О прошлом
1 декабря 2023 г., 20:35
***
Он хорошо помнит свое прошлое, несмотря на прошедшие года. Помнит всё, что было после — но не до. Иногда даже слишком хорошо. Иногда он хотел бы забыть, хотел бы, чтобы это все оказалось дурным сном, больной шуткой разума, мечущегося в лихорадке от какой-нибудь дурацкой подцепленной заразы. Что на самом деле он лежит в мягкой постели, а вокруг суетятся лекари, и вот он сейчас очнется и пойдет дальше творить свои судейские дела и беззаботно прожигать жизнь. Чтобы настоящим было то, что он забыл, а не то, что он запомнил слишком хорошо. Иногда он позволяет себе на несколько секунд поверить, будто это правда, но никогда в этом не признается. Последние двести лет не баловали его новыми впечатлениями. Охота-пытки-сон, охота-пытки-сон, охота-пытки-сон... Разве что промежуточный из этих трёх пунктов вносил какое-то разнообразие, как бы он ни старался ради обратного. К постоянному хотя бы можно было привыкнуть... Впрочем, даже в этой простенькой системе были яркие моменты, которые он старательно пытался запрятать поглубже. Придушить, закопать и для надежности попрыгать сверху и окропить святой водой, чтоб уж наверняка не встали. Но проклятые исцарапанные о деревянную крышку в кровь руки неизменно встают перед глазами, а в ушах стоят собственные мучительные крики. Некоторые воспоминания вовсе не желают издыхать легко. Он очень хорошо умел убеждать себя забывать и делать вид, будто ничего не было. Он умел держать лицо — сказывался опыт и старой жизни и уже не такой новой нежизни. Он умел отсекать от себя эмоции и чувства, любые, ведь иначе кто знает, в каком состоянии был бы сейчас его разум. Он знает, что между ним и кем-либо ещё всегда нужно держать границу, ведь нарушение оной не преминут использовать. Та скрипачка, которой он уделил чуть больше внимания, чем следовало, потом ещё очень долго кричала. Но в последнее время его идеальные навыки раз за разом дают сбой. Он недовольно крутится с боку на бок под колючим и совершенно бесполезным, не спасающим от прохладного ночного ветерка одеялом. С тех пор, как в его мозг забрался иллитидский паразит и их безумная группка зараженцев, он все чаще обращается к своим воспоминаниям. Теперь ему есть, куда двигаться, чего желать и, возможно, как это желание осуществить. Он не пытается подавить клокочущую в нём ненависть, он с готовностью подкидывает дров в это пламя с каждым воспоминанием, что любезно преподносит память, с каждым ночным кошмаром. Он старается думать только об этой ненависти. Это его пища, его стимул жить, его смысл. Он старается не думать о страхе. У него полно причин бояться, но этого мерзкого чувства ему тоже сполна додают воспоминания, и он, разумеется, проявляет осторожность к своим спутникам, но руками и ногами пытается отбрыкиваться от гнетущих мыслей. Ему хочется побыть беспечным и свободным. Как когда-то. Хотя бы немного. И если для этого нужно бежать от своего прошлого, то он готов. А там, если судьба наконец повернется к нему лицом, глядишь, даже получится это самое прошлое уничтожить. Астарион прикрывает глаза рукой и раздраженно вздыхает. погрузиться в медитативный транс никак не удается, слишком много мыслей, слишком много воспоминаний. Из-под ладони смотрит на напряженную спину чародея — тот тоже редко спит спокойно. Поворачивается на бок, утыкается носом в прохладную шею и прикрывает глаза. Кусать он не испытывает никакого желания. Просто так лежать удобнее.***
