Одевайся тепло,на улице пусто.

Импульс любой замкнутой системы при всех процессах, происходящих в системе, остается постоянным и может только перераспределяться между частями системы в результате их взаимодействия. В 6:00 я уже стояла на отправной точке, и этой точкой являлся местный стадион в свободном доступе. Раннее утро являлось умиротворением и пением птиц, пока большинство людей ещё не проснулись и не заполнили город быстротечностью и гулом. Морозный воздух, скрип снега и чистое голубое небо — словно всё благословляло на хорошее начало тренировки. Я наблюдала за местностью, отмечая, что одна и та же улица может отличаться утром, ночью и днём. Идёт дождь или палит солнце — в каждом уголке ты найдёшь для себя место, вне зависимости от настроения. Умей замечать скрытое на виду. В голову проникали мысли об учителе. Обо мне, о сложившейся ситуации и окружающем мнении. Мысленно плюнув, решила, что будет — то будет. На самобичевание и оглядывание в поисках ободрений будет ещё вся сознательная жизнь. На плечо ложится рука, и я резко разворачиваюсь, смотря, кто это. — Ты чего шугаешься? — засмеялась Ирина Александровна, следом, конечно, я успокаивала свой пульс. — Здравствуйте. Как ваш настрой? — решила быстро перевести тему. — Замечательный, ещё бы потеплей было. Пока доехала досюда — окаменела. — Она фыркнула, пнула снег под ногами и поёжилась, кажется, от синего неба. Я не стала никак это комментировать — как говорится, «в окно смотрели двое». Женщина и так выглядела закрытой, невыспавшейся и с явным отсутствием настроения. Она не поздоровалась, но явно ей было не до этого, ведь всё внимание её было в снеге, и в камне, и в траве, и в дереве — да вообще во всех раздражающих её факторах, которыми с утра являются все. Она хотела уже бежать, но я настояла на маленькой разминке, на что учитель фыркнула, но быстро согласилась на неё. Ёжик. Колючий, маленький, заспанный ёжик. С маленькими иголочками — от них, конечно, больно, но они настолько маленькие, что скорее являются миленькими. — Что ты так на меня всё смотришь? — смеясь, задала вопрос Ирина Александровна, приседая. — Не ожидала, что вы приедете. Думаю, вчера вы легли поздно. — Если бы не поехала, то предупредила бы тебя. — Буду знать. И мы побежали. Я подстраивалась под бег учителя, а она уверяла, чтобы я её не ждала. Первый круг прошёл без остановки, и я была удивлена стойкости женщины. Бежала и наблюдала за ней, пока её взгляд был направлен в одну точку перед собой. Щёчки мило ходили ходуном: сначала она дышала через нос, потом через рот, потом снова нос — по итогу фыркнула, и я слышала её тяжёлое дыхание. Ей не нравилось. Ни утро, ни снег, ни бег, ничего из окружающего, но она продолжала бежать и после целого круга остановилась. Её цель была круг, и, пробежав его, она прекратила, согнувшись и хватая ртом воздух. — Нельзя резко останавливаться, пойдёмте, — задыхаясь, говорю ей, бегая на месте. — Я не могу, Аксёнова, — на вдохе и еле понятно произнесла учитель. Мне понадобилось секундное обдумывание, и, решив, что в этом ничего такого нет, я осторожно взяла её под локоть, заставляя выпрямиться и пойти со мной. Она удивилась, но это быстро прошло её усталостью и сбитым дыханием. Нехотя, потягиваясь, она стала тащиться за мной, пока я не сильно её тянула. Захват с локтя поудобнее перебрался к руке, ведь женщина открыто упиралась. Я подстраивала шаг на более-менее нормальный, пока она почти останавливалась после каждого шага. Рука горячая. Вот что я почувствовала, когда перестала злиться на неё за то, что та стала говорить: «Я знаю, почему я не стала бегать!» — и ещё много чего не в хорошую сторону спорта. Мы прошли двести метров, а откровенно говоря, я её тянула за собой, и остановились. За это время дыхание пришло в норму, краснота с её лица почти сошла на нет, и она была не такая раздражительная, но до сих