Предел разума

В соседней комнате тревожно вскрикнула канарейка. – Это значит "нет"? Не Минцзюэ прорычал: – Это значит, что не будь мой брат обязан тебе жизнью, за такие слова тебя бы уже вышвырнули отсюда. Ты же видел его состояние. Это все вина вэньских псов. Они искалечили его разум. Они уничтожили твой орден. И с тобой что-то сделали, я ведь прав? И после всего ты пытаешься их защищать?! Минцзюэ подходил все ближе, под конец сорвавшись на крик. В глубине его зрачков горели опасные огоньки. Но с учетом всех обстоятельств, он и правда проявлял поразительную выдержку. Вэй Усянь оставался спокоен. Канарейка продолжала надрываться. – Все виновные и так мертвы. Эти люди ничего не сделали. Или нужно вырезать еще и всю родню до седьмого колена? Судя по повисшей паузе, именно так глава Не и считал. Пение птицы резко оборвалось. Минцзюэ вздохнул, будто пытаясь втолковать прописную истину. – Вот именно. Они ничего не сделали, а значит потворствовали. Это и так ясно. Неясно только, почему они еще живы. – Глава Не, ваш гнев понятен. Но я не могу остаться в стороне. У меня перед ними есть долг, и немалый. Минцзюэ посмотрел на собеседника с удивлением и нарастающим раздражением, собираясь сказать что-то еще, но тут спор прервали легкие, нетвердые шаги. Он тут же бросился поддержать вошедшего Хуайсана, держащего в руке обмякший комок перьев. С болью произнес: – Хуайсан, зачем? – Гх... гром-ко. Единственное слово звучало невнятно и хрипло. – У тебя снова болела голова? На этот раз младший Не не ответил, обводя окружение расфокусированным взглядом. Заметив наконец Вэй Усяня, испугано спрятался за старшим братом, что-то мыча. – Он не очень любит незнакомцев, – объяснил Не Минцзюэ, будто извиняясь. По сравнению с самим собой, еще недавно полным гнева, он казался словно другим человеком, слишком мягким и тихим. Разбитым. Вэй Усянь предпочел бы, чтобы на него орали. По крайней мере, это было привычным. Поддавшись внезапной идее, он немного присел, доставая из-за пояса Ченцин, и начал вертеть ее между пальцами. Игнорируя попытки главы Не поджечь несчастный предмет взглядом, заговорил, стараясь подражать тону Цзян Янли. Пока еще Цзян. Клятый Павлин. – Эх, Не-сюн, ну разве я незнакомец? Что во мне страшного? Ни рогов, ни клыков, ни даже самых завалящих хвостов. Такой бедный я совсем не может никого испугать. Продолжая уверенным, спокойным голосом бормотать всякую чушь, он наблюдал, как Хуайсан, привлеченный мельтешащей красной кисточкой, постепенно высовывается, напоминая любопытного зверька. Заметив, как он подбирается, будто кот перед прыжком, Вэй Усянь вовремя спрятал Ченцин в рукав. Не хватало еще дидзы стать предметом чьей-то охоты. Минцзюэ смотрел на все это действо с неодобрением, однако не вмешивался. Хуайсан же подошел теперь совсем близко, протягивая нечто на вытянутых руках. – Это мне? Утвердительное мычание. Сложенные лодочкой ладони пихнули Вэй Усяню прямо под нос. Там была птица со свернутой шеей. – Хуайсан! – Минцзюэ нахмурился, пытаясь остановить брата. Но Вэй Усянь уже забрал трупик, его улыбка даже не дрогнула. – Действительно памятный подарок. Спасибо, Не-сюн. Перья еще оставались теплыми. Он не очень хорошо разбирался в отличиях птиц, но подозревал, что это была та самая канарейка, с которой началось их знакомство. Только в прошлый раз она была куда более живой. Вэй Усянь про себя порадовался, что не захватил наглого ворона проведать хозяина. Возможно, птица уже наблюдала подобное зрелище, и сочла пещеру зловещего старейшины Илина куда более безопасным местом, чем собственный дом. Лучше оставить чужого питомца себе, пока Не-сюн немного не придет в себя. Кроме того, ворон и впрямь был более чем... занимательным. Особенно иногда. И стоило проверить его отношение к некоторым вещам. Например, весенним сборникам. Так, чисто из любопытства. *** Вскоре все окружающие второго молодого господина Не потеряли покой. Стоило ему подняться на ноги, как он начал исчезать из комнаты. Первое время ходил немного неловко, порой