О паразитах, любви и прекрасных характерах, совсем не кратко

      Астарион впервые за долгое время чувствует некоторое спокойствие, насколько это вообще возможно в их — его — положении.       Разумеется, впереди их ожидают Врата Балдура и всё к ним прилагающееся: оставшиеся Избранные с нетерийскими камнями, армия Абсолют, проблемы, решения к которым либо не существуют, либо абсолютно безумны. Касадор Зарр. Ритуал Вознесения и место одного вырвавшегося из-под контроля вампирского отродья в нём.       Это и треклятые шрамы не дают ему спокойно спать — размышления, опасения, страх преследуют его в любое время суток.       И всё же холодная кожа будто бы до сих пор хранит тепло от чужих объятий.       Тот вечер заставил его проявить немало храбрости. Огромную её часть — чтобы для начала признаться хотя бы самому себе.       В какой момент он вообще начал беспокоиться за их непутевого лидера? Не как за того, кто мог бы защитить его собственную шкуру от осинового кола в руках любимых спутников или дурака, что добровольно делился своей кровью, но как за безрассудного остолопа, что определенно любил поискать приключений на свою симпатичную задницу. Что конкретно двигало чародеем — дурацкое желание помочь и защитить, охотничий азарт или же банальное любопытство — даже сам полуэльф, кажется, не особо различал. Так Астарион думал вначале. Знание приходило постепенно, в осторожном и внимательном взгляде разноцветных глаз, во вдумчивых и неторопливых ежевечерних диалогах, в аккуратном и почти незаметном для посторонних сохранении дистанции.       Шэсс сам абсолютно не знал, как себя с ними вести. И не хуже самого Астариона примерял на себя одну маску за другой, пытаясь найти подходящий образ.       Нашёл ли? И насколько эта маска — маска?       Астариону стало интересно. Наблюдение за предводителем стало его развлечением — искренен ли полуэльф сейчас, когда говорит с ним? А тогда, когда о чём-то расспрашивал Шэдоухарт? Было ли настоящим его сочувствие к тифлингам? Интерес к культуре гитьянки? Какую — настоящую — цель он преследует, сближаясь с вампирским отродьем? Ведь может статься, не один Астарион тут желает использовать других для своих целей. Виденье друг в друге полезных инструментов — залог для крепких взаимоотношений.       Астарион возвращается с ночной охоты, когда видит, что Шэсса нет в лагере. Сейчас не очередь полуэльфа дежурить — и любопытство берет над вампиром вверх.       Найти ночного гуляку труда не составляет — чародей обосновался неподалеку от лагеря, затаившись между скалами. Он сидит, пряча лицо в коленях, чуть покачиваясь в одном ему известном темпе и что-то шепчет, словно ведя диалог с неведомым собеседником. Скрываться Астарион не пытается — не хватало ещё, чтобы ему прилетело чародейской магией в лицо — и полуэльф нервно дергается, заслышав шаги. В разноцветных глазах на мгновение мелькает что-то потустороннее — но тут же исчезает, не дав себя рассмотреть. Полуэльф же тонко улыбается:       — Поздравить тебя с удачной охотой?       — Поздравь. Не спится? — Астарион опирается плечом о камни, смотрит на бедовую рыжую голову сверху вниз, подмечая запавшие глаза и изможденный вид. Почему он не замечал раньше?       — Просто решил подышать свежим горным воздухом, — Шэсс дергает плечом и кривит уголки губ. — Насладиться прохладой, не иначе как кровь предков себя показывает.       — До этого тоже горным воздухом наслаждался? В Подземье он, наверное, был особенно хорош, — Астарион уже знает, что Шэсс часто спит неспокойно, просыпается по ночам от кошмаров и чувствует с ним определенное единство душ на этой почве.       — Ты... заметил? — полуэльф вскидывает на него испуганный и одновременно удивленный взгляд, но тут же берет себя в руки. — Неважно. Не волнуйся, я скоро вернусь.       — Надеюсь, — Астарион чувствует что-то, смутно напоминающее беспокойство, но тут же отметает это ощущение. Правильно было бы подойти, возможно, обнять, игриво предложить скрасить ночное одиночество — но от этой мысли становится почему-то омерзительно. Впрочем, не то чтобы Астариону это было в новинку, но все же он удерживает себя и лишь замечает нейтрально: — Не хотелось бы, чтобы ты потерял контроль над своей магией из-за того, что не выспался. Нам и взрывоопасного волшебника достаточно.       Во взгляде мелькает обида, теплый золотистый свет, напоминающий солнечные блики на безбрежной водной глади, утомленно гаснет, и Астарион даже чувствует определенную неловкость.       — Не волнуйся, — повторяет чародей и отворачивается. — Не потеряю.       Уходит Астарион с четким ощущением неправильности происходящего и кляня себя — нужно действовать по проверенному плану, если он хочет завоевать доверие       Кажется, именно тогда все и началось, думает он сейчас. С уставшего, потухшего и как будто даже разочарованного — не в нем, но словно во всем мире — взгляда.       