О паразитах, любви и прекрасных характерах, совсем не кратко

      С водной глади на него смотрит бешеный пёс.       Жёлтый, драконий, звериный глаз чуть мерцает в ночной темноте.       Уродство.       Ему подходит.       За последние несколько дней откровения сыпались на него одно за другим. Совсем недавно ему казалось, что он сможет справиться со всем, что бы там не таило в себе его прошлое. Он отчаянно учился жить, до безумия стремился восполнить пустоты, коими была богата его искалеченная душа. Дружба? Поначалу он не понимает, как это. Разве можно довериться кому-то, кроме себя? Разве можно заботиться о ком-то, кроме себя? Но откуда-то это понятие все же есть в его голове, и он... старается. Ему неожиданно хочется испытать, каково это.       Он действует осторожно — не из страха, но из незнания. Старается считывать эмоции своих спутников, понимать их поведение, сохранять тактичность, выражать сочувствие и понимание — так, по его мнению, и должна работать дружба.       Всё это кажется ему таким... лживым.       А потом они впервые с Шэдоухарт распивают бутылочку вина и делятся друг с другом полупьяными философскими рассуждениями. Потом Гейл показывает ему, как волшебники используют Плетение, и это совсем не похоже на магию чародеев, наигранно возмущается, что слишком часто готовит, но продолжает баловать всех своими кулинарными шедеврами. Лаэзель просто верит ему в Яслях и принимает его сторону. Карлах громогласно смеется, обнимает так, что хрустят кости, всегда страхует в бою — ты вечно открываешься слева — и по-детски тянется за прикосновениями. Уилл в дороге и по вечерам развлекает всех своими бесконечными байками, рассказывает весело и увлекательно, одним своим голосом развеивая ночной мрак. Хальсин явно накрепко сросся с образом наставника и всегда готов дать совет, поддержать и помочь. Джахейра, не прекращая сетовать на свой возраст, однажды называет его малышом и, вопреки собственным утверждениям, молодо и заливисто смеется, когда он в ответ называет её вороной.       А он внезапно понимает, что перестал притворяться уже давно — и сам не понял, как и когда это случилось. Он был искренен — и всё произошло само собой.       Но разве так бывает? У него — настоящего него, а не пытающегося играть в дружбу актёра — не самый лучший нрав и куча проблем — как и у всех них, но почему-то это не помешало...       Губы против воли кривятся в безумной улыбке.       Зверь бесновался, когда его раз за разом сажали на цепь. Сейчас Зверь был доволен как никогда.       Он никогда не был "настоящим", правда?       Ещё был Астарион...       Правильнее всего было бы сказать, что они искренне... пытаются. Двое калек, имеющих довольно смутное представление о любви, понятия не имели, что им делать со своими выросшими вопреки собственным убеждениям чувствами, но готовы были поверить осторожной, но настойчивой интуиции. Их отношения не стали дружескими — потому что превратились в нечто непонятное, но совершенно невероятное.       Он доверял им всем. Настолько, что почти перестал что-либо скрывать.       Кроме двух вещей.       Он скрыл от них правду. И скрыл свое отношение к ней.       Ведь он боялся, что правда его сломает. Но она не сломала.       Она растоптала, переломала все кости, сожрала, переварила и выплюнула.       Перед глазами плывут красные круги. Ему кажется, что его трясет в лихорадочном припадке, но ледяные пальцы абсолютно неподвижны. Ему кажется, что легкие сдавили стальные обручи и невозможно вдохнуть — но он дышит глубоко и ровно.       Чудовищам не положено переживать из-за своей чудовищности.       Ему хочется склониться над водой и выблевать в чистую гладь свои внутренности вместе с гнилой натурой.       Мало ему было узнать о своей природе, судьба-злодейка решила нанести добивающий удар.       О да, конечно, он ничего не помнил.       Как хорошо и удобно было не помнить, что ты отродье Баала и клятый создатель всего этого дерьма под названием Абсолют.       Вряд ли Горташ действовал намеренно — откуда ему было знать, насколько изменился его бывший союзник — или нечто большее? — но удар пришелся точно в яблочко.       Он сбежал почти сразу, как они вышли из крепости на Змеиной Скале. И был уверен, что искать его не будут — чужие слова всё ещё набатом звучали в голове.       — Ты был избранным Баала и союзником Горташа — наверняка и до сих пор им остаешься, — Карлах злится и не понимает.       — Ничему нельзя верить, — голос Хальсина полон недоумения.       — Ты скрывал, что являешься лидером Абсолют, — Шэдоухарт снова напоминает неприступную и ледяную жрицу Шар.       — Это правда? — Джахейра смотрит сочувственно.       Астарион не говорит ничего. Хотя ему единственному Шэсс признался в своей природе.       Им всем нужно было время, чтобы обдумать узнанное. Ему нужно было время, чтобы решиться уйти.       Он ведь даже не знает, не подведет ли он их и в дальнейшем. Да и вряд ли им будет приятно находиться рядом с тем, кто отнюдь не косвенно виноват в их бедах. Ему же есть, чем заняться — Орин всё еще ходит под чужими личинами и каждый раз подбирается слишком близко к его друзьям. Отвлечь внимание оборотня на себя и бросить ей вызов — на это неудачливое отродье Баала способно, ещё как. Соблазн радостно и кровожадно скалится, вылазит из глубины, предвкушая долгожданную охоту — наконец-то его хозяин мыслит в правильном направлении, и мгновенно выпускает когти, заслышав шаги, обладатель которых и не пытался скрываться.       — Вот ты где, — голос Астариона звучит с облегчением, Шэсс слышит это даже через заполонивший разум кровавый туман. — Мы уже было... Шэсс?       — Не подходи! — он подскакивает, едва хрипит, кажется, будто в горле булькает кровь. — Не подходи...       Эльф всё же делает несколько шагов навстречу, а чародей отшатывается, почти падая на землю. Зверь шипит, Зверь рычит, Зверь хочет броситься вперед и вцепиться в глотку — не всё же вампирскому отродью оставлять свои отметины. Зверь тоже может. Посмертно.       — Ты решил повторить ту прекрасную ночь? — Астарион говорит почти игриво, но Зверь чувствует скрываемый страх и ликует. А где-то за кровавым туманом проносится короткое воспоминание: "За тебя я боюсь больше". — Она, конечно, была незабываема, но, как и тогда, я бы предпочел иметь дело с нашим дурноголовым чародеем, а не с сыночком Баала.       Шэсс — Зверь — рычит. Клокочущий звук выходит из горла легко.       Как и положено чудовищу.       Эльф разрывает оставшееся между ними расстояние за пару шагов. Ледяные пальцы касаются щеки, и одни боги знают, как чародею удается удержать метнувшуюся к горлу вампира руку опущенной.       Или не боги, возможно, где-то там все же удалось зародиться зачаткам души.       — Мы оба прекрасно знаем, что ты можешь его контролировать, — теперь голос вампира звучит совершенно спокойно. — Просто кое-кто отлынивает.       Воспоминания накатывают волнами. Вот он не отрубает руку Гейлу. Не позволяет змее убить будущую чародейку Арабеллу. Не даёт гоблинам забить медведя — Хальсина— камнями. Смотрит в спокойные глаза Изобель. Будит Астариона. И снова, и снова зверь сидит на цепи.       Настоящий он живет.       Альфира!       — Соберись, — голос возлюбленного проходит сквозь кровавый туман как раскаленный нож сквозь масло.       Зверь сидит на цепи.       — Рад снова тебя видеть, — вампир ослепительно улыбается, сверкая клыками. — А то все уже распереживались.       — Рас... переживались? — он снова хрипит, но теперь это просто боль сорванного горла.       — Дорогой мой, ты свалил в неизвестном направлении, никого не предупредив. Мы не на милой лесной полянке в окружении зайчиков и белочек, тут милый пушистик вполне может оказаться твоей кровожадной сестрицей.       Шэсс вздрагивает от упоминания Орин:       — Я должен найти её и убить. Даже не из мести или из-за камня, просто... должен.       — Значит найдем и убьем, — Астарион усаживает его на берег, садится рядом и легкомысленно откидывается на руки, подставляя лицо прохладному ветерку. — Не думаю, что кто-то будет против. Радость моя, я вижу недоумение в твоих прекрасных глазах.       Шэсс некоторое время молчит.       — Я собирался сделать это один.       — Я никогда не устану повторять, какая дурная у тебя голова. Мы тут, конечно, кучка безумцев, но твои друзья шансов явно поприбавят.       — Правда, что ли? Не думаю, что они будут рады меня видеть после... сегодняшнего.       Астарион тоже молчит несколько минут, и в голове чародея за это время сумбур мыслей внезапно усмиряется. Ночь тиха и спокойна, он чувствует ужасную усталость, но в разум наконец приходит блаженная пустота.       — Неправда, — наконец вампир снова заговаривает. — Карлах уже вся испереживалась как она тебя, такого несчастного, обидела. А переживает она громко, сам знаешь. Да и остальные... В общем, имей совесть, иди и успокой своих птенчиков, а то отдохнуть же невозможно.       Шэсс смеется, роняя голову на руки:       — Спасибо, — он не уточняет, за что, но знает, что Астарион поймет. Как и остальные.       Ведь все они знают настоящую правду.