держась за стены. Но оказывался в самых неожиданных местах. Птичник. Купальня. Крыша одной из пристроек... Особенно его привлекали разговоры людей. Он то застывал, выглядывая из-за угла, то подходил совсем близко, бормоча под нос обрывки чужих фраз. Кто-то пугался и замолкал, а кто-то, уже привыкший, пытался игнорировать наблюдателя. Появлялся Хуайсан и когда глава Не принимал просителей. Минцзюэ не прогонял его. Одной из причин, в существовании которой он ни за что бы не признался даже себе, была ностальгия. Это было их место. Способ провести время вместе, найденный двумя братьями, разделенными не только возрастом и разными взглядами на жизнь, но и положением. Слишком уж рано закончилось детство. И у старшего больше не осталось времени на всякие глупости, вроде капризов ребенка, не понимающего всех обстоятельств и требующего внимания. Хуайсан, конечно, обижался тогда. Но именно он начал приходить и усаживаться по левую руку от молодого главы Не, оправдываясь подходящим для рисования освещением. Освещение было ужасным. Дешевая уловка, призванная вызывать трепет, но в итоге только раздражающая уже не одно поколение. Не Хуайсан и правда каждый раз умудрялся что-то рисовать, столь мастерски сливаясь с окружением, что никто даже не замечал его присутствия. Никто, кроме Не Минцзюэ. Часть его все время следила за младшим братом, чтобы вовремя бросить угрожающий взгляд, если тот начинал корчить рожи, пародируя слишком взволнованного нашествием гулей трактирщика, или царапать карикатуры прямо на столе. Хуайсан тоже не уделял все внимание своему занятию, судя по небрежным движениям кисти. Так они и сидели. Порознь, но вдвоем. Не обмениваясь и словом, но будто ведя молчаливый, давно привычный диалог. А потом двери Нечистой Юдоли закрывались для посторонних, и Минцзюэ мог ненадолго расслабиться, прислушиваясь к болтовне резко утратившего притворную кротость Хуайсана. Вернись хоть кто-то из посетителей в этот момент и, безусловно, смог бы узнать о себе много нового. Минцзюэ не одобрял сплетни, но брата не останавливал. Встречались и довольно дельные мысли. Или то, с чем он был втайне согласен, но ни за что бы не сказал вслух. Или то, с чем он был категорически не согласен. В таком случае разгорался жаркий спор. Возможно, подобными разговорами он поощрял не лучшие наклонности. Но надо же было приучать Хуайсана к хоть какому-то участию в управлении орденом. К тому же, за годы нахождения на посту главы Минцзюэ обнаружил, что мелочи тоже важны. И довольно удобно было иметь кого-то, кто в силу то ли недостаточной занятости, то ли излишнего любопытства замечал всякое: то что советник не способен держать язык за зубами, когда напивается, то что один из наставников запугивает младших учеников. О романе кухарки и конюха он предпочел бы не знать, но что поделать. Хуайсан не умел (или скорее не хотел) решать чужие проблемы, зато отлично умел их находить. И иногда это умение даже пригождалось. Теперешний Хуайсан больше не пытался казаться незаинтересованным. Заинтересованным, впрочем, тоже не выглядел. Лишь бледной тенью себя самого слонялся из угла в угол. Бездумно, как... нет, лютого мертвеца он не напоминал ни капли. Хуайсан ведь совсем смирный, и никому не собирается вредить. Только просители этого почему-то не понимали. Жаловались и требовали его увести. Минцзюэ в лучшем случае спрашивал, точно ли они хотят решить свои проблемы, раз даже такой пустяк способен их отвлечь. А в худшем сердился и выгонял их самих, невзирая на важность, срочность или надутость. Конечно, он понимал, что подобные действия не лучшим образом сказываются на репутации ордена. И нельзя сказать, что проблем не было. Например, оказалось что монокль, утащенный и разбитый, стоил целое состояние, даже дороже, чем несколько шелковых нарядов или лошадей. Но Минцзюэ не мог поступить иначе. Он должен был знать, где Хуайсан находится. С каждым мгновением, которое он не видел брата, тревога усиливалась. Нельзя было позволить ему снова исчезнуть. Младший Не