пор очень милая с фырканьем на ветер. И вправду, ветер поднялся — продирающий и на наши потные тела от бега действовал освежающе. На секунду осознав, что руку так я и не отпустила, да и в принципе стою и смотрю на неё в упор. Благо хоть старшая повернулась в сторону ветра, видимо, думая, что так он точно прекратится или её слова о том, что ему не рады, остановят погодные явления. Быстро отпустив её руку и шагнув на два шага назад, начала думать, как так получилось. Со мной рядом стоит учитель из школы, я держала её за руку, и в принципе мы одни на стадионе в седьмом часу утра. Возможно, брат тогда не шутил, и меня за правду подкидывали и не ловили, а, смотря на самодовольную рожу брата, он делал так точно. Все эти мысли вихрем неслись в моей голове, пока женщина не повернулась ко мне и, улыбнувшись, вновь взяла за руку. Даю сотку, что была я краснее рака и с перепуганными глазами. — Ты замёрзла? — обеспокоенно покосилась Ирина Александровна, кладя ладонь мне на щёку. Если бы могла, я бы отшатнулась, ведь это явно ненормально — что мы находимся здесь, что она меня трогает, — но я остолбенела. «Подумаю об этом потом», но не, блять, сейчас же. Почему я не вспомнила об этом, стоя в душе или находясь в автобусе, но, чёрт побери, стадион? Ведь я сама её позвала, а для этого была причина, и мозг блокировал мыслительную функцию и анализ моих действий, ведь она человек, я человек, и рамки у нас в голове. Почему я не могу общаться с интересным мне человеком или пригласить его на пробежку? Могу — так и сделала… Я стояла и откровенно тупила, молча хлопая глазами, а когда поняла, что время идёт и ответа так и нет, потому что я провалилась в свою голову, в какие-то дебри, непонятно из-за чего начавшиеся, женщина убрала руку и, отступив от меня, стала рыться нервно в телефоне. — Вы чего? — осторожно спрашиваю у неё и понимаю, что вообще отключилась от реальности, когда её ладонь оказалась на моей щеке. — Как ты? Как себя чувствуешь? — Да всё нормально, что вы делаете? — Ты мне не отвечала. Старшая подняла свои глаза на меня, и в них от обеспокоенности ничего не осталось — там была злость. — Да я задумалась, — нервно ответила, становилось немного некомфортно от её пристального взгляда. — Я вызову такси и отвезу тебя домой… — Не надо! Быстро выхватила её телефон, когда увидела, что заходила она именно вызвать такси. Отменив вызов, поспешно вернула телефон ошарашенной женщине. Господи, что я творю? — Простите за это! Я сама домой вернусь. — У тебя нет температуры? — Конечно нет, просто вы так спешно стали вызывать такси, что я растерялась. Вообще простите, что выхватила телефон. Мои оправдания прервал тихий, но от этого не менее мелодичный смех женщины. Напряжённые плечи опустились, нахмуренный взгляд отошёл покурить в сторонке, а она взяла меня за локоть и повела к выходу из стадиона. — Ох, дети, переходный возраст. Я также посмеялась над этим, а потом стала ненавязчиво, аккуратно и не привлекая внимания пытаться вырваться из её хватки. Не получалось — я шла в своих думках и не понимала, что она делает. Зачем меня держать? Или мы настолько подруги, что можно хватать меня за руку и не отпускать, когда я уже открыто стала вытаскивать её от себя? — Даже не пытайся, я доведу тебя до дома. Ещё не хватало, чтобы ребёнок до дома не смог дойти почти в семь утра. Кстати, что ты сказала родителям? Расслабилась. Это просто забота, и двигались мы и вправду в сторону, где находится мой дом. — Вам самой домой надо же, через час в школу, а вы тут со мной нянчитесь. — Мне к третьему уроку, спасибо за беспокойство, но тебя я доведу до дома. — Зачем? — Мне кажется, ты себя плохо чувствуешь, у тебя были стеклянные глаза. Она изучающе смотрела на меня, пока мне от этого было некомфортно. Мне от этой ситуации в принципе некомфортно, и везти меня домой явно не надо. Ещё и под руку держит, как жена