Музыка твоей души

Все спешно собирали вещи – кто-то шел на следующую пару, кажется, по истории музыки, кто-то спешил на работу, хотя работать параллельно с учебой официально запрещалось. Но никакие ограничения деканата не могли встать между голодным студентом и пакетом картошки, который можно было достать только за деньги, а их еще надо было заработать. Конечно, на первом курсе это давалось очень непросто, однако ребята в большинстве своем справлялись. - М-да, кого-то ожидает не самый приятный разговор, - ядовито ввернул Саша, поднимаясь со стула и накидывая пиджак с комсомольским значком. Игорь с трудом подавил порыв заехать ему по лицу. - А ты, Плоткин, мне еще должен две задачи и анализ фуги, не надейся, что я забыл, - окликнул его профессор. – В следующий раз не принесешь – будем разговаривать с твоим отцом. Плоткин вспыхнул сильнее своего значка и поспешил выйти, расталкивая локтями студентов в дверях. Как бы ни было Игорю тревожно остаться один на один с Носатовым, этот жест он не мог не оценить. - Как вы его, - расплылся в улыбке он, подходя к профессорскому столу, когда за последним однокурсником закрылась дверь. - Не воображай, что это ради тебя, - отрезал Валентин Сергеевич, - просто давно пора его кому-то приструнить. А у меня на таких папенькиных сынков аллергия. Корзухин осекся. Кажется, профессора он недооценил с самого начала – ему палец в рот не клади. Договориться с ним по поводу прогулов будет очень непросто. - Так что, Корзухин? Ничего не хочешь сказать? Например, почему тебя три месяца не было на моих лекциях? - Я… я занимался специальностью, - собственный аргумент, хоть и был почти правдой, показался сейчас до ужаса жалким. - Ну да, так я и поверил. Знаешь, сколько через меня таких дэбилов проходит каждый год? Правда, пианисты впервые, обычно такими отмазками страдают народники. Придумай что-то более правдоподобное. - Но это правда, - растерялся Игорь. – Я прихожу к семи каждый день, кроме воскресенья, чтобы взять класс со Стейнвеем*. - Мои лекции, Корзухин, начинаются в два часа сорок пять минут. Ты хочешь мне сказать, что сидишь за роялем все это время? Кто твой педагог? - Иеронов, - Игорь совсем стушевался от такого напора. Действительно, на что он рассчитывал? Что сейчас придет, похлопает глазками, как с девчонкой, и ему простят все его прегрешения? Да черта с два. Носатов хмыкнул. Игорь понял, что он в полной заднице. Причем, по всем фронтам. Признаться честно, хоть Валентин Сергеевич и выглядел как настоящий потрепанный жизнью и маленький зарплатой теоретик, было в нем что-то, притягивающее Корзухина, как магнит. Он сам себе еще пока объяснить не мог, что именно. В любовь с первой встречи он никогда не верил, но от взгляда в глубокие карие глаза, смотревшие сейчас настороженно и даже немного зло, в груди теплело. - Да что ты смотришь так на меня? Ждешь, что пожалею? – Носатов сдвинул брови. – Не пожалею, сам у Серпа учился когда-то. - Вы? Учились у Серпа Иваныча? – Игорь не думал даже, что этот короткий разговор преподнесет ему столько сюрпризов. - Много будешь знать, Корзухин, скоро состаришься. Вот учебник, - он взял со стола видавшую виды книжку в коричневой обложке с устрашающим названием «Григорьев. Полифония» и потряс ею перед лицом Игоря, - по которому мы занимаемся. Возьмешь его в библиотеке, пройдешь первые сто одиннадцать страниц, сделаешь все задания к ним. Самое важное – на следующую неделю, это написать каноническую секвенцию по правилам. Все понял? Игорь, мозг которого замкнуло еще на словах «сто одиннадцать страниц», ошалело кивнул. Теперь он и правда хотел, чтобы его пожалели. - Все, свободен. Можешь идти заниматься специальностью, не смею задерживать. Корзухин попятился к выходу из класса. Он вдруг запоздало понял, что не хочет уходить. От Валентина Сергеевича пахло сигаретным дымом и еле заметно – алкоголем. Обычно его такой запах раздражал, но сейчас не было ничего подобного. Почему-то хотелось остаться рядом, а еще лучше уткнуться носом в эту