тоже явно нуждался в присутствии Минцзюэ, сильнее, чем когда-либо раньше. Начинал капризничать, стоило оставить его с кем-то другим, успокаиваясь только с приходом старшего. И эта привязанность – последнее, что еще осталось от прошлого. Все остальное отличалось столь разительно, что впору было заподозрить подмену. *** Когда Не Минцзюэ вошел, Хуайсан выглядел вполне неплохо, с энтузиазмом поглощая пирожное. Вот уж кто всегда был тем еще сладкоежкой. Глава Не по привычке посетовал: – Сначала поешь нормально. От сладостей только живот болеть будет, и никаких сил не появится. А нормальная еда для настоящих мужчин – это мясо. "От мяса меня тошнит. Я могу есть что захочу, и чувствовать себя замечательно! Мясо едят только злодеи, убивающие бедных зверушек! А я не такой!" – отвечал маленький а-Сан много лет назад, демонстративно режущий на мелкие кусочки десерт, в то время как все остальные за столом хлебали суп. Хуайсан не ответил, но ненадолго оторвался от своего занятия, рассеянно моргнул, и снова вгрызся в тесто перемазанным кремом ртом. Крошки беспрепятственно сыпались ему за шиворот, но он только восторженно мычал, выражая эйфорию, которую не смогли бы вызвать и десяток новеньких вееров. Сравнивать было неправильно. Минцзюэ не мог не сравнивать. К слову, от этих цветастых кусков бумаги и дерева была только одна польза: крайне ненадежный показатель вранья. Хуайсан всегда прикрывал лицо, когда был не уверен в своей способности убедительно солгать, и оставалось только гадать: пытается он спрятать бегающий взгляд или просто смущен. Раздражали не столько сами веера, сколько их использование: трусливая попытка скрыть свои настоящие чувства, уйти от разговора. Но нужно было что-то делать. Не только ждать, пока Хуайсану самому по себе станет лучше. И напомнить о том, что ему раньше нравилось, звучало как неплохой план. Он достал один из тех вееров, которые младший брат постоянно таскал с собой. Этот смотрелся даже не слишком вырвиглазно. Но все равно до ужаса нелепо, особенно в слишком грубых для такой безделицы руках. Протянул концом с подвеской вперед. Так обычно передавали оружие, пусть тут и не было выраженной рукояти. Хуайсан смотрел исподлобья, не спеша забирать свою вещь. – Да положи уже пирожное! И возьми то, что дают, – начал выходить из себя Минцзюэ. Вздохнул, с небольшим сопротивлением отобрал недоеденное лакомство, вытер подвернувшейся тряпицей чужие рот и руки, и наконец буквально впихнул веер владельцу. – Вот. Тебе такое нравится, Хуайсан. А еще ловить птиц, выпрашивать для них место, пока от их криков не оглохнут все вокруг, рисовать картины, лизать тушь... не смей так делать, слышишь! И надевать каждый день новую одежду, примеряя ее по несколько часов. Меня подобное бесит, но уж лучше занимайся этим. И уж точно тебе не нравится выглядеть настолько грязным, пока ты ешь. Хуайсан и вправду, казалось, слушал, медленно развернув веер давно отработанным движением, и разглядывая иероглифы на нем. На лице отражались сильнейшее напряжение. В какой-то момент он бросил на брата быстрый, почти осмысленный взгляд... но тут же вскрикнул, будто обжегшись, и отбросил веер в противоположный конец комнаты. Сам тоже забился в угол, бормоча: – Нет. Нет... Дагэ... мой... Уйди, уйди, уйди. Он повторял это, вцепившись в волосы, пока Не Минцзюэ не спрятал так напугавший его предмет. К тому времени бормотание превратилось в совсем уж невнятные стоны. Глава Не снова и снова приносил в прошлом ценные для Хуайсана вещи, но реакция оставалась все та же. Страх. Отторжение. И больше никаких проблесков разума. В конце концов он прекратил, смотреть на то, как обычные веера и кисти по какой-то причине причиняют брату боль, было невыносимо. *** – Хуайсан, что ты делаешь? Младший Не склонился над чем-то на полу, что при ближайшем рассмотрении оказалось месивом из обрывков бумаги, щепок, поломанных на кусочки палочек чернил, брызг чернил уже разведенных, осколков... В последнее время он говорил чаще, пусть и довольно странные вещи: – А-Сан