блудного пьяного мужа. — Это какой-то детский сад. — Мы больше не будем здесь бегать, — прервала меня Ирина Александровна, наконец отпуская мой локоть. От её переменчивости мозг активно работал, но понять её так и не смог. Она не хочет больше со мной бегать, видеться? Ей понравилось или всё прошло ужасно, и она осознала, в какой мы ситуации? Что вообще происходит в её голове — непонятно, но мои раздумья она лихо замечает и сощуривает глаза. — Стадион, конечно, хороший, но явно не утром, когда нет людей. Я пыталась придумать, что сказать. Любит столпотворение? Ожидала чего-то другого? И чего она так странно на меня косится? — Чего? — слишком резко спросила, вмиг приходя в себя. — Извините, — промямлила, опуская голову. — Ничего страшного, понимаю, это всё странно, и прости, что взяла тебя за локоть и против твоего желания держала его, но там… — Она покосилась в сторону стадиона и продолжила. — Точнее, туда пришли некие… явно навеселе, и надо было уходить, а ты не хотела. Пазл начал складываться. — А-а-а. Да они там постоянно, не обращайте на них внимания, они безобидные. — Знаешь их? — странно на меня покосившись, спросила старшая. — Нет, но видимся довольно часто, и в большинстве случаев они просто весёлые. Вот что бывает, когда ты привыкаешь. Привыкаешь к обстановке, людям, вещам, к себе, и те алкаши давно уже не привлекали к себе внимания. Это неотъемлемый предмет стадиона, на который уже потом и не обращаешь внимания, не то что вспоминаешь о них. — Тебя проводить до дома? Больше нет таких «весёлых» людей на дороге? Учитель выделила слово «весёлых», скривившись. — Точно нет, вы как доберётесь до дома? — Думаю, пройдусь, идти не более сорока минут, пока мышцы привыкнут к тому, что я наконец занялась телом. — Бросьте, вы отлично выглядите. — Так поэтому ты позвала меня бегать? Она вновь смеётся, а я судорожно пытаюсь понять, что сказать. В итоге мы разошлись: она всё-таки сказала спасибо за прогулку и исчезла за зданиями, а я пошла домой. Вернулась я до того, как проснулась мама, и, сходив быстро в душ, направилась в школу. Сегодня физики не было, зато алгебра вгоняла в депрессию. Мы решали задачи, пока Вика сидела и тараторила о том, что решать задачи и искать ошибки она не намерена, и вообще она устала на третьем уроке. Её попросили покинуть кабинет, что она и сделала. Бывает, я не понимаю её, ещё чаще я не понимаю алгебру и вообще задаюсь вопросом, на кой чёрт она мне нужна. Под конец урока я поняла Вику и стала жалеть о том, что не свалила вместе с ней. Учитель наседал на нас нескончаемым потоком домашних заданий и дополнительными уроками после основных, да ещё и на выходных. «Знаю я вас таких — мы всё выучим! Вон прошлый год так же ходили и твердили это, потом дружненько ходили и пересдавали несколько раз». Видимо, надежды на нас не было никакой. На следующий день после урока физики, где на нас так же налегали и мы откровенно ныли от информации, я осталась в кабинете вместе с учителем… и Викой, которая всё никак не могла собрать свои листы в одну кучу.. Всё-таки трюк с вырыванием листов из тетради остался не незамеченным, и тетрадь по физике расклеилась и не желала держаться в форме. Я стояла и смеялась, пока девушка фыркала. — Помогла бы лучше! Быстрей соберу — быстрей свалим, она на нас ещё небось домашки навалит. — Не навалит Скворцова, а даст. И не домашки, а учебный материал, который вы так понять и не можете. Не понимаю, почему вы отказываетесь от дополнительных занятий. Я прекратила смеяться, когда поняла, что Ирина Александровна подошла к нам и очень пристально смотрела на разбросанные листы. Вика собирала их судорожно и нервно, и от её действий всё становилось ещё паршивей, как и голос учителя. — Я не нуждаюсь в дополнительных занятиях, вон Роме они больше нужны. — Роман, в отличие от вас, знает закон Паскаля, и у него давление на газ передаётся