Предел разума

Ты меня не трогай,

А не то к тебе придёт

Уловимый мститель и тебя убьёт.

*** Видеть себя со стороны было не столько странно, сколько противно. Пускающее слюни нечто тянулось к птице, сидящей на краю открытого окна. А еще мычало. Тоже до крайности отталкивающе. – Уиии! Птичка. Эмм... Ворон потыкался в знакомые руки, надеясь получить угощение, которое он, за выполнение всех последних просьб хозяина и долгий перелет от Илина до Цинхэ, вообще-то, заслужил. Но вместо этого его начали неприятно дергать за перья. Он вывернулся, теперь воспринимая происходящее скорее как очередную игру с лютыми мертвецами. «Хэйи, не позволяй ему поймать себя. Это не я». – Ах, птичка, стой! Птичка не остановилась, но влетела в комнату, держась на расстоянии. Хуайсану, несмотря на свою брезгливость, пришлось присмотреться внимательнее. Нужно же понять, что именно заняло его тело. Призрак? Душа не рожденного младенца? Почему Минцзюэ до сих пор ничего не сделал? Существовало немало способов борьбы с одержимостью. Если, конечно, она не была добровольной. Он же не соглашался ни на что подобное? Не соглашался ведь? Уверенность таяла. Из любопытства, а потом и отчаяния, он уже наворотил достаточно. Неужели он случайно продал душу демону? А потом забыл об этом? Или не заметил? Или нарушил какую-нибудь естественную защиту от вторженцев? «Доигрался, повелитель мозгов. Куриных. Это я не про тебя, Хэйи», – Не Хуайсан проклинал себя, одновременно вглядываясь в собственные глаза. Говорили, что там можно найти отражение души. Только вот чьей? Внезапно он и правда увидел. Не при помощи ворона, нет. Так, будто стоял почти впритык, будто способен был различать свои движения. Прямо как в недособранном-разбитом зеркале. В расширенных зрачках отражался Не Хуайсан. Куда четче, чем раньше. Лицо вытянулось, глаза алчно прищурились, перья неровными пучками проросли и в волосах, и на тыльной стороне ладоней, увенчанных острыми, но все равно безобидными когтями. Безобидными, потому что их на самом деле не существовало. Губы искривил оскал, довершая ужасающий образ. Хуайсан и правда чуть не расхохотался от облегчения. Никто в него не вселялся. Наоборот. Защита, установленная в последний момент, так и не смогла полностью отразить урон, нанесенный Вэнь Чжулю. Зато смягчила его достаточно, чтобы личность оказалась не уничтожена, а только разбита. То самое зеркало, которое он собирал после пробуждения. Последний, недостающий кусочек так и остался внутри тела. Достаточно крупный, чтобы иметь собственную волю. Но все же неполноценный, как и сам Не Хуайсан без него. Осколок тоже видел нависающего над ним чужака. Медленно пятился от тянущихся к его лицу когтей, пока спиной не уперся в стену. От ужаса тело сотрясала дрожь. – У-у-уйди! Хуайсан ласково погладил себя по щеке. Бесплотные пальцы не могли ни поцарапать, ни даже примять кожу. «Ну же, не бойся. Просто впусти меня, и мы снова станем одним целым». Голос прозвучал шипяще, хрипло. И возможно поэтому – неубедительно. – Нет! Нет! Не надо... А-Сан невкусный! А-а-а! – "а-Сан" заплакал, замахал руками, и Хуайсану пришлось отойти. Его будто оттеснило назад, и вернуться на прежнее место никак не получалось. Находится в призрачном, подвешенном состоянии становилось все труднее. Не человек, не птица, ни живой, ни мертвый. А еще весь мир вокруг выцвел, предметы и существа стали монохромными, подернулись дымкой. Но вот их тени... Глазами ворона можно было рассмотреть множество оттенков черного. Теперь же Хуайсан видел все многообразие теней. У Хэйи тень была маленькой и плотной, постоянно дергалась, искрила и переливалась. У стоящих в вазе, еще не засохших веточек тени покачивались, хотя ветра не было. Маленькие кусочки то и дело отпадали и таяли, сливаясь с другими тенями, напоминая облетающие лепестки. Под его перепуганным телом была не тень, скорее ее отсутствие. Свет, наверняка