О паразитах, любви и прекрасных характерах, совсем не кратко

      — Вообще-то я его совсем не люблю, что за глупость?       Шэсс знал, что так просто все не закончится. Просто не могло закончиться. Когда он стоял перед Изобель, такой... растерянный, несчастный и чуть ли не плачущий от жалости к ней и, чего таить, себе, и одновременно предвкушающий, жаждущий, трепещущий, с руками, дрожащими от желания сомкнуться на тонком горле, не хуже вампира чувствующий, как колотится невинное сердечко и бьется жилка на шее. Смотрел в её сочувствующие, верящие ему глаза и ненавидел. Её. Соблазн внутри — нет, не Соблазн, а себя, ведь нельзя просто вырвать кусочек своего нутра, отставить в сторонку и самозабвенно предаваться поливанию того грязью? Нельзя. Зверь внутри, и без того взбешенный долгой голодовкой и информацией, полученной в Башнях, торжествующе завывал и рвался с цепи. Он нагнал желанную добычу, вот она, перед ним, всего один прыжок...       — Согласен, глупость, глупость! — мелкий уродец чуть ли не запрыгал от очередного приступа подобострастия. — Конечно, Господин в своём омерзительном величии не ровня жалкому вампирскому отродью! Тогда вам тем более не составит труда убить его! — Дворецкий радостно всплеснул руками. — Господин, вы просто обязаны использовать такую возможность!       За время, проведенное в пути, Шэсс уже успел выяснить, что врать он умеет — и, очевидно, умел — весьма даже неплохо. Иногда окружающие велись на такую откровенную ложь, что ему даже становилось неловко — непонятно только, за себя, с уверенным видом толкающего абсолютный бред, или за тупость этих самых окружающих. Но врать Дворецкому было... нет, это было легко, нужные слова слетали с губ без малейшего напряжения, но в той же степени, насколько просто, это было и бесполезно. Может, уродливый твареныш ему и верил. Но что-то, что стояло за ним, что-то, что мерещилось в глубине тёмных глаз-бусинок, то же, что скрывалось и в глубине его собственных глаз, плевать хотело на все слова, правдивые или лживые.       Вижу цель — не вижу препятствий, как говорится.       Вот только Шэсс хотел, чтобы этих препятствий было как можно больше, и на одном из них он всё-таки споткнулся.       — Я не хочу марать о него руки, — чародей брезгливо скривился, — пустая трата времени и сил.       — Вы захотите, — вкрадчиво улыбнулся Дворецкий. — И уверяю вас, Господин, плата за потраченные усилия будет великолепна. Не идите против своей природы!       — Я сказал, что не стану убивать его! — он всё же сорвался. — И если тронешь его, хотя бы приблизишься, клянусь, я выпотрошу тебя заживо. Убирайся.       — Я бы ни за что не стал претендовать на жертву Господина, — куда только делись знающие, жуткие интонации из отвратительного голоса, мгновение — и загадочный слуга вновь заискивающе лебезил перед ним, уже начиная растворяться в воздухе. — Уверен, Господин сделает правильный выбор.       Его выбор в том, что спать этой ночью он не будет. Синева под глазами станет темнее, но пока он бодрствует — сможет держать себя в руках.       Осуществление задуманного оказывается отнюдь не легким.       Чародей чувствует, как его лихорадит. Бросает то в жар, то в гораздо более привычный ему холод. Он пытается отвлечься, несколько раз поднимается, стараясь не шуметь, обтирает лицо ледяной водой, бессмысленно листает какую-то еще несколько дней назад взятую у Гейла книгу, не понимая ни буквы. И хоть он не смыкает век, периодически перед глазами возникает темнота, и тогда он через силу возвращаться в ту ночь, когда, придя в себя, обнаружил изуродованное тело и собственные окровавленные руки.       Он не может допустить этого снова.       Он не хочет.       Он безумно хочет этого.       Ему даже не нужно будет прикладывать особых усилий.       "Он доверяет вам, Господин, — как наяву слышит чародей вкрадчивый шепот. — Только вам и доверяет, хотя ох как не следует..."       Убить доверившегося — что может быть проще и... прекраснее?       По жилам пробегает огонь, ему это не нравится, ему кажется, тело сейчас выгнется в мучительной, но сладострастной судороге.       Мир вокруг снова на пару мгновений темнеет.       Чужими глазами он смотрит, как сжимаются-разжимаются пальцы. Чужим разумом понимает, что под пальцами должно быть что-то более существенное, чем вырванная трава и комья земли.       "Грязь на руках выглядит хуже, чем кровь", — отстраненно подмечает чародей и сам смеется этой мысли.       Он снова встает, тяжело, мышцы ломит, словно он только вышел из тяжелой битвы. Но стоит лишь закрыть глаза, отдаться течению — и в разуме, и в теле воцарится легкость.       Шэсс знает это абсолютно точно.       Как же больно.       Оно ведь того стоит? Вся эта борьба?       Он знает, чем может обернуться его бегство. Это ведь стоит его страданий? Это стоит его мечущегося, мутнеющего разума, насквозь больного и корчащегося от этой болезни в конвульсиях?       Почему он вообще должен страдать?!       Он совершенно этого не заслуживает. Он заслуживает силу, он заслуживает власть, он заслуживает свободу.       Свободу же?       И если между ним и тем, что его по праву, лишь одна преграда в виде чьей-то жизни — то это вовсе не преграда.       Он нависает над находящимся в своем эльфийском трансе Астарионом. Как чародею удается не разбудить чуткого вампира — известно только Зверю, что тихо нашептывает ему о правильности происходящего и ведет его руку.       Почему Астарион не проснулся? Полуэльф не ровня вампирскому отродью, чародей выдал бы свое присутствие ещё на подходе.       Он спит, а во сне возможно всё — даже бесшумно подкрасться к чуткому и подозрительному эльфу.       Он не спит, просто хищник всегда знает, как подобраться к жертве поближе. Зверь умеет вырывать своё.       Он задумчиво смотрит на шею со старым шрамом от укуса. Брызги крови на такой бледной коже будут смотреться великолепно. Нет, просто нескольких капель однозначно недостаточно. Он хочет провести пальцами линию от острых ушей до сонной артерии, лёгкими касаниями обвести кадык, спуститься к груди, оставляя за собой следы, украшая кровавыми росчерками все тело. Усовершенствовать красоту. Сделать его...       Правильным.       Прекрасным.       Идеальным.       Это самое малое из того, что он заслуживает, верно?