Она смутно помнит своё прошлое. Что-то она видит чётко и ясно, что-то — урывками, а что-то не помнит вовсе. Но она неизменно принимает это со смирением. Раз не помнит — значит так надо. В конце концов, в её голове живы воспоминания о тех навыках, коим обучили молодую жрицу — они помогут ей выполнить предначертанное. А больше ей ничего и не нужно. Ведь правда? Ей смутно кажется, что она упускает что-то важное. Что-то скребётся в глубине её сознания, что-то пытается выкопать нору из застенок. Она несколько раз порывается заглянуть туда, посмотреть, что же не даёт ей покоя, но каждый раз останавливается перед стеной "такова воля богини" и не решается её преодолеть. Вдруг эти воспоминания помешают ей? Она вспоминает годы, проведенные в храме. Суровые, но справедливые жрицы. Тяжёлое, но необходимое обучение. Она должна соответствовать своей богине, а значит нет сомнениям и ненужным мыслям. Их лидер-полукровка недавно подарил ей найденную здесь, в Подземье, Ночную Орхидею. Без задней мысли, без подтекста, просто потому что запомнил — но не момент её слабости, а то немногое и совсем ведь неважное, что она вспомнила о себе. Как о человеке, сказал он тогда, а не как о служительнице Шар. Цветок приятно греет душу и снова заставляет шевелиться то старательно зачёркнутое. В храме ведь тоже было что-то подобное. Что-то очень важное, что-то неуместно тёплое в холодных каменных стенах. Она одергивает себя. Глупость. Дурное влияние её порою слишком эмоциональных спутников. Но порой всё же так хочется... Порой кажется, что она обязана знать... Что знать? В её прошлом нет никаких секретов — она знает, кто она, откуда она, и многое другое. У Шэсса вон, и этого нет. А она помнит. Шар подарила лишь то забвение, которое было необходимо её жрице. Ведь правда? Шэдоухарт бережно заворачивает доброгриб в чистую тряпицу и аккуратно, чтоб не примялся, убирает в походную сумку. Прошлое нужно знать и помнить. Или все же нет?***
Он не помнит свое прошлое. Воспоминания в его дурной и странной голове даже не покрыты туманом — их просто нет. Есть осознание, будто хоть что-то там да должно быть. Что оно было. Он даже не может подобраться поближе — на его пути лежит огромная пропасть, во тьме которой даже не видно дна. Он очень боится упасть в эту пропасть, хотя порой и желает узнать, что же скрывается в глубине. Но иногда из этой пугающей пустоты приходят грозы. Он видит грязные улочки самых гнусных уголков Врат Балдура. Видит закутанных в грязные лохмотья нищих с вечно простывшими голосами, бандитов, готовых безвкусно прирезать за медяк, видит дешевых шлюх, видит стайки детенышей-воришек, что учились таскать добро из чужих карманов едва ли не с первых шагов, дочерей и сыновей всех этих отбросов общества. Разумеется, большую часть добычи заберут их же родители на очередную бутылку, но в пекарне на соседней улице толстый пекарь порой отдает подзасохший хлеб на сущие медяки. А если его подменяет помощница — смешная рогатая девка — то и свежий иногда может достаться. Он проводит языком по сухим обветренным губам — во рту как вживую ощущается горячая, только из печи, мякоть. Кто-то из детей, пробегая мимо, хлопает его по плечу, но он даже не дергается, потому что он видит это, видит, но не ощущает. Он чувствует себя чужим в собственном теле, он будто смотрит на себя со стороны и не уверен, что может сделать хоть шаг. Получается неуверенно поднять руки, и он смотрит на них, внимательно изучает, словно видит впервые в жизни. Тощие и бледные ручонки с длинными и узкими пальцами, такими тонкими, что суставы больше похожи на здоровенные узлы, чем на нормальные кости. Такими удобно залазить в чужие кошельки — полезно, когда столь часто желудок тянет от голодной боли, а пронизывающий ветер и слякоть заставляют мелкое тельце трястись от холода, страха и обиды на весь мир. Это происходит случайно. Он даже не сразу понимает, что именно сделал. Семнадцатилетний сынок одного из местных бандюков, чье имя он когда-то знал, никогда не гнушался применять преимущество в возрасте и силе против сопливых десяти-двенадцатилетних воришек, исправно собирая свою мзду с каждого. Ему было четырнадцать, но, мелкий и худощавый, он не сильно отличался от сопляков помладше. Вот только в этот раз заплатить было нечем — ни одного вытащенного кошелька за день, а один мудила так вообще чуть руку не сломал, едва вырвался. Когда тот, чьё имя он забыл, прижал его к холодной стене и принялся шарить по карманам — не утаил ли выручки — он даже не сопротивлялся. Ноги сводило от усталости, хотелось лишь дойти до своего укромного уголка под крышей старого облупленного дома. Урод убедился, что у него нет ни медяка, но лишь разочарованно цыкнул. И положил руку на бедро. А он в очередной раз даже не дернулся. Порою сам не понимал, откуда в нем этот хладнокровный, рассудительный, циничный и безразличный взгляд на происходящее вокруг. Попытался вывернуться, но урод прижимал его к стене всей свой тушей в полтора раза выше и шире. Тот лишь засмеялся и прошептал на ухо какую-то дрянь. Разумеется, он понимал, что урод хочет сделать. В таких местах, как это, даже пятилетние дети знают всё о взрослых случках. Он позволил запустить руку себе в штаны и, улучив момент, со всей силы зарядил ублюдку между ног. Не попал, тот успел увернуться, но мгновения хватило, чтобы вырваться и пуститься бежать. Не удержался на ногах, когда его со всей силы дернули назад, приложился затылком о камень, кажется, по волосам потекла кровь. Урод навалился сверху, сдавил горло, как-то по-звериному рыча, наклонился. Сальные волосы упали на лицо, стало мерзко, захотелось блевать, он хотел оттолкнуть его искаженную, оскаленную, нечеловеческую рожу от себя, у него ничего не было, он просто взмахнул рукой... Урод захрипел, отвратительно забулькал, рука на горле ослабела. Ещё несколько секунд непонимающе, тупо смотрел на вскинутую худую руку, на намокающую от крови рубаху, на торчащий из горла тонкий и острый как бритва кусок прозрачного до голубизны льда, прежде чем тяжело завалиться на бок. Он сбрасывает с себя потяжелевшее, кажется, вдвое, тело в считанные секунды. Сердце, казалось бы, должно колотиться, но нет — он прислушивается — орган бьется ровно и равнодушно, лишь слегка сбивается дыхание. Голова болит, голова налита тяжестью, но он обшаривает одежду урода, вытаскивая несколько золотых. В ближайшее время голодать ему не придется. Он уходит из того проулка не оглядываясь, ещё не до конца понимая, что произошло, но впервые в своей короткой жизни он чувствует, что его душе легко, спокойно и хорошо. Шэсс ошалело смотрит в темноту подземья. Найденный гриб, якобы способный "помочь с болезнями разума" они с Шэдоухарт, по некоторому размышлению, разделили "по-братски" и разбежались каждый в свой угол — набираться смелости. Как прошло дело у жрицы, он не спрашивал, захочет — сама расскажет. А вот в том, стоит ли ему делиться историей о своем прошлом, что подарило ему первый выброс чародейский силы и первое сладкое, тянущее низ живота и наполняющее рот вязкой слюной, но дарующее разуму обволакивающий холод равнодушия, убийство, полуэльф отчетливо сомневался. Чародей поудобнее поворачивает сумку под головой и переворачивается на другой бок. Первой в эту ночь выпало дежурить Лаэзель — и он не сомневается, что она видела его бодрствование, но навряд ли полезет с расспросами. Не личинка балагурит — и хорошо. Всплывшее из глубин памяти воспоминание не помогло ему раскрыть свою природу. Ему не хотелось называть единственную зацепку о своем прошлом бесполезной, но она была лишь песчинкой, случайно принесенной грозой из той пропасти, что раскинулась дальше. Но одну мысль она все же с собой принесла. Когда-то в какой-то умной книжке он прочитал, что прошлое надо любить, чтить и лелеять. Что это источник мудрости, прекрасный учитель и неизменный спутник. Что прошлое создает нас такими, какие мы есть. Вновь и вновь удерживая свою руку от убийства невинных, он считал, что создавшее его таким прошлое нужно ломать.