рубашку с корабликами и… - Корзухин, тебе пендель прописать, чтобы поторапливался? У меня следующая пара через пять минут! Он вылетел из класса как пробка из бутылки, и с такой же скоростью понесся к дверям института, накидывая куртку. Нужно было покурить, и срочно. Возле здания КГИКа буквально на расстоянии нескольких метров стоял памятник Ленину на гранитном постаменте. Рядом росли елки, образовывая за памятником подобие заслона от внешнего мира. Это место коллективно решено было сделать студенческим местом курения, тогда как преподаватели просто выходили на задний двор института через другие двери. Проблему вечно прокуренных туалетов пристройки это до конца не решило, но дышать в коридорах стало значительно легче. Место было не совсем свободно – там стояла, задумчиво глядя Ленину куда-то под пальто, Вероника Несветова. Скрипачка, за которой Игорь когда-то пытался бегать, но она ясно обозначила, что ей неинтересны никакие отношения, а потом резко начала встречаться с Сашей. Игорь тогда даже попытался конкурировать с наглым Плоткиным, возомнившим, что он может взять все, что захочет, но быстро понял, насколько бессмысленна эта затея была с самого начала. Плоткин все равно добьется своего, а так еще и Игорю напакостит. Причем, специально. Так что их неравная борьба продолжалась совсем недолго, превратившись в молчаливую конфронтацию, иногда разбавляемую колкостями. - Игорь, что случилось? Выглядишь неважно, что он тебе наговорил? – обеспокоенно нахмурилась Вероника. - Нет, ничего такого, просто слишком много всего делать придется, - не сразу нашелся с ответом Корзухин. – Не знаешь, у кого из теоретиков можно купить задания по полифонии за почти весь семестр? Несветова неторопливо выдохнула сизый сигаретный дым. - Поспрашиваю у ребят постарше. Влип ты, конечно, по самое не балуйся. - Знаю. - Игорь, точно все хорошо? Он не сразу понял, к чему был этот вопрос, и только переведя взгляд на свои трясущиеся руки, осознал, что уже несколько раз подряд не может чиркнуть спичкой по коробку. Вероника шагнула к нему, наклоняясь и прикуривая от своей сигареты. В легкие ворвался никотин, и как в самый первый раз, захотелось закашляться. - Я уже не понимаю, Ник. Хорошо мне или плохо – такие расплывчатые понятия теперь. Не знаю. - Эй, у нас философия только через год будет. И то, марксистко-ленинская. Ты что, уже на первом курсе превратился в брюзжащего деда? – Вероника пыталась шутить, но Игоря одолевали исключительно мрачные мысли, поэтому он только улыбнулся краем губ и ничего не ответил. С серого неба хлопьями посыпался снег, и Несветова, выкинув бычок в ближайший многострадальный сугроб, плотнее укуталась в дубленку. Игорь подумал, что она сейчас выглядит гораздо старше своих восемнадцати. Как, наверное, и он сам. - Не думай об этом слишком много, - посоветовала Вероника, и Корзухин не совсем понял, что конкретно она имеет в виду, но послушно кивнул. Нужно было как-то очистить голову, а именно – поесть в институтской столовой и сесть за рояль. Каким-то чудом Игорю удалось выторговать у студентов постарше кабинет с приличным инструментом, и первое, что он сделал, когда кулем с навозом плюхнулся на деревянный стул перед клавиатурой, была гамма. Такое, казалось бы, незамысловатое действие, вверх-вниз, но сколько же для этого нужно было терпения, даже если получалось с первого раза! Прекрасно избавляло от нежелательных мыслей, а еще так же прекрасно разогревало покрасневшие от холода улицы пальцы. Сыграв все упражнения в самых разных видах, от обычной гаммы до хроматической расходящейся, он открыл ноты Наваждения. Может, сейчас у него получится воплотить образы, которые прописал Прокофьев? Он поставил пальцы на клавиши. Кто-то из умных теоретических дядек писал, что это насильственное вторжение злых фантастических сил, враждебных человеку. В его голове почему-то появлялись образы вампиров, напавших на их институт. Или не на институт, на лагерь. Точно, пионерлагерь! Крадущиеся среди сосен злые силы в самом начале. А