в точку без изменений, не то что у вас. Напомнить, к какому выводу вы пришли? Ирина Александровна с огоньком в глазах и с нажимом прижимала взгляд Вики к парте. — Не надо, помню, — буркнула в ответ Вика, наконец собрав все листы и запихав их небрежно в сумку. — Я так понимаю, это тетрадь по физике? — Эм… да, — отпираться смысла не было, а мне было интересно, как она выпутается из этого. К счастью, у неё шестерёнки крутились отлично, и под взглядом учителя она продолжила: — Это моей сестры, ей всё равно не надо, а я буду знать больше о Паскалях и Браунах и сникерсах. Я откровенно засмеялась, когда Вика убежала из класса, под укоризненный взгляд старшей с очками на глазах. — Я так понимаю, у неё сестры нет? Злость и напор с её голоса прошли, и она просто уголками губ улыбалась, пока я не могла прекратиться смеяться. Учитель прошла к своему столу и села на стул, смотря на меня. Кое-как успокоившись, я двинулась к Ирине Александровне. — Правильно думаете. — Надеюсь, она не будет сдавать физику. Хотелось засмеяться ещё больше, ведь Вика недавно начала тараторить о том, что хочет быть инженером, идя по стопам отца, но что делать с пробоиной по предмету, пока не знала. — Надейтесь. Пожав плечами и успокоившись, я смотрела на учителя, а она смотрела на меня. Так уютно в её классе — без всех людей и учебников, без правил и суматохи. Или уютно не в классе, а рядом с ней, что с теплотой смотрит на меня, глубоко дыша. — Как вы после пробежки? — Вчера мы не общались, как и сегодня. Неожиданно я поняла, что мне не хватало этого общения. — Скажем так — мышцы ноют, — рассмеявшись, она откинулась на спинку стула, сложив руки в замок. Сегодня она выглядела достаточно просто. Как среднестатистический человек, у которого дом, работа, в перерывах дети и как бы не загибаться от жизни в этой суматохе. Серый свитер, который на свету поблёскивал, чёрные брюки и потухший взгляд. Совершенно обычный взгляд взрослого человека. Неужто и я такая буду? — Можем сегодня вечером встретиться… побегать. — У тебя разве уроков не задают? — наигранно угрожающе, а по факту смеясь, задала вопрос учитель, вставая и идя к доске. — Нет, здесь работают самые добрые учителя, которые знают, что нагружать детей нет смысла. — Марина сказала, как вы готовитесь к урокам, — озорно бросив через плечо на меня взгляд, она продолжала что-то писать на доске. Погружаться в это совершенно не хотелось: голова кипела от потока цифр, букв, правил и тому подобной учебной тематики, но наблюдать за её изящной рукой, которая почти невесомо выписывает разные закорючки, отвлекаясь при этом на меня, хотелось. Лёгкость и при этом твёрдость руки уверенно работали, а я сидела на парте и заворожённо за этим наблюдала. Почему во время урока я не обращала внимания, ведь было столько шансов запомнить всё: все движения, все её особенности почерка. Заворачивающая верхушка буквы А, и цифра 4 в наклоне, больше похожая на букву «н». На меня пристально посмотрели её карие глаза — ранее мне не нравившийся цвет приобретал новые глубины и неизведанные затворки. От созерцания её расписанной доски пришлось переключить внимание на неё, и мозг, работая на всех оборотах, пытался преподнести её последние слова. Марина — учитель русского языка и литературы, которая достаточно легко раскусила нас в подготовке к её урокам по литературе. На домашнее задание задавали разные произведения, которые читались за полчаса по краткой информации. Суть была понятна, но, чуть углубившись, без сложностей было ясно, что до морали мы не дошли, а прочли лишь сухое и малоинформативное описание работы. Нас раскусили. После этого создавались группы, и каждый читал по одной главе, дальше пересказывал — так мы и понимали, о чём шла речь. Уже давно был звонок, но у неё не было урока. Никто не толпился у входа в класс, не засовывал голову, чтобы понять, что происходит, а меня