Бифлифы. Другая История.

Хэ Сюаня буквально разрывало от противоречий. Одна его часть страстно желала уничтожить Повелителя Ветра как можно скорее - сломать его нежные пальцы, раздавить последние крохи самолюбия, избить до потери сознания, и вырвать саму душу. Другая же сторона, внезапно почувствовавшая ЧТО-ТО, это странное чувство под названием Жалость, что не давало ему покоя, и Черновод не знал, как должно поступить. Он не мог отпустить Цинсюаня. Не имел права. Но и избавиться от назойливого чувства никак не получалось. Прошло уже два дня с тех пор, как он запер своего злейшего друга в холодной темнице своего чёрного дворца без еды и питья, прикованного в стене железными цепями. Впрочем, Цинсюань сейчас едва ли мог даже на ноги подняться - не то чтобы попробовать сбежать. Слишком большое количество потрясений на него свалилось за такое короткое время. Помутившемуся рассудку потребуется очень много времени, чтобы приспособиться к новым условиям и упорядочить случившееся. К тому же голод и обезвоживание отнимали последние капли сил у ослабшего до невозможности тела - сейчас такой прекрасный в прошлом Бог Ветра был не более чем сломленным человеком, не способным позаботиться о себе. Хэ Сюань места себе не находил. Всё-таки нельзя, проведя с человеком рядом столь длительное время, не проникнуться к нему если не симпатией, то, хотя бы, толикой понимания. В голове демона беспрестанно шла молчаливая битва двух истин - желание причинять боль и сострадание, требовавшее позаботиться о близком человеке. Хэ Сюань злился. Злился на себя. На Цинсюаня. На судьбу и злой рок. На свои мысли и бездействие. Он не мог решить, как быть дальше. Отпустить Цинсюаня? - Не вариант. Убить его? - Не сможет. Он хотел. Очень. За эти два дня Цинсюань лишь три раза приходил в сознание, два из которых были лишь тенью просветления на грани с забытьём - он открывал глаза, обводил взглядом темницу, но совершенно ни на что не реагировал. Хэ Сюань ходил к нему. Постоянно. Он не мог иначе. Сначала он пытался. Он пытался забыть о нем, потом он его проклинал, возбуждённо шагая из одного угла своих покоев в другой. Потом он ругал себя, за свою слабость и невежественные чувства, коим не пристало появляться в душе Великого Бедствия. До чего он докатился? Кем он стал? Он, Великое Бедствие, подчинявший себе смертных, и державший в страхе Небожителей. Он был сильным и ужасным. Он был вершителем судеб... И что теперь? Теперь его БЕСПОКОИТ СУДЬБА НЕБОЖИТЕЛЯ! Подумать только! Да какого небожителя?! Того самого, что украл его собственную СУДЬБУ, и купался всё это время в лучах славы, отобранной у Хэ Сюаня! Немыслимо! Но он не мог ничего с собой поделать. Он не мог заставить себя убить Цинсюаня, но... Но. Ведь не обязательно его убивать, так ведь? Ведь можно оставить его здесь, и он не сможет сбежать. А как использовать плененного небожителя, Хэ Сюань придумать способен. Придя к такому замечательному решению проблемы, Хэ Сюань воспрял духом, и, довольный собой, принялся продумывать план мести. ### Он медленно сводит Цинсюаня с ума, пугая до безумия. Небожитель давно перестал считать, сколько уже он здесь находится. В Чёрном Замке время течёт иначе. Для пленника оно вообще останавливается, разделяемое лишь приходами и уходами Черновода в темницу. Ему плохо. Ему очень-очень плохо. Он постоянно находится на грани, готовый вот-вот окунуться в пучину безумия, лишиться остатков рассудка и потерять себя. Но он не может. Демон Чёрных Вод не даёт ему погрязнуть в этой тьме, с каждым своим приходом заставляя Цинсюаня возвращаться в сознание, открывать глаза, дышать и есть. Цинсюань МЕЧТАЕТ закрыть глаза, оглохнуть, и больше не проснуться. Ибо реальность намного ужаснее забытья. Такого никто и не мог никогда даже предположить - настолько ужасно всё было. Каждый раз открывая глаза, он видит одну и ту же картину - мрачный Хэ Сюань стоит над ним со стаканом воды и тарелкой еды, а за ним - прямо напротив, на полу, валяется голова Ши Уду, устремив остекленевший взгляд навсегда потухших глаз в пустоту. Хэ Сюань не может дать Цинсюаню умереть. Он сам не знает, как объяснить свои чувства, но ему Нравится быть рядом с Повелителем Ветра, и он готов удерживать его рядом столько, сколько понадобится, пусть даже и силой. Он ненавидит Цинсюаня за судьбу, вымещает на нём все свои обиды, но продолжает приходить, лечить нанесённые им же раны, кормить и заботиться, и кажется, что все его попытки "заботы" - сплошная фальш. И кто скажет - так это, или нет?.. Цинсюань, в свою очередь, ненавидит Хэ Сюаня за то, что тот его мучает, он продолжает плакать и кричать каждый раз, когда видит перед собой это