потом эти пассажи во все стороны, как разбегающиеся дети. Самая настоящая погоня. Вселенский ужас, кому-то удалось убежать, кому-то нет. А под конец, насытившись, вампиры убежали бы туда, откуда пришли. Игорь почувствовал, что пропотел насквозь, когда доиграл последние звуки. Вот это да. - Тебе, Игорь, не Наваждение, а «Исламея»** надо было давать. Вот там сплошная акробатика ради акробатики. Корзухин аж подпрыгнул от неожиданности, оборачиваясь на знакомый голос – в дверях стоял недовольный Иеронов. - Я в соседнем кабинете, и я все слышу, - продолжал тот, - как ты гоняешь. Вслушивайся и не пролетай важные места, про которые мы с тобой говорили! - Но, Серп Иванович, - запротестовал Игорь, - у меня сейчас было хоть что-то, похожее на чувство? Иеронов устало вздохнул и приложил руку ко лбу. Игорь поджал губы и молча сгреб ноты, кидая их в сумку, а потом, титаническим усилием воли задавив желание хлопнуть крышкой рояля, прошел мимо учителя к выходу из класса. Он опять облажался. Заниматься решительно расхотелось. Хотелось простого студенческого прийти домой, упасть лицом в подушку и орать. Чем он, собственно, и собрался заняться, но только после того, как снова покурит. В последнее время он это делал слишком часто, но ничего не мог с собой поделать. Он вышел из института и застыл на месте, как вкопанный. Внизу под крыльцом, боком, даже почти спиной к дверям, стоял Валентин Сергеевич и зажигал сигарету. Корзухин сглотнул, стараясь ничем не привлекать внимания. Сегодня он его и так получил более, чем достаточно. Так он и простоял неподвижно, пока Носатов не выкинул спичку и не зашагал куда-то по вытоптанной в снегу тропинке. Значит, он учился у Иеронова. На вид ему было лет сорок, и этот факт значил, что Носатов закончил Московскую консерваторию, когда Серп Иванович еще там работал! Ничего себе, что же произошло такое, что он вынужден был бросить фортепиано? Травма? Болезнь? Несчастная любовь?! Что вообще может случиться для того, чтобы человек бросил дело всей жизни? Которое, судя по сегодняшней паре, получалось блестяще. Слишком много вопросов оставались без ответов, и Игорь продолжал думать обо всем этом, пробираясь сквозь нападавшие во дворе сугробы домой. К тому моменту, как он добрался до кровати, начало смеркаться. Родители, пропадавшие на работе днями и иногда ночами, даже не заметили, что их сын сегодня вечером не притронулся к старенькому фортепиано в своей комнате, хотя для Игоря это было нонсенсом. Переживший на своем веку три переезда из квартиры в квартиру, Красный Октябрь звучал в их квартире хотя бы по два часа каждый день. Хотелось поскорее уснуть, чтобы проснуться утром и почувствовать себя новым человеком, забыть все тревоги этого дня, но сон никак не шел. Игорь лежал в кровати, по пояс укрытый одеялом, и задумчиво разглядывал кое-где уже отваливающуюся штукатурку потолка. В голове крутились мысли об институте, Серпе и Носатове. К последнему Корзухин так и не решил, как относиться. До сегодняшнего дня он был убежден, что его интересуют исключительно девочки, и то, после рояля. Сейчас Игорь был в этом уже не уверен, и это его до чертиков пугало. Одно для себя он решил точно – он будет посещать все лекции Валентина Сергеевича, а там… будь что будет. Может, и полифонию понимать начнет. А может, и по специальности заиграет лучше, кто знает. Точно! Игорь аж сел в кровати. Его голову посетила настолько гениальная идея, что он почувствовал себя ученым, совершившим прорыв в науке. Как будто сам лично построил ракету, и Гагарина в космос отправил. Но для его плана потребуется какое-то время. Если бы он только начал посещать лекции с самого первого дня! Сейчас было бы гораздо проще, но Игорь готов был подождать. Он лег обратно и улыбнулся трещинам на потолке. Только перед тем, как сомкнуть глаза, он вспомнил, что так и не взял в библиотеке учебник полифонии. *рояль фирмы Steinway & Sons, по опыту, самые лучшие инструменты **М. Балакирев. Восточная фантазия для фортепиано «Исламей» (1869)