исходящий от скрытого внутри осколка-воспоминания. Этот свет, заметный только теперь, было ни с чем не спутать. Он притягивал и манил, обещая утраченную целостность. Где-то внутри нарастал пронизывающий холод. Нестерпимо хотелось еще хоть ненадолго прикоснуться к находящемуся так близко теплу, неважно уже, какому. Прикоснуться, присвоить себе, поглотить... Нет, не так. Дополнить. Так больше продолжаться не могло. Еще немного, и он правда станет чем-то иным. Нужно либо отступить к ворону, либо все-таки добиться пристанища в своем старом теле. Он рванул вперед изо всех сил, но снова был отброшен. И снова. Холодно. А что потом? Только смерть. Нет! «Отдай! Отдай мой осколок! Мое тело! Ты – мой! Всего лишь часть. Пожалуйста...» – с каждым разом отчаянный крик становился тише. Осколок сжался, спрятал лицо в ладонях, но все еще наблюдал за ним в просветы между пальцами. Хуайсан перестал нападать и собрался с силами. Но не для очередного рывка, а чтобы подумать. Нужно было действовать мягче. Как с ребенком. Вот только он не умел говорить с детьми. Не то чтобы так уж не любил. Просто радовался, что ответственность не на нем. Постоянно плачущих младенцев лучше было избегать, а дети постарше... Хуайсан подозревал, что большинство понимают куда больше, чем принято считать, и вполне способны справляться со своими маленькими, но важными для них проблемами и без него. Он может покивать головой на жалобу, пожелать удачи, но уж точно не стал бы отговаривать от дурной идеи или воспитывать. Убеждать людей, неважно, какого возраста, в том, что они неправы – занятие более чем неблагодарное. Но даже умей Хуайсан ворковать, как многодетная мать, или сурово читать нотации, как Лань Цижень, это все равно бы не помогло. Потому что даже самое несмышленое дите, даже дикий зверь куда рациональнее, чем извращенный до неузнаваемости остаток человека. Только вот этим человеком был сам Хуайсан. И кто еще, кроме него, сможет понять причины на первый взгляд бессмысленных поступков? Стоило попытаться. Похоже, осколок не помнил, или не признавал, что птице-человек действительно был его утерянной частью, а не незнакомым монстром. Он улыбнулся, не размыкая губ, вкладывая в слова спокойствие и доброжелательность, которых в данный момент совсем не чувствовал. Разве что сожаление было искренним, и то от проявленной ранее импульсивности. Так глупо тратить время и силы... И что на него нашло? «Я напугал тебя, извини. Мы только встретились, и уже успели поссориться. Очень жаль. Возможно, нам стоит начать все сначала. Познакомиться еще раз. Как я могу тебя называть?» – Я а-Сан! Ты... «Хочешь спросить, как зовут меня? Ох, даже не знаю. Возможно, тебе стоит придумать мне имя». ...Если уж забрал мое старое. Но этого Не Хуайсан говорить не стал. – Хорошо! Птичка! Птичка-гэгэ! Птичка-гэгэ не будет есть а-Сана? «Конечно, нет. Я вовсе не собирался тебя есть. Всего лишь хотел... подружиться». – Друг! А-Сан будет дружить! Осколок весело захлопал в ладоши, больше не испуганный, а воодушевленный до крайности. «Раз уж мы теперь друзья, – сдерживать нетерпение было нелегко, – не мог бы ты обнять меня? Это то, что друзья обычно делают». Хуайсан опустился на колени, в надежде, что так он будет выглядеть безобиднее, развел руки в стороны и смиренно выжидал, пока осколок не подойдет ближе. Шаг, другой... Ни один объятий так и не ощутил. Зато Хуайсан наконец познал ни с чем не сравнимое наслаждение отсутствия холода. Контроль над телом все еще был не у него, они все еще были разделены. Но даже так, теперь он сможет поговорить с а-Саном так же, как до этого общался с вороном. Без необходимости становиться замерзшим духом. – Ой! П-птичка-гэгэ! – а-Сан нелепо упал, обхватив воздух, – не улетай! Ворон уже давно выпорхнул в окно, направившись по своим птичьим делам. «Я все еще здесь, с тобой. Чем теперь займемся?» – Умм... Играть! «Играть? И во что же?» Вопрос оказался слишком сложным, и Хуайсан предложил сам, самое, на его взгляд, безобидное занятие: «Как насчет рисования?» *** Если бы у Хуайсана был глаз, он бы задергался. А ведь начиналось все не так плохо. А-Сан, под руководством голоса в голове, нашел принадлежности для рисования, все, что смог утащить, разложил перед собой и начал рассматривать. Одну кисть погрыз, второй, толщиной всего в несколько волосков, с нажимом водил по полу, пока она не облысела. Повсюду оставил темные отпечатки пальцев. Особенно ему понравился звук рвущейся бумаги, да так, что он все не останавливался, не обращая никакого внимания на горестные стоны: «Только не ее! Знал бы ты, как сложно было...» Хуайсану захотелось поморщиться. Он конечно не ожидал, что "а-Сан" сразу нарисует "Реки и горы" по всем канонам, но то, что вместо картины получится куча мусора, не приснилось бы ему даже в самом страшном сне. Разве не должно у двух частей одного человека быть что-то общее? Но осколок целеустремленно, с увлечением разрушал, вместо того, чтобы питать уважение к искусству. Приходилось чувствовать, как под руками крошится тушь и расползается бумага, без возможности хоть что-нибудь изменить. До крайности обидно. «Нет, нет, погоди. Верни мне контроль хоть на секунду, и я покажу, как надо». Уговоры тоже не действовали. «Знаешь, что? Не трогай больше кисти! Лучше уж порть что-нибудь другое. Не мое, по крайней мере». Хуже этого уже точно ничего быть не могло. – Хуайсан, что ты делаешь? Ну вот, теперь у беспорядка на полу появился еще один свидетель, и звучал он до крайности сердито. От резкого голоса у Хуайсана возникло необъяснимое желание спрятаться, будто это он натворил что-то настолько постыдное. А еще не слышать, как дагэ говорит с ним. Все равно ответить сможет только осколок... Он ускользнул оттуда. С каждым разом переключаться между человеком и вороном становилось все проще. *** Черная птица кружила в безоблачном небе, ничуть не напоминая предвестника гибели. Слишком уж солнечным был день. Человек на земле несколько раз обернулся, ища направленный на него взгляд, но так никого и не заметил. Тогда просто посильнее надвинул ушамао, спасаясь от лучей солнца. Помогало, видимо, слабо, так как в следующий момент он, напротив, распустил завязки на шее, сняв головной убор. И, наконец, сощурившись, взглянул вверх. Странное дело, ведь вороны – птицы сумерек, а никак не полудня. Чтобы найти Мэн Яо, пришлось повозиться. Теперь его звали по-другому. Он носил красную точку на лбу и золотые одежды все с тем же обманчиво-кротким достоинством, с каким носил до этого форму Цишань Вэнь. Он выглядел ужасно самодовольным, ничуть не раскаявшимся. Герой войны. Признанный сын. Убийца Вэнь Жоханя. Его убийца. Цзинь Гуанъяо. Но самое неприятное, что подлец был далеко не самой срочной проблемой, с которой столкнулся Не Хуайсан. Что он мог сейчас сделать? Натравить на Цзиня стаю воронов? Мечтать о таком было приятно. Воображаемый Яо с комичными криками убегал от птиц, тут же начиная каяться сразу во всех грехах, еще и перед целой толпой свидетелей. Настоящий что-то сказал. Было видно, как шевелятся губы, но не слышно – слишком далеко. Достал наручи и собрал ими рукава. Затем мягко опустил руку на пояс. Мелькнувший блик слепил своей остротой. Клинок показался из ножен неторопливо, словно сытый змей. Загудел, распрямляясь. Но Хуайсана окружал только шум ветра, да еще смутно доносились звуки ближайшего базара. Девичий смех, чья-то сора, звон стекла – уже четче, можно было даже различить отдельные голоса. Заклинатель на тренировочной площадке двигался куда тише. Теперь над его головой кружил не только ворон, но и гибкий меч. Несколько набирающих скорость оборотов – вниз, поднимая пыль, ухудшая видимость. Прогнуться, пропуская лезвие над собой – выпрямиться вместе с ним. Клинок был готов, казалось, вот-вот порезать хозяина, но каждый