Теорема Виета

Хайтам, вопреки всеобщему мнению, вопреки своему фасаду и ауре, каменному и лицу и занудству, невидимым стенам, высоченным и каменным, выстроенным вокруг себя, чтобы никто внутрь не пробрался, даже если использовать станет таран, Хайтам любить умел. Так, как любить не умеет никто другой. Так, как сектанты не любят своего Бога, но боготворят пророка, мессию. Заглядывая в рот, ловя каждое слово, не смея, не думая даже перечить. Как верующие стирают колени в кровь о плиты церквей и мечетей, часами стоя у атрибутов своей религии, но никогда не смотря вверх, туда, где обитает их божество. Фанатично. С крохотной искры до ревущего лесного пожара. Сокрушительного и всеобъемлющего. Слепо. Потому, что сложно увидеть что-то сквозь едкий и черный дым. Глухо. Потому, что треск горящих лесов оглушает. И в этом пожаре сгорал и он сам. Без возможности убежать. Отчаянно. Чувствуя, как плавится кожа и по костям расходятся трещины от адского жара. И, честно, в Бездну такую любовь. Любить таким образом – страшно. До того первородного природного ужаса, что перед человеком испытывает дикий зверь. А Хайтам – человек, рациональный до невозможности. Человек, достигший торжества разума даже над физиологией. Одно из его сомнительных достижений, высот, взятых в студенчестве – постигнутая наука сна «пополам». Отключить тело, оставив рабочим мозг. Это не сон, это транс, но, черт возьми, высыпаешься! В общем, раз физиология с треском разгромлена, то и чувства могут катиться хоть в Бездну. Там им и место. Оттуда они не станут отвлекать, превращая мозги в вязкий кисель. А Хайтам всецело займется наукой. В тот день, когда он это решил, был заложен первый кирпич будущей невидимой крепости. И она, по окончании стройки, была так высока и крепка, что снаряды из катапульт застревали бы в стенах, ядра пушек и стрелы баллист отлетали бы, словно мячики из резины, а осадные лестницы оказались бы слишком короткими. Он неприступен. Так Хайтам думал ровно до того дня, пока на периферии зрения не появился Светоч Кшахревара. Кавех. Шумный, заносчивый, мнительный парень с кучей заколок в непослушных кудрях и слишком активной жестикуляцией. Кавеху осадные орудия не понадобились. В сердце Хайтама он зашел через дверь. Тихой плывущей походкой. И капитуляция была неминуема. Кавех… был раздражающим. Абсолютно во всем: в каждом аляпистом жесте, в восторженном звоне приятного голоса, в нескончаемой суете. Он занимал все пространство вокруг себя. Просторные аудитории становились вдруг тесными. Как солнечный свет заливает собой помещение, стоит просочиться хоть единому лучу. И, как положено солнечным зайчикам, он слепил глаза своим игривым мерцающим светом. От него было не спрятаться, хоть Хайтам и не пытался уйти, а сам Кави в потоке студентов не замечал будущего писца. Кавех раздражал абсолютно всем. Своим бесспорным талантом, тем, что прыгал выше головы, норовя сгореть быстрей спички, но, Бездна его дери, звезды с небес доставал. Бесил своим именем, которое было у всех на слуху, звучало из уст лекторов на перекличках во время лекций по общим дисциплинам. Кривым почерком в списках на отработки, ровными буквами в ведомостях и экзаменационных списках на сессиях. В подписях многочисленных работ и проектов, занимавших аудитории во время просмотров. Буква «К» стала, пожалуй, самой ненавистной, как и сам Кшахревар, а следующими в списке нелюбимых шли «а», «в», «е», «х». Черