О паразитах, любви и прекрасных характерах, совсем не кратко

      Все смотрят на них с недоумением. Все знают, что она нелюдимая, скрытная и слова из неё не вытянешь. Но не с ним, и это невозможно скрыть, когда вы все регулярно ютитесь в небольшом лагере.       — Это потому что они — первые, — в какой-то вечер она слышит, как Гейл что-то со своими вечными поучительскими интонациями поясняет неудоумевающей Карлах. Краем разума вспоминается — как раз сегодня тифлингша опять приставала к ней с вопросами — без умысла, это было очевидно, просто в виду своего собственного открытого и дружелюбного нрава — и в очередной раз услышала ничего не значащие отговорки.       — Поясни? — Карлах такого объяснения явно мало.       Она тоже невольно прислушивается, стараясь не выдавать своего интереса. Просто молится своей богине, как всегда, и ничего, совсем ничего не слышит.       — Ну, после падения наутилоида они сначала нашли друг друга, и только потом — меня и Астариона. Но вообще впервые они встретились и прошли своё, так сказать, боевое крещение, ещё на корабле. Подробно не знаю, но Шэсс её вроде как спас...       Да. Спас. Вытащил из этой клятой капсулы, хотя время поджимало, корабль горел, а мерзкая гитьянки надоедливо нудела над ухом. Самое неподходящее время для проявления своего благородства.       Она бы его спасать не стала.       — Ну да, это серьезно, — Карлах согласно гудит, для их самоотверженной варварши это весомый аргумент.       А для неё?       — Там с ними, конечно, еще Лаэзель была, — волшебник продолжает. — Но сама понимаешь, наша гитьянки — особый случай. Но обрати внимание, даже она на Шэсса не рычит так, как на остальных...       Когда они с Лаэзель сталкиваются в очередной словесной перепалке, и гитьянки снова в чём-то её обвиняет — она уже даже не обращает внимания, в чём именно — полукровка прерывает их спор одним единственным взглядом и фразой:       — Я ей доверяю.       Лаэзель с ним, действительно, почему-то не спорит.       А она тогда думает, что это он зря.       Сейчас...       Она сама не понимает, почему так быстро начала доверять рыжему чародею. Ну подумаешь, спас её, пренебрегая извечным правилом "своя шкура к телу ближе". Ну подумаешь, тактичен и не лезет с расспросами, без всяких обид отступает, когда видит, что она не настроена на разговоры. Ну подумаешь, спокойно относится ко всем её маленьким секретикам. И не маленьким тоже. Разве что язвит иногда, ну так а кто не? Для неё язвительность это вообще не повод для обиды, а естественный элемент словесной обороны. Вот и когда она призналась в своём служении Шар, полуэльф лишь посмотрел на неё пару мгновений задумчиво, постучал пальцем себе по лбу и ехидно заметил, что устраивать великую трагикомедию из чужой веры уж кто-кто, а он точно не собирается, а на жертвенный алтарь все равно не ляжет — так и простудиться можно. А потом, когда они разговорились уже наедине, вдали от остальных спутников, ненавязчиво поинтересовался, не хочет ли она рассказать о себе ещё что-нибудь, раз уж у них наступил период откровений. Она тогда закатила глаза и смирилась, рассудив, что своим спокойствием Шэсс заслужил немного правды — но стоило ей начать говорить о Шар, как чародей замахал руками:       — Если не хочешь рассказывать, не настаиваю. Я уже понял, что для тебя это имеет какое-то особое значение. Захочешь — я к твоим услугам. Но вообще я думал, что ты захочешь рассказать что-нибудь о себе, ну, знаешь, без всех этих богов и прочих высоких сущностей.       Тогда она растерялась. О себе? Но что она может рассказать о себе? Она так мало знает о своём прошлом — и в этом плане они тоже чувствуют друг к другу понимание, как товарищи по несчастью. Но его вопрос — никто никогда не просил её рассказать просто о себе — внезапно не вызывает неприятия, и ей искренне хочется чем-нибудь поделиться. Ради этого чувства она рискует, вытаскивает из своей души личное, сокровенное, а выученное недоверие поднимает голову, ожидая, как он сейчас посмеется над её неумением плавать.        — Я не знаю, как выглядят ночные орхидеи... — Шэсс, намеренно или нет, каким-то своим внутренним чутьём выцепляет из её невнятных откровений совсем другое, нежное, трепетное и приятное. — Покажешь, если мы их встретим? Мне кажется, судя по названию, они должны быть похожи на тебя. Хочу убедиться.       И она снова теряется, неуверенно обещает обязательно показать, и остается в сложных размышлениях после его ухода. Её беспокоит многое — то, что не беспокоило раньше. Он втирается ей в доверие — или же просто проявляет дружелюбие, при этом тактично пытаясь сохранить уважение к личному пространству? Он легко и чётко, почти играючи обозначил её уязвимость — дурацкие орхидеи, смутное воспоминание из детства — для дальнейшего удара — или же действительно без злого умысла приметил что-то, важное лично для него, для его отношения к ней? Она не понимает и мечется между холодом привычного недоверия и жаром внезапного чувства... довериться. Но этому её не учили.       В какой-то момент она даже думает, что он проявляет к ней внимание более... интимного характера, но ни в разноцветных глазах, ни в словах нет ни капли любовного интереса. Возможно, она бы даже не отказалась... Но в какой-то момент их путешествия, после найденной в приюте Вокин бутылочки вина — Шэсс на удивление быстро захмелел после первого же бокала и вел себя с ней немного расслабленнее обычного — даже тогда его поведение было исключительно дружеским, словно он мысленно нарисовал себе черту и не намеревался за неё выходить, обрубая себя каждый раз, когда она пыталась спровоцировать его на какую-нибудь откровенность. А уж когда она приметила взгляд Астариона, злобно сверкающий в её сторону — и сторону расслабленно чуть привалившегося к её плечу Шэсса, всё и вовсе стало понятно.       Больше она для себя этот вопрос не поднимала.       Его нервируют её вечно внезапно пробуждающаяся рана на руке. Чародей кидает на нее внимательные обеспокоенные взгляды, не скрываясь, но, к её счастью, не пытается разобрать её душу на составляющие при всех. Лишь приходит как-то вечером, и она даже думает, что расскажет ему — совсем немного, просто чтобы дать понять: нет ничего опасного ни для окружающих, ни для неё самой. Ведь в этом причина его нервозности? Он, кажется, всерьёз взял ответственность за каждого члена их сумасбродной компашки. Но она не успевает и рта открыть, когда чародей с чуть извиняющейся улыбкой кладет ей на ладонь свои прохладные пальцы, на пару секунд прикрывает глаза и заговаривает первым:       — Прости. Знаю, это не всем нравится, и тебе, наверное, тоже нет, но я очень люблю прикосновения. Мне так легче... понять. А я слишком беспокоюсь за тебя, чтобы пренебречь таким способом, — Шэсс снова виновато улыбается, пока она пытается переварить услышанное. — Твоя рана — это очень сильная магия, да? Не знаю, связано это с Шар, с личинкой или с чем-то еще, но... может быть, я могу помочь?       Сейчас ей кажется, что её плотина сломалась именно в тот момент. Она не помнит, чтобы хоть кто-нибудь когда-нибудь предлагал ей помощь. Среди служителей Шар это не то чтобы особо распространено. Ты всегда должен быть сильным, ты всегда должен рассчитывать только на себя. Пробивайся с боем по тому пути, что тебе начертила Госпожа. Слабость неприемлема.       Она знает, что чародей ничем не сможет ей помочь. Что это её путь, и пройти его она должна сама. Что даже захоти она — всё равно не сможет рассказать всего. Но он это поймет и примет. И от того, как он утешающе улыбается и обеспокоенно, но доверчиво смотрит, на душе Шэдоухарт становится чуточку легче.