О паразитах, любви и прекрасных характерах, совсем не кратко

      Ему страшно.       В конце концов, это ведь абсолютно бредовый, безумный и самоубийственный план.       Маленькая, мутная, не стоящая и нескольких медяков жемчужинка катится вверх по столу, от него. Чародей прихватил её... где-то, кажется, у гоблинов в лагере, да так и таскал с собой.       Ему не страшно.       Что-то внутри него — то самое, чего он боит... справедливо опасается, тянет его туда, зовет, ощущается смутно знакомым и правильным. Он должен быть там, потому что там — его место.       Жемчужинка катится вниз, обратно в ладонь. Стол кривой как тётушка Этель, но был ли он таким от рождения или судьба в лице крылатой падлы, что раньше звалась Огненным Кулаком Маркусом, перекосила, Шэсс не знает.       Они впервые за долгое время ночуют не под открытым небом. И пусть крышу последнего оплота арфистов изрядно проредило дырами всех размеров, но она всё ещё крыша. Покореженная жизнью, ну так а кто из всех здесь присутствующих не таков?       Тут даже есть кровати. Неслыханная роскошь цивилизации.       Ему страшно.       Жемчужинка катится вверх.       Столь многое надо сделать — и столь же мало у них шансов. Спасти тех несчастных тифлингов? Кажется, Шэсс успел к ним привязаться. Да только живы ли вообще? Вспоминаются пьяно-отчаянные глаза юного волшебника, — Ролан, кажется? – что щедро сыпал оскорблениями в его адрес этим вечером. Зверь внутри бесновался и требовал если не убить, то хотя бы вырвать наглому выскочке язык, и пусть захлебывается кровью, разум критично отмечал, что ничьей вины, кроме разве что абсолютистов, здесь нет, и вообще, какой с пьяницы спрос, а какая-то другая его часть, которая, наверное, у нормальных людей зовется душой, примечала самоубийственное желание волшебника уйти и либо спасти, либо умереть. У него забрали брата с сестрой — наверное, нормально испытывать такие чувства? Шэсс не уверен. Оставалось надеяться, что у уцелевших тифлингов и арфистов хватит мозгов удержать мальчишку в пределах щита.       Ему не страшно.       Жемчужинка катится вниз, чуть уйдя в сторону на неровной деревяшке.       Ему гнилостно сладко. Зверь — Соблазн — радостно скалится. Он знает, что там, в башнях, есть что-то. Что-то, что он ненавидит. Что-то, за что он должен отомстить, вцепиться пальцами, клыками, вырвать чужое, ещё бьющееся сердце из хрупкой груди. Это разные вещи — приходит осознание. Есть что-то, за что он должен дать ответ, кровавый и жестокий. Есть что-то, что должно принадлежать ему по праву сильнейшего. Ни того, ни другого он не помнит, но знает.       Как же ему это надоело.       Чародей несильно бьется головой об стол. Увы, воспоминания не желают возвращаться по волшебному мановению удара по лбу. Ему снова не спится — Соблазн сегодня подозрительно тих, словно затаился в ожидании добычи, но продолжает возбужденно и тихо скрести когтями. Он ждёт, а полуэльф уже смирился, что запавшие, с потемневшими кругами глаза это естественный элемент его образа.       Жемчужинка катится вверх.       Ему страшно.       Он боится — зачем врать самому себе — того, что сидит в нём. Он боится, что придя в Лунные Башни, зверь выйдет из тени — и одним богам тогда известно, что он может сотворить. Он боится, что узнает что-то, чего не хочет знать, что причинит боль, сломает и без того хрупкое равновесие, которое чародей выстраивал усилиями воли на протяжении многих дней.       Зверь не боится, зверь рычит в ожидании, точит когти и готовится прыгнуть, вцепиться в горло пока ничего не подозревающей жертве. Шэсс трясется от ужаса до истерически дрожащих пальцев.       Жемчужинка катится вниз, подскакивает на выбоине и падает на пол – сил поднять её нет.       Ему не страшно.       За ним идут те, кто ему доверился. Те, с кем он, несмотря на короткий срок, успел пройти немало, кто доверил ему свою жизнь — а он доверил им свою. Те, кто избрали его своим предводителем — может быть, невольно, может быть, за отсутствием выбора, а может, потому что он единственный, кто — как же смешно — старался сохранить хоть какое-то подобие баланса и не позволить вынужденным союзникам поубивать друг друга. Даже Джахейра, несмотря на всю её... колючесть, верила в него. Не доверяла, он видел это в суровом взгляде отчетливо и ясно. Но верила. Всеобщее отчаяние вообще неплохо сплачивает.       Он просто не имел права на страх, и потому не боялся.       Какой же всё-таки кривой этот стол.