раз его направляли по нужному пути. Точный расчет среди хаоса. Ничего похожего ни на рубящие удары саблей, ни на прямые выпады цзяня. Нет ни шанса отразить чужой удар, но он и не нужен, когда можно ускользнуть. Серебристое жало жило своей жизнью, в то же время неотделимое, слившееся с держащей его рукой. Главная цель гибкого меча – вселить отчаяние в сердце врага. Но что насчет того, кто уже и так за гранью? Кто-то, – кажется, сам Мэн Яо, – говорил Не Хуайсану, что стоит бояться не змеи, которая угрожающе трясет погремушкой на хвосте, а застигнутой врасплох. Ворон спускался все ниже, привлеченный блеском меча. Уже слышен был гул металла. Страшно или нет, но осторожность необходима. Хуайсан готов был снова об этом напомнить. «Хэйи, он может тебя поранить. Опасно! Немедленно лети прочь! То, что нас заметили, уже очень плохо», – на этот раз гневный окрик сработал. То ли минувшие тренировки все-таки принесли результат, то ли ворон понял, что хозяин не в настроении для шуток. Птица заложила последний, прощальный вираж над Ланлин Цзинь и скрылась в тени городских крыш. Как оказалось, Не Хуайсан никогда не знал настоящего Мэн Яо достаточно хорошо. К счастью, теперь это незнание стало взаимным. *** Собственное тело тоже не было его союзником, напротив, чинило препятствия, и чем дальше, тем сильнее. «Я подожду. Я умею ждать. Рано или поздно мы снова сольемся, иначе и быть не может»,– он повторял это про себя, хотя уже не верил. Прошло достаточно времени, но ничего не менялось. Управляющий телом осколок личности явно вобрал в себя все упрямство Хуайсана. Говорить с ним было бесполезно, а единственная попытка наладить контакт привела только к потерям. Испорченные вещи еще можно было стерпеть. С трудом, сцепив зубы, и уже без способности выдавить хоть одно приветливое слово. Куда сложнее было видеть, как Минцзюэ смотрит на это жалкое подобие. С болью, но и с нежностью, будто Хуайсана можно было заменить. Почему к нему самому никогда не относились настолько терпимо? С ним старший брат всегда был так строг, а теперь даже ни разу не упомянул тренировки с саблей... Неужели именно таким он нравился Минцзюэ больше? Нужен ли теперь настоящий Хуайсан, уже изменившийся куда сильнее, чем ему самому бы хотелось? Все эти сомнения исчезли, растворились, сметенные волной обжигающей ярости, когда он увидел противостояние старшего брата с осколком. У обоих стерлась разница между Не Хуайсаном и его вещами. "А-Сан", отчего-то боящийся не только своей более искушенной половины, но и всего, связанного с ней, стремился их уничтожить. Или вернуть то, что ему показали на время, а потом отобрали, тут уж не понять. Минцзюэ же... Оказалось, что он не просто воспользовался возможностью убрать подальше мозолящие глаза безделушки, а хотел их так защитить. И это после всего, что он говорил про бесполезность всех этих кистей, вееров и свитков. Немыслимо... но приятно. Хуайсан был важен. Хуайсан был беспомощен. Мышцы тянуло от чрезмерной физической нагрузки, в подушечки пальцев вонзались щепки. Он никогда не думал, что способен выбить дверь, но ему бы и не пришлось, будь он способен управлять своими движениями. Все еще пленник. На этот раз – собственного тела. Вот только внутри его удерживали не цепи или решетка, а всего лишь страх. Та самая "осторожность" – единственная преграда на пути к свободе. «А-Сан, ты ведь не остановишься?» Бах! «Видимо, нет». Самого себя обмануть не вышло. Осколок чувствовал, что Хуайсан не испытывает к нему того расположения, которое старался показать, только расчет и ожидание, когда же воля упрямца ослабнет. И оттого столь сильно боялся, так сопротивлялся своему поглощению. С каждым ударом Не Хуайсан все больше отстранялся. Следил. За тем, как выбитая дверь полетела на пол. Как Минцзюэ пытался его остановить. Как осколок его рукой сжимал тяжелый, явно не из дерева, веер... Он не мог больше просто