О цене
17 февраля 2024 г., 18:16
Реальность пробивается к нему рыжими всполохами костра, тихим шуршанием ночного леса, далеким уханьем совы. Она живая, дышит очищенным от скверны воздухом, глубоко и счастливо вдыхая полной грудью.
Он бежит от этого во тьму своего сознания. В безопасной глубине нет света, звуков и запахов. Пусть реальность остается кому-нибудь другому. Кому-нибудь... более хищному и бесстрастному.
В конце концов это Зверь натворил дел, вот пусть теперь и расхлёбывает. А у чародея нет никакого желания снова видеть растерзанное тело и свои окровавленные руки.
Нарисованной больным мозгом картинки достаточно, чтобы он забился ещё глубже. Кажется, из тёмного угла нет выхода. Он радуется этому, потому что ему страшно.
Страшно увидеть.
Страшно узнать.
Страшно признать.
Возможно, он и смог бы вернуть контроль над Зверем, снова посадить его в клетку. Но тогда ему придется принять то, что он совершил.
Он не хочет.
С чего бы ему хотеть?
Он всегда может сбежать.
Зверь ласково шепчет о правильности происходящего. Он не жадный до крови безумец, он — идеальный хищник, хитрый, расчетливый и хладнокровный. Опасный. Чародей знает это как никто другой.
Странно было бы не знать самого себя.
Ошибочно было полагать, будто он сможет существовать отдельно от Зверя. Они — единое целое, и он слишком долго пытался подавить самую свою суть.
Теперь она вырвалась наружу и с упоением навёрстывала упущенное. Пусть так. Может, ему действительно пора перестать мешать самому себе и наконец собрать разрозненные куски своей личности в единое целое.
А умный, хитрый и равнодушный Зверь защитит его от лишних мыслей и эмоций.
Пахнет кровью. Он — Зверь — он вдыхает глубже, запах должен доставить удовольствие... Но его нет. Шэсс дергается: это его кровь. Его. Не того, кого... не чья-либо ещё. Почему?..
Что Зверь от него скрывает?
Его тут же окружает ласковый вкрадчивый шепот: всё хорошо, всё в порядке, я всё сделаю. Жаль, но чародей слишком мнительный. Жаль, но он слышит в голосе Зверя сдерживаемое бешеное рычание.
Всполохи костра мечутся на краю сознания. Где-то сыто ухнула сова. Ему страшно. Он вылезет из своего угла и поймет, что натворил. Он же что-то... натворил, да?
А что он вообще делал этим... вечером? Ночью? Когда? Чью кровь он так жаждал учуять?
Зверь мешает вспомнить. Зверю не нужны чувства и болезненные воспоминания.
А в ночной тишине слышно не только довольную жизнью птицу и потрескивание сучьев.
— Только не говори, что позволишь этой твари так легко победить.
Он знает этот голос. И думал, что больше его уже не услышит.
Вкрадчивый, чуть растягивающий гласные продолжает что-то говорить. Чародей не понимает, что, но знакомые интонации будят то, что Зверь пытается от него спрятать.
— Неважно, что пытается завладеть тобой, ты можешь это преодолеть.
Вряд ли Зверь стал бы вести задушевные беседы с тем, кого собирался распотрошить.
Его ведёт в алом бреду, зрение мутится, яркие всполохи костра причиняют почти ощутимую боль, взрываясь где-то в глубине мозга. Он видит отражение этого ненавистного огня в алых глазах, игривость в которых стремительно сменяется непривычной серьезностью и... страхом?
Обеспокоенностью.
Ало-оранжевый отблеск скачет где-то в боковом зрении. Кажется, ему больно, кажется, из уголка глаза стекает непроизвольная слеза. Бледные изящные пальцы скользят по щеке, аккуратно стирая влажный след.
Слишком бесстрашно и слишком близко. Зверь бросается вперед, но зубы впустую щелкают в воздухе — голова дергается как от пощечины, хотя никто не тронул чародея и пальцем. Слышится веселое хмыканье:
— Мы же договаривались: кусать только с разрешения.
Чародея слегка трясет от хриплого каркающего смеха, срывающегося с губ против воли.
— Уже лучше, — в глазах всё еще стоит мутная пелена, но, кажется, он может различить знакомый силуэт на фоне проклятого света. — Хотя твое рычание и звучит невероятно притягательно, и я бы точно смог бы подружиться с таким милашкой, но наш старый-добрый растяпа-чародей всё же нравится мне больше.