не выставляли из этого класса. Каждый человек по-своему индивидуален. В чём её индивидуальность? В рыжих локонах? Да, редко мне встречались рыжие люди с веснушками на лице, но это совсем не то. В чертах глаз, что стали мне привлекательны? Тоже не то. Эта женщина — призма цветов: то её не увидеть среди безлюдной, серой и потухшей толпы, то она выделяется на фоне всех людей. Возможно, мой взгляд сильно задержался на её лице. Возможно, глядя на неё, я провалилась далеко в себя. Возможно, улыбки уже не было на моём лице, но я всё так же продолжала сидеть на столе и глядеть на неё. Она глядит на меня. Это происходило не минуту и далеко не две. Дольше. Намного дольше позволенного, в рамках приличного и простого взгляда. Она улыбалась. Улыбалась дежурной улыбкой, хотя проникала в меня и, кажется, понимала, о чём думаю я. Я видела в отражении её глаз себя и ничего привлекательней и необычней не могла вспомнить. Мы далеко друг от друга, но этот фокус или расфокусировка зрения, поворот не туда и умалишённая ситуация — но комфортность застолбила нас в этом классе. Всё закончилось, как и началось. Неожиданно и непонятно. Мне пришлось выйти из класса, сказав дежурное «До свидания», ей — ответить, но не сдвинуться с места. Вечером, в диапазоне между маленьким стыдом и радостью, я набирала сообщение о новой пробежке. На сей раз место выбрала она, а потом с шести до семи утра мы бегали в разных местах. Ничего не могу сказать о тех пробежках. Это было… нормально. Нормально и сухо, хоть порой я улыбалась, она смеялась от моих глупых шуток, а я всё всматривалась в её глаза, но кроме того карего цвета ничего не видела. Всё закрылось. Встречались мы день через день и чаще всего находились недалеко от моего дома. Я глубже засматривалась на неё, но кроме моего учителя ничего не видела. Что за наваждение или пелена глаз открывала её новую — и почему я больше её не вижу? Конечно, я замечала за Ириной Александровной её обращение ко мне на «ты». Но что-то поменялось. В ней самой и по отношению ко мне. На улице уже давно осел снег, ветровки сменились на зимние куртки, и носы становились красными от мороза. За месяц наших встреч я наконец поняла, что произошло. Она закрылась, хоть и искусно делала вид, что ничего не происходило. Она смеялась, шутила надо мной, со мной и говорила на разные темы. Эти темы не были о её дочери, о ней самой. Она больше не прикасалась ко мне, и улыбки её были дежурные. Дежурные, совершенно обычные, как и диалоги. На уроках она всё чаще не смотрела на меня, пока я буравила её взглядом. Она это чувствовала. Чувствовала и отгораживалась всё сильнее. У меня проходили дни в непонятной суматохе, и, кажется, когда я пила алкоголь, я находила ответы на все свои хмельные вопросы, но, просыпаясь утром, понимала, что запутывалась всё сильнее. Вика начала встречаться с непонятным парнем, имя которого я так и не смогла выговорить, я начала готовиться к жизни без школы. Брала литературу и погружалась в интернет-паутину, набираясь информации. Это странно: домой мы никогда не заводили животных, но любить меньше я их не переставала. Решив, что жизнь свою свяжу со спасением и помощью нашим меньшим друзьям, я сказала маме о том, что буду поступать на ветеринара. На меня посмотрели, сказали «ладно» и ушли. Видимо, я выбрала не тот момент, чтобы это сказать, ведь за час до моих слов на маму напал жор чистоты, и она решила взяться за мою комнату. Этот жор взялся из-за отсутствия чистых бокалов или вообще хоть каких на кухне — все они чудесным образом нашлись в моей комнате. Мне прочитали лекцию, что к взрослой жизни я совершенно не готова и кто будет любить меня такую грязнулю, кому будет нравиться мой бардак в комнате. Именно этот момент я посчитала подходящим для признания. День подходил к концу, я сверяла концы и чувствовала всем своим нутром подходящий, самый настоящий пиздец.