наблюдать. Внешний мир встречал давно выжидавшей прохладой. Пока легкой, почти незаметной, но только пока. Он очутился среди своих картин и вееров. Каждый предмет был по-своему ценен. Каждый имел свою историю. Напоминания, что так приятно хранить. Они стоили тех времени и сил, что были в них вложены. Но все же, это были просто вещи. Хуайсан любил их, но этот веер почти возненавидел. После удара Минцзюэ выглядел непривычно уязвленным. Его, Хуайсана, веер. Его осколок. Они причинили вред дагэ. Но не сам Хуайсан. Наказание пришло быстро, хоть и с задержкой. На этот раз когтистая рука была вполне ощутима, ответный удар отбросил а-Сана, и тот тихонько взвыл. Уже не такой бесплотный дух вцепился в свои... нет, чужие, волосы, желая причинить еще больше боли. «Убирайся из тела!» Не Минцзюэ, похоже, волновался за без видимой причины корчащегося брата, все спрашивал, что случилось. Зря. Он просто не знал, что переживает не за того, что все было справедливо. «О, теперь ты чувствуешь, а-Сан, как паршиво быть беспомощным», – прошипел Хуайсан, перестав обращать внимание на подобные мелочи. Мимолетная вина мышкой-полевкой тоненько пискнула, и тут же издохла, придушенная злорадством. – Злой... «Я пытался быть добрым. Но это в тебе, – он на миг задохнулся, хоть и не нуждался в дыхании, – в тебе будто собрано самое плохое от меня! Иначе бы ты не ударил дагэ. Настоящий Не, чего уж там. Крушишь все на своем пути. Порвал мои картины. Выбил дверь грубой силой, хах. Как хорошо, что мы разделены. До этого мне хотелось собрать все осколки себя, но ты, кажется, был против? Почему это?» А-Сан плакал. Не Хуайсан смеялся, продолжая говорить все, что теперь казалось кристально ясным. Пусть его не вполне понимали. Зато никто кроме бракованного, туповатого осколка не мог услышать, даже дагэ, стоящий совсем рядом. Никто не мог осудить. А-Сан извивался и хныкал. Не смел поднять глаз, покрасневших от слез. Его обхватили, не давая выбраться, шепча в ухо уже спокойнее, но не менее злобно, с убийственной приторностью в голосе: «Чего ты так боишься, "а-Сан"? Неужели вспомнить? Пережить снова всю ту боль, что нам причинили? Напрасно. Твое сопротивление только делает хуже. И теперь, когда ты причинил вред Минцзюэ... В отличии от него, я больше не испытываю жалость». После настолько драматичной речи злость отступила, сменившись ощущениями, притупленными до этого гневом. А-Сан дрожал. Хуайсан тоже вздрогнул, только совсем не от страха. Прикосновения к бывшему телу не приносили ни капли тепла, попасть внутрь без разрешения он не мог, и давно уже не видел почти ничего, кроме теней. Не стоило, наверное, из-за мелочей сориться с самим собой, потеряв последний шанс остаться человеком. Но слишком уж много было этих мелочей, слишком важными они были. Слишком уж он устал. «Дагэ...» – он не знал, что именно собирался сказать, просто хотел быть услышанным. Слово заблудилось в сероватых разводах, так и не достигнув цели. Тень Не Минцзюэ была совсем рядом. Такая осязаемая, живая... она была нужна ему. Ее хватит, чтобы укрыться от холода, от любой опасности. Нужно только протянуть руку. Хуайсан отшатнулся. Нет. Он мог только бежать. Бежать прочь, бестелесной тенью скользить все дальше. Мимо проходили человеческие тени . У них всех было что-то, недоступное, но столь желанное для Хуайсана. Он ничего не чувствовал больше, кроме холода, кроме раздирающей изнутри жажды. Жажды чего? Он не знал. Не хотел узнавать. Звезды мерцали непривычно тускло, постепенно гасли, как и все вокруг. Холод тоже отступал, сменяясь безразличием. Он исчезал. Тем страшнее, что приходилось осознавать это в полной мере, цепляясь за каждую ускользающую мысль. Без тела он обречен. Он сам виноват. Но дагэ... вместе с... И Мэн Яо... Не честно. В последний момент Хуайсану почудилось быстрое биение, будто у очень маленького сердечка. Тук-тук. Тук-тук-тук. Тук... Затихло.