"Эта жалкая тварь даже не понимает, о чем говорит, — злобное шипение словно исходит отовсюду, — он слаб и ничтожен, убить его — сделать одолжение для мира. Тебе же понравилось играть в наивного добрячка, делать вид, будто не хочется перерезать глотки всем этим идиотам, окружающим тебя? Ты же совсем не представлял, как убиваешь каждого из них.Сделай милость себе и миру — спусти с этого мерзкого отродья шкуру".
Астарион успевает отшатнуться — зубы вновь щелкают впустую, Зверь бешено и разочарованно рычит. Вцепиться бы когтями — но руки крепко связаны из-за его глупого и бесхарактерного хозяина.
— Всё хорошо, радость моя. Я знаю, что ты можешь держать себя в руках.
Не может. Но, кажется, все же хочет.
— А я могу держать тебя, — руки обманчиво невесомо скользят по плечам, удерживая на себе взгляд. — Рычи сколько хочешь, рассвет уже на пороге.
Только сейчас Шэсс понимает, что глаза ему режет свет восходящего солнца, а не давно потухшего костра.
***
— Ты меня ненавидишь? — полуэльф отстраненно рассматривает стертые в кровь запястья. Запах крови уже не такой сильный, отступившее безумие забрало с собой и обострившиеся чувства. Прошлой ночью он очень хотел вырваться — и хорошо, что не смог. — Думаешь, должен? — бледные пальцы скользят по раненой коже, прохладная мазь дарит облегчение. — Немного перестарался, но извиняться не буду — выбора ты мне, знаешь ли, не дал. Шэсс задумчиво хмыкает: — Это, — он задумчиво стирает с запястья кровавый потек, — здорово мне помогло. — Он поднимает взгляд на эльфа: — Да уж есть, за что, — ему хочется взяться за руки, что смогли удержать его безумие, но чародей не решается. — Я опасен. — Как и все мы, — вампир небрежно пожимает плечами, — я тебе могу лекцию зачитать о том, как опасны вампирские отродья. Или чокнутые гитьянки. Или жрицы Шар, даже бывшие. Или всякие народные герои. Мне продолжать? Выйдет не хуже, чем у зануды-волшебника, гарантирую, разве что заснуть на втором абзаце я тебе не позволю, — он белозубо сверкает клыками. — Для тебя — особенно опасен, — Шэсс говорит это едва слышно, больше сам страшась произносить это вслух — острый вампирский слух уловил бы и шепот. — По крайней мере никто из них не порывается убивать из-за того, что ласковый зверек стучит в мозги и хочет развлекаться. — Я знаю, каково это — действовать, повинуясь чужой воле, — Астарион тоже говорит неожиданно глухо, но пальцы продолжают аккуратно втирать мазь в запястья. — Но сейчас... сейчас мы можем быть свободны, понимаешь? И за эту свободу стоит побороться. Ты можешь, я знаю. — Тебе что, совсем не страшно? Астарион ведет подушечкой пальца сверху вниз, от запястья к ладони, задумчиво выводит несколько кругов, и неожиданно обхватывает за руки, крепко сжимая: — Страшно. Не думал, что я вообще могу так бояться... — он на несколько секунд замолкает, но стоит Шэссу недоуменно поднять взгляд, как эльф с явным усилием продолжает, — за кого-то. Не за себя. Ты должен бороться с этим, потому что иначе оно, чем бы оно ни было, тебя уничтожит. А я помогу. Шэсс мотает головой: — Ты не... — Опасность — не такая уж большая плата за возможность быть рядом. Ты... слишком многое даешь мне. Возможно, это твоя ошибка. Возможно, это моя ошибка. Но пока мы можем просто жить дальше, верно? Только, пожалуйста, в следующий раз, когда ты снова захочешь добавить нашему лагерю украшений в виде чьих-то потрохов — предупреди меня за сутки. Если речь о моих внутренностях — за двое. В голове и на душе у полуэльфа тяжело и муторно — но, кажется, у него есть, за что сражаться. Зверь может дать ему немалое — но цена его такова, что товар чародею совсем не нужен. — В следующий раз найду веревки получше и придумаю, на ком тебе можно отрабатывать укусы. Думаю, этот навык даже пригодится... — Выпендрежник, — Шэсс шутливо пихает вампира в бок, и тут же уворачивается от ответного тычка. Солнце уже вовсю согревало лагерь яркими лучами.