играет с Птичкой-гэгэ! Минцзюэ огляделся, но ни людей, ни птиц, разумеется, не заметил. Хуайсан вдруг оказался совсем близко, возбужденно дергая его за рукав. – Дагэ, поиграй тоже! Дагэ! Испорченные вещи, видимо, были тщетной попыткой что-то создать, но куда больше напоминали акт разрушения с особой жестокостью и яростью, будто бумага могла нанести личную обиду. Впрочем, среди хаоса прослеживалась своя, нечеловеческая логика. Кусочки были тщательно разложены в одному только Хуайсану известном порядке, будто передавая послание, складываясь в что-то... Минцзюэ показалось, что он вот-вот сможет понять, разгадать заложенный смысл. Стоило присмотреться внимательнее, как им овладело нехорошее предчувствие. Он резко оттолкнул Хуайсана, схватив один из обрывков бумаги. То, что до этого выглядело просто пятнами туши, на деле являлось вполне узнаваемым силуэтом птичьего крыла. Его частью. Рядом валялись оторванная голова и хвост, чуть погодя нашелся фрагмент лапы, вцепившейся в ветку. Вот, что именно было порвано. Картины. Картины, когда-то нарисованные его братом, теперь им же безжалостно уничтожены. Что бы почувствовал Хуайсан, если бы мог? Если бы видел, что его дагэ позволил ему натворить? Был бы разочарован? Расстроен – наверняка. Он слишком уж был привязан к творениям своих рук. – Ушел... Дагэ остается. Дагэ! – Погоди, а-Сан, я занят, – пробормотал глава Не, сгребая разбросанный по полу хлам. "А-Сан". Верно, он ведь сам так называл себя. Казалось бы, милое и ласковое прозвище, но за ним не стояло того же опыта, что и за более полной версией имени. Так могли называть маленького мальчика или того, кого недооценивают. Не Хуайсана нельзя было недооценивать. Как и путать с тем, кто им не являлся. Не Хуайсана тут не было. Все, что мог сделать для него Минцзюэ – это собрать кисти, веера, картины, наряды, украшения – все, что в прошлом составляло натуру младшего Не. Собрать и запереть, спрятать до лучших времен. Это было не так уж и просто, предметы были оставлены в самых разных местах, теперь для них совершенно небезопасных. Копаться в чужих вещах было нехорошо, но за их спасение Хуайсан уже должен будет его простить. Находки поражали своим разнообразием. Очередной набор кистей, рассортированных от толстых до самых тонких, состоящих из нескольких волосков. Разные баночки с непонятным содержимым, в одной из которых обнаружился белый порошок. К счастью, всего лишь пудра, а не что-то похуже. Нефритовый жезл... кто бы сомневался, что найдется подобное. Потрепанная кожаная перчатка и путы для крупных птиц. Сплетенная из лозы клетка. Небольшое количество книг. Под обложкой "Краткого перечня правил для гостей ордена Лань", разумеется, прятался любовный роман. А вот когда Не Минцзюэ заглянул в книгу, бережно обернутую похабными иллюстрациями переплетенных человеческих тел и подписью "Не для детей", то почувствовал смущение, как если бы обнаружил нечто, не предназначенное для посторонних глаз. Томик "Син-чжань", безусловно, не являлся детской литературой, но не в том смысле, о котором можно было подумать. Внутри не менее страстно, чем люди на обложке, переплетались гексаграммы. Три камня для го, два из черного дерева, один из слоновой кости, были тщательно замаскированы среди обычных камушков похожего размера, и не зря. Потому что именно их не хватало в наборе Не Минцзюэ, и именно их он искал, пока не забыл про их существование. С какой целью камни были украдены так и осталось загадкой, но старший Не не стал возвращать пропажу, все равно в го он больше не играл. А-Сан мешался, следуя по пятам, утаскивая то одно, то другое, и заново пряча в самых странных местах. Хотя именно благодаря этому удалось обнаружить несколько тайников с вином и весенними сборниками. Пристально следил за тем, как запирался замок, и еще долго стоял перед дверью. *** Бух! Бух! Бух! Краткий перерыв... Бабах! Была середина ночи, и сквозь сон Не Минцзюэ далеко не сразу понял, что именно происходит, когда взволнованный слуга его растолкал. – Глава Не! Второй молодой господин, он... Взял скамью и... никто не может его остановить, даже подходить боятся. Только вы в силах помочь. – Мне и его бреда хватает. Конкретно. Где и что происходит? Человек перед ним трясся, не в силах и слова вымолвить. Минцзюэ и сам мог ощущать сотрясавший даже стены грохот. А вот поверить, что его мог издавать тщедушный младший брат было куда сложнее. Следуя скорее за звуком, чем за нерасторопным слугой, он оказался возле той самой, запертой им недавно кладовки. Не Хуайсан тоже был здесь, вооруженный громадным, слишком тяжелым для него деревянным брусом, к тому же наверняка отодранным от скамьи вручную. Или упомянутая мебель и вовсе была не причем, учитывая, что она лежала рядом, опрокинутая, но почти нетронутая. А-Сан орудовал куском дерева как тараном, снова и снова остервенело нанося удары. С размаху обрушить брус на дверь; натужно, почти высекая из пола искры, оттащить его; замереть ненадолго, будто выбившись из сил; затем вновь броситься в яростную, безразличную к усталости и боли атаку. Каждый раз, как в первый, словно мгновенно забывая все предыдущие неудачные попытки. Настоящее безумие, вот что это было. Но затея отнюдь не являлась бессмысленной. Дверные петли поддавались, не выдерживая напора. Один удар, какой бы он силы не был, не сработал бы. Но терпения и упорства а-Сану явно было не занимать. Не Минцзюэ, ошеломленно наблюдающий за этим зрелищем, наконец опомнился: – Остановись. Тебе не нужно то, что лежит внутри. Все равно только испортишь. Разумеется, слова не подействовали. С гулким хлопком дверь ввалилась внутрь, подняв облачко пыли. Мужчина попытался заслонить собой открывшийся проем. – Умм... Гэ... Дагэ... Ааа... А-Сан пока просто стоял на месте, но глава Не терпением никогда не славился, и вот оно наконец подошло к концу: – Замолчи! – крикнул он, почти срывая голос, – "Дагэ" то, "дагэ" это. Скажи что-то еще. Говори нормально. Я знаю, ты можешь. И прекрати мычать, ты же не животное! Или тебе нравится слушать то, что о тебе говорят?! А-Сан попытался вырваться, но только забился в крепкой хватке. Стоило отпустить, и он проворно прошмыгнул мимо. Минцзюэ наступал, не намеренный оставлять его в одном помещении с уже раз порванными рисунками, он же отступал, не сводя с брата почти затравленного взгляда. Тень стоящего на пороге главы Не уже была внутри кладовки, а позади – только утопающие в темноте груды хлама. – Плохой! Злой! – выкрикнул а-Сан. Безвольно отвисшая челюсть на этот раз сжалась, выражая враждебность. Он подобрал лежащий на полу веер и крепко сжал перед тем, как совершить бросок. Минцзюэ успел вовремя увернуться, и с неожиданной силой запущенный снаряд только чиркнул по предплечью. Он все равно отшатнулся. Не столько от боли, сколько от осознания: удар был нанесен со всей силы. Это нечто хотело причинить ему вред, и оно не было его братом. Его диди никогда и ни на кого не стал бы поднимать руку, тем более на него. Он выхаживал подбитых другими мальчишками птиц, и плакал, если они погибали. Он не мог. Не мог действительно... Самым трудным было удержаться от ответного удара. Минцзюэ в последний момент остановил рефлекторно занесенную руку, но а-Сан, хоть и не тронутый, упал сам, вскрикнув от боли. Это не могло быть притворством. Он весь сжался, схватился за голову, и покачивался, воя и всхлипывая, будто кулак все-таки достиг цели. Не Минцзюэ уже растерял весь запал, обеспокоенный до крайности. А-Сан же бормотал сквозь слезы, то почти шепча, то повышая голос: – Злой. Птичка-гэгэ злится... Нет... нет! Не уйду! Ты уйди! Затем поднял голову и спросил вполне разборчиво: – Дагэ... тоже хочет, чтобы а-Сан исчез? Заплаканные глаза смотрели на Минцзюэ. И, к своему ужасу, он понял, что не знает ответа. *** Неуслышанная реплика: – Чего ты так боишься, "а-Сан"? Неужели вспомнить? Пережить снова всю ту боль, что нам причинили? Напрасно. Твое сопротивление только делает хуже. И теперь, когда ты причинил вред Минцзюэ... В отличии от него, я больше не испытываю жалость. ***