На утро Шэсс снова натянул свою маску улыбчивого и внимательного, чуть меланхоличного добряка.        Но Астарион видел, как она слетает.       На врагов чародей действительно бросался абсолютно самозабвенно и бесшабашно, все чаще заставляя эльфа скрипеть клыками и внимательно высматривать рыжее безобразие в боевой суматохе, но Шэсс явно и от всей своей малопонятной души с восторгом истосковавшегося по охоте зверя наслаждался смертоносной работой чародейской магии.       Он не запнулся ни на мгновение, отдавая приказ убить гурца, лишь коротко потом бросив, что охотничьи шавки, да простит его Шкряб, Шкряб лучший мальчик и к нему это не относится — им за спиной не нужны.       Возможно, высокомерный тупица Нере и заслужил своей участи, но его голову от тела полукровка отделял с искренним счастьем в глазах.       Очень жутко и счастливо улыбался, когда тот странный жрец-не жрец, подселивший в себя чужую душу ради ее наказания, самозабвенно всаживал себе нож в живот, повинуясь умелому уговору.       Маска слетала мимолетно, в маленьких деталях и коротких моментах, но Астарион как-то ухватил себя за мысль, что наблюдает за этим почти что с азартом.       Если бы не тот факт, что чародей все еще слишком часто мучился кошмарами, и это почему то смутно беспокоило.       Видел вампир и другое.       Каждый раз Шэсс подмечал, как Шэдоухарт снова кривится от боли в своей странной ране, и — кажется, искренне — выражал беспокойство.       Когда гитиянский зайтиск начал мучить Лаэзель, Шэсс абсолютно честно психанул и велел воительнице выбираться — еще секунда и, не выпрыгни она, полуэльф разломал бы хитроумное устройство самолично.       С детским восторгом пририсовывал портрет грозной Влаакит усы и бороду, невзирая на грозное пыхтение Лаэзель — та, кажется, настолько ошалела от его наглости, что даже не попыталась убить святотатца на месте, хотя следующие пару часов чародей благоразумно держался на расстоянии. Не переставая при этом довольно ухмыляться как обожравшийся сметаны кот.       Все чаще и чаще Шэсс позволял себе улыбаться... иначе, не вежливо и внимательно, но радостно и даже срываясь на хохот, все охотнее подхватывал разговор с соратниками, все увереннее принимал решения, беря на себя ответственность за всех калек и безумцев, из которых состоял их сумасшедший отряд.       Он нашел свою маску? Или же, напротив, сбросил личины?       Астарион не мог понять, но немножко завидовал. И не мог перестать поражаться доверчивости казалось бы их неглупого предводителя.        По результатам своих наблюдений он уже не назвал бы полукровку ни наивным глупцом, ни жертвенным добряком. Чародей талантливо балансировал на грани между самозабвенной защитой тех, кого он считал своими, и равнодушной жестокостью по отношению к чужим.       Астариона он явно считал своим, и это вселяло каплю уверенности в сегодняшнем дне. И почему-то становилось все приятнее находиться в обществе бедовой рыжей головы, легче делиться своими мыслями и сомнениями — и даже делиться своим прошлым. Он уже прибегал к этому методу раньше — жалость тоже хороший способ заполучить чужие симпатии — но чародей оказался абсолютно невосприимчив к этому методу.       Нет, он выражал сочувствие, но в его взгляде Астарион видел не так бесящую его — но такую выгодную — жалость, а желание растерзать обидчиков. Желательно как можно более мучительно и подольше.       Это очаровывало.       Захватывало.       Покоряло.       Астариону это не нравилось.       Ему не нравилось скрипеть зубами, когда заучка-волшебник увивался вокруг ЕГО чародея, объясняя тому, как творят магию волшебники. Не нравилось ловить направленные на ЕГО полуэльфа заинтересованные взгляды друида-переростка и жаждущие — безумной гитки, понявшей, что их предводитель тоже любитель хорошенько подраться и попроливать вражью кровь.       Он приложил слишком много усилий, чтобы обрести влияние над лидером маленького отряда сумасшедших, и не заметил, как сам попал под влияние чуть кривоватой улыбки, теплого взгляда и негромкого, но уверенного голоса.       Не сказать, чтобы Астарион на что-то рассчитывал. Стоит только Шэссу узнать всю правду о вампирском отродье, узнать его истинную натуру — и последний наверняка вылетит из списка "своих" со скоростью арбалетного болта, если не от презрения, то как минимум от брезгливости к его ничтожности.       Астариону хочется удержать чародея рядом с собой максимально долго — может, он и обманывает себя, но рядом с полуэльфом он чувствует себя на удивление живым.       