холодное равнодушное лицо, но больше ненавидит самого себя, потому как не может не принимать эту временную, фальшивую заботу, и продолжает с демоном, из-за щемящего чувства одиночества. У Цинсюаня никого больше нет, он никому больше не нужен, и если он не будет говорить хотя бы со своим мучителем, он сойдет с ума ещё быстрее. И Цинсюань каждый раз заставляет себя снова и снова открывать глаза, позволяет Черноводу вливать в себя очередной стакан воды и кормить с рук безвкусной пищей. Он делает это, чтобы на один краткий миг позволить себе забыться и почувствовать себя хорошо и спокойно рядом с Хэ Сюанем. Предоставить, что всё как прежде - как будто они всё ещё закадычные друзья, в очередной раз отправившиеся в путешествие, и вместе попавшие в западню. Как глупо. Он не злится на своего дорогого Хэ-сюна. Не может. Да и какой смысл? Злиться на него — все равно, что злиться на хищника, будучи при этом всего лишь слабой жертвой. А Цинсюань и есть жертва. Слабый, падший Небожитель, чья судьба оказалась фантомом, полностью зависящий теперь от решения жестокого Водного Владыки, которого так презирал и ненавидел его старший брат. Ветерок был ни на что теперь не годен. Он был уже не в силах не поддаваться страху или выбраться из заточения, защитить себя, или хотя бы умолять - такой жалкий, слабый, Ненужный. Когда ты такая лёгкая жертва, ты не можешь злиться на хищника - только на себя. Да и какой смысл было Цинсюаню злиться на Хэ Сюаня? Он считал, что получает по заслугам. Да, он был ни при чём, не знал о деяниях брата, однако он чувствовал ответственным за случившееся - пусть и непреднамеренно, но он оказался втянут в эту историю, и теперь всё вертелось именно вокруг него. Он не был зол на Хэ Сюаня, и не только не мог, но и НЕ ХОТЕЛ сопротивляться. Он принимал все издёвки "Мин-Сюна", как наказание за ошибки свои и брата. Он не злился, но страдал. Со временем он смирился с собственным положением, и просто молчал. Его тело, когда-то такое прекрасное, больше его не волновало. Совсем. Со временем он перестал плакать и просить пощады, Перестал чувствовать физическую боль. Ему уже не было больно, когда Черновод вдруг в ярости начинал его бить, не было больно, когда он царапал его лицо, руки и спину острыми когтями, оставляя на нежном теле уродливые раны, которые потом оставались на коже в виде грубых рваных шрамов. Он спокойно принимал всё, что делал с ним Черновод, но физическая боль не шла ни в какое сравнение с его душевными муками и жгучим чувством вины. Ему было больно. Больно понимать воспалённым разумом, что происходит. Больно принять то, что уже произошло. Было больно видеть голову брата, валяющуюся на полу, как забытый кем-то мусор. Было больно думать о том, что он имел и потерял, кем был и кем стал. Больно вспоминать счастливые, беззаботные годы своей юности. Становилось особенно больно, когда он думал о человеке, с которым так искренне дружил, которого успел полюбить. Мин-Сюн. Стоило Черноводу начать в очередной раз обвинять братьев Ши, и спрашивать ответ с Цинсюаня, как тот чувствовал, будто кто-то втыкает раскаленные иглы в его израненное сердце. Тогда он рыдал ещё горше, срывая голос в криках мольбы. Он молил прекратить это, молил простить его, молил Хэ Сюаня замолчать, и снова корчился в рыданиях, не способный что-либо сделать для него. Именно так. Молодой Повелитель Ветра боялся больше за своего заклятого друга, чем за собственную жизнь. А потом пришло равнодушие. Но это было Другое равнодушие. Не то, что понимают под этим все окружающие. Ему не было Всё равно... это состояние можно было сравнить, скорее, с эмоциональным выгоранием. Цинсюань просто перестал реагировать. На всё. Он будто-бы замкнулся в себе, и больше никакие слова или действия Черновода не могли проломить эту маску. Ветер уже практически спокойно принимал боль, причиняемую ему, и только горячие слёзы вины и раскаяния текли по лицу, оставляя после себя мокрые дорожки на бледных щеках. За время заточения пленник демона сильно похудел и осунулся. Волосы его были в полном беспорядке, а слабые руки висели плетьми. Но больше всего поражал своей пустотой потухший взгляд равнодушных глаз. В один из бесконечно длинных дней, придя в темницу, Черновод застал картину, при виде которой даже его идеальная маска равнодушия и превосходства пошла трещинами. Цинсюань....Вернее, то, что от него осталось - бледная хрупкая тень человека, сидя на корточках у стены, мерно раскачивались из стороны в сторону. Худые слабые руки обхватили грязную голову, а в опухших от бесконечного плача глазах сверкали искорки безумия. По мраморной поверхности пола вокруг юноши растекалась кровавая лужа.