я пропустила это мимо ушей, глаз и понимания. — Зная детей, вы явно обсуждаете не наше чаепитие в учительской. — Явно. Мы обе улыбались, уже подходя к развилке. Мне — прямо, женщине — налево. — Вы за Ариной? — Да. — Как её успехи в плавании? — Как цыплёнок в луже. — Мы рассмеялись, продолжая стоять и смотреть друг на друга с открытыми улыбками. Никакой скованности, замкнутости, ямы возраста или статуса. Пустая, местами информативная беседа и отличный собеседник. Мне было ясно, что она мне интересна. А вот интересна ли я ей?— Тебе не холодно? Застегнись, — поднявшийся ветер действительно задувал мне в расстёгнутую куртку. Женщина взяла край куртки и свела его со вторым, прикрывая меня от холода. Я быстро среагировала и застегнулась. От её рук исходил настоящий жар — я почувствовала его даже сквозь ткань. То ли игры разума, то ли у неё и правда температура. Скорее всего — первое. Явно первое. В её глазах мелькнуло сомнение и маленький страх за меня: стою здесь из-за неё. Она уже собиралась отправить меня домой, но я опередила. Домой не хотелось. Мы впервые так открыто разговаривали за несколько недель после того фото. — Расскажите, что обсуждают такие серьёзные и знающие толк в жизни учителя, глядя на нас?— Я хотела спросить мягко и непринуждённо, но не успела сформулировать вопрос. Она на миг задумалась, нахмурилась — и ответ стал ясен ещё до слов. Она закрывалась.— А я расскажу вам, что думаю о вас, — это был перебор, и я мысленно дала себе подзатыльник. Потом ещё один. — То есть… какая у вас кличка. Господи, почему я так туплю? Кличка, кличка… Аксёнова, ты дура… — Не находишь это странным? — Если честно — чуть-чуть. Но интересно же, — кривая улыбка, плечи у скул и невинные глаза, всё, на что я была способна. — Ну ладно. Виктор Павлович рассказывал, как вы бегали в юбках, потому что не пришли в форме.. — Оу, это неинтересно. Позже он заставил нас писать конспекты по правильному качанию пресса, прыжкам и приседаниям. — Интересная информация? — с смешком, беззаботно и весело спрашивает учитель. — Скорее замухрённый сюжет, где суть ты и так знаешь, — неторопливо отвечаю. — Ну уж прям так знаешь. Думаю, у каждого направления есть потаённые камни, и всё не так просто. — Если не усложнять, то всё запредельно просто: правильное питание, тренировки через день и отдых. — Как всё на словах просто. Помню, после рождения Арины были лишние килограммы, и ежедневный бег ничуть мне не помог. А потом через месяц я забросила эту идею и стала просто спать по утрам. — Было мало мотивации, а результат зачастую виден не сразу. Терпение вознаграждается результатом, — красноречиво и вкрадчиво отвечаю. Всё это время с её лица не сходила маленькая улыбка, а глаза мельком разглядывали тебя. Терпение. Это слово её задело. Лицо больше не выражало эмоций, а глаза словно закрылись вместе с нутром, став обычными стекляшками. — Не всегда терпение вознаграждается удачным результатом, — сухо прокомментировала Ирина Александровна. — Это с какого ракурса посмотреть. — Мне кажется, ты не понимаешь, что говоришь, Жень, — голос, вопреки моему ожиданию, не стал металлическим и официальным, а остался мягким, но проницательным. «Поучи меня жизни, ребёнок» — нет, скорее в нём присутствовали опустошённость и принятие ситуации с последующей усталостью. Усталые глаза, опущенные плечи, ленивое закрывание век и спокойное дыхание. Стоит лишь на миг остановиться в круговороте жизни — и ты начнёшь замечать особенности поведения человека. Женщина напротив не доказывала рьяно свою точку зрения, а соглашалась с твоей, чтобы избежать конфликта, если таковой намечался. В её словах не было агрессии, превосходства или издёвки — простой ответ, который казался вопросом. Она словно сдулась, и передо мной стояла женщина ближе к сорока: с морщинкой у губ и обычными глазами, в которых раньше было что-то необычное. Не просто карие, а пожирающие — с разными спектрами цветов: от светлых, когда в классе кто-то шутил, пусть даже несмешно, до глубокого чёрного с потаённой усталостью. — А вы поймите меня: какой результат, в который вы вкладывались, огорчил вас? Женщина молчала и внимательно смотрела мне в глаза. Я поняла, что вопрос был вовсе не о спорте, но, подумав и решив что-то у себя в голове, она закрылась окончательно. Всё так просто читалось по ней: закрытая книга с первой главы. Ты знаешь описание, прикидываешь выводы и ждёшь от людей определённых действий — и кажется, зачем читать дальше, если всё и так понятно? Но люди — закрытая книга, и порой, чтобы понять простую истину, нужно прочитать её полностью и глазами автора, а не со своего ракурса. — Бег не дал мне никаких результатов, кроме отвратительного настроения по утрам и отсутствия бодрости. Базовый ответ, который был явно не тем, что требовалось. — Я покажу вам другие результаты. Давайте бегать месяц, а потом сделаете выводы. — Бегать месяц? С тобой? — скептически произнесла старшая. — А здесь ещё кто-то предлагает вам? — И как ты себе это представляешь? Мы живём минимум в тридцати минутах езды друг от друга. Маленькая надежда на её согласие томилась во мне — значит, не всё потеряно. — Можно записаться обеим в тренажёрный зал или просто бегать на нейтральной территории. Я смотрела на неё серьёзно и всем нутром хотела доказать, что мир не настолько прогнил и испортился, как она считает. Я говорила о пробежке, но имела в виду другое — и Ирина Александровна это поняла. — У меня дети. Если и бегать в шесть утра, а молодому организму нужен сон. — Можно просыпаться в полшестого и в шесть бежать. Через час — домой, потом сборы, и в восемь быть в школе. — Ребёнок может поменять мои планы. — Тогда сдвинем режим на полчаса раньше. — С каких пор ты оказываешь услуги персонального тренера? — Оу, это в моих личных интересах. Да и мне спорт не помешает. Женщина смеялась, и от её закрытости не осталось и следа. Быстрая смена настроения, заметная, если присмотреться, но не направленная на тебя. Ни наездов, ни «учения жизни», ни поддёвок — всё в одном диапазоне. В диапазоне её улыбки. — Тренер, а вы точно тренер? — игривая ухмылка и взметнувшиеся брови. — Я быстрее всех качаю пресс в школе, подтягиваюсь десять раз, и у меня четыре кубика. Я прошла краш-тест? — моя самодовольная ухмылка и огонь в глазах смутили женщину: она прыснула и стушевалась. — Более чем. — Значит, договорились? Начнём с завтрашнего дня? — наклоняю голову набок. Я не слишком на неё давила — нет давления? Только сейчас поняла свою заносчивость. — А почему не с понедельника? — Давайте с четверга. Мне, в целом, без разницы — я всегда свободна по утрам. — Необременённый подросток. — Вечный оптимист. Ответ её удивил, но развивать тему она не стала — по взгляду было ясно, что она не поверила. — Ты точно согласна бегать со мной? У меня возраст, отвратительное настроение по утрам и вообще — я сова. — Идеально. Я жаворонок и лёгкая на подъём. Слышали, что противоположности сближаются? Мы договорились о месте и времени встречи, решили, что она приедет в мой район и там начнём. Всё это время мы разговаривали, не замечая времени. Она забыла о моей лёгкой куртке, отсутствии шапки и тепла, а напоследок с улыбкой всё же отчитала. А я совершенно забыла, что она вообще-то шла за Ариной — своей болтовнёй я сместила её планы, но она быстро заверила, что заберёт ребёнка через полчаса. Мы разговаривали час. Целый час — без людей, без внимания к ним, без посторонних шумов, машин, ветра и забот. На целый час мы выпали из реальности. И я говорю «мы». Женщина тоже удивилась, как быстро пролетело время, дав понять, что ей было приятно со мной поговорить. Домой я шла с глупой улыбкой от уха до уха, как у Джокера, и усиливающийся ветер меня не беспокоил. Мне было тепло. Тепло от общения, от чего-то нового, первобытного, непонятного — но такого живого. Дома я всё думала о нашем разговоре, пока на фоне мама вновь не увидела прожжённую мной блузку и не сказала, чтобы без неё я к утюгу не прикасалась. Конечно, я была этому несказанно рада — до момента, пока она не сообщила, что научит меня гладить. «Это раньше жили без всего этого нахмуренного — и справлялись, и всегда были опрятными. Не то что нынешнее поколение». — Мам, я не буду гладить брюки! — Конечно, руки ведь непонятно откуда растут. — И у тебя еда сгорала! — парировала я, припоминая её промахи, но доводы мамы были неоспоримы. — Но я не засыпала с варящимся супом и не забывала вещи в стиральной машине. Ты когда-нибудь видела гору одежды на моём стуле или меня в мятой одежде? Я закатила глаза и приняла удар. Гор одежды на её стуле я и правда никогда не видела — зато у меня их аж две. Отдуваюсь за неё. Она еженедельно тратит время на глажку. А куда уходит моё время? Наверное, в телефон. Ох уж этот гаджет. Однажды меня спросили, строгая ли у меня мама, и я задумалась. Да, она многое не любит, почти никогда не оставляет грязную посуду на утро, пол «нормально» вымыт только у неё, и кровать заправлена тоже правильно только у неё. Строгая? Не замечаю. Целый час ушёл на обучение глажке блузки, разным режимам утюга, а под конец я пошла мыть грязную обувь. Мои доводы, что сделаю это утром, её не волновали. Конечно, я могла просто этого не делать — но тогда сделала бы мама. Такой подход. В десять часов я скинула Ирине Александровне лучшее время для сна и подъёма. Чтобы встать в пять утра, нужно лечь в девять. Следом она прислала фото: разрисованная Арина, разрисованный детский столик и разрисованный лист бумаги. «У кого-то творческий прорыв, и мой режим сна — или даже свой собственный — никого не волнует». Я посмеялась и легла спать — навстречу завтрашнему дню.