Поэтому, когда дроу в Лунных Башнях предлагает весьма выгодную сделку... его коробит от всей её сущности, от пренебрежительного тона и снисходительных слов, но более всего — от омерзительного запаха крови, которую эта дура своими экспериментами превратила в сточную канаву. Хочется сбежать на улицу и как следует вдохнуть местного проклятого воздуха — даже он покажется сейчас нектаром. Но он думает — если Шэсс настоит, он сделает это.       Он не хочет быть использованным, но, наверное, только на это он и годится.       — По-моему, слово "нет" прозвучало достаточно чётко, — чародей лениво тянет гласные, но внимательный взгляд опасно блестит. Шэсс зол, и дроу будет ещё большей дурой, если продолжит настаивать, но Астарион уже её не слушает.       Кажется, всё окончательно сломалось именно в этом момент.       Он с трудом выдавливает из себя жалкое "спасибо" — за то, что остался на его стороне, что не пошел против его воли, что не использовал ради выгоды, но Шэсс лишь легкомысленно отмахивается — ты же не хотел, с чего бы мне тебя заставлять? Для него это кажется естественным, он даже не придаёт этому особого значения — а Астарион все никак не может переварить мысль, что кто-то вот так — просто и не задумываясь ни на секунду — прислушался к его желаниям.       Мучительные и непривычные ему размышления съедают все внимание последующие несколько дней — и даже Уилл в какой-то момент подмечает, что эльф в последнее время витает в облаках. Шэсс на это не говорит ничего — лишь в какой-то из множества мгновений тихо говорит: что бы там не придумал Рафаил — они найдут способ справиться и Астариону незачем накручивать себя раньше времени, в очередной раз оставляя эльфа в растерянности — и снова, в очередной раз оказывается, что его проблемы беспокоят не только, собственно, его.       Он пытается дать имя своим мыслям и чувствам.       Ничерта не получается.       Он никогда не отличался большим терпением, если только это не касалось спасения собственной шкуры, поэтому уже через несколько дней решается — будь что будет, он хочет закрыть для себя эту тему, хочет, чтобы всё вскрылось, чтобы чародей взглянул на него разочарованно и отвернулся — и тогда Астариону больше не придется терзаться в сомнениях. Набирается храбрости и перехватывает даже растерявшегося от такого напора Шэсса, утягивает его в свою палатку и единым залпом — пока не успел испугаться и передумать — выкладывает всё накипевшее. Пусть он знает правду. Пусть знает, насколько жалкое создание пригрел под боком, пусть посмеется над тем, как хитроумное вампирское отродье оказалось совсем не хитроумным и попалось в своими же руками расставленные силки.       Шэсс смотрит немного в сторону. Астарион нервно стучит пальцами по бедру, ожидая приговора.       — Прости, — полуэльф говорит совсем негромко, но вампир дергается от тихого голоса как от пощечины.       — Прости?       — Я даже не предполагал, — Шэсс торопливо объясняется, — что тебе это может быть настолько... неприятно.       — Мне не было неприятно, — собственный голос звучит непривычно глухо. — Просто это... сложно.       Шэсс тянет к нему руку, Астарион видит это краем глаза, но в последний момент полуэльф одергивает сам себя:       — Можно мне... к тебе прикоснуться?       Астарион не знает, но хочет узнать, он кивает, ожидая легкого прикосновения, но Шэсс вместо этого тянется вперед рваным движением и заключает его в осторожные, но крепкие объятия. Чужое теплое дыхание щекочет шею.       — Знаешь, — Шэсс шепчет едва слышно. — Это довольно иронично. Потому что я тоже совершенно не знаю, что делать со своими чувствами.       Можно было бы задать вопросы. Можно было бы засомневаться, не поверить, уйти — ведь всё это так непривычно и непонятно.       Астарион осторожно, повинуясь каким-то внутренним инстинктам, обнимает чародея в ответ, легко и без малейшего намека на страсть утыкаясь носом в прохладную шею:       — Зато я точно знаю, что вот это — хорошо.       Никто из них не дает пустых обещаний, как они со всем справятся, всё преодолеют и будут вечно любить друг друга. Возможно, этого никогда не случится. Но сейчас они могут хотя бы наслаждаться настоящим.       И неважно, что там их ждет в будущем.       Астарион смотрит, как теплое свечение по-драконьему желтого глаза гаснет, словно обрастая изнутри льдом. Как широко распахнутые испуганные глаза теперь щурятся, будто бы примеряясь. Из-под тонких губ вырывается почти звериное рычание.       Не такого ты ждешь, просыпаясь посреди ночи от звука любимого голоса.       — Сделай что-нибудь, я не могу, я ничего не могу, ты должен, иначе я тебя убью, — Шэсс почти молит его, прежде чем отпрянуть назад, с силой вцепляясь себе в волосы.       Если бы его руки могли, они бы заледенели еще больше. Астарион тянется вперед, но Шэсс только истерично полусмеётся-полувсхлипывает и пытается отползти ещё хоть немного.       Астарион не понимает, что за чертовщина происходит, но чувствует — чтобы пережить эту ночь, храбрости ему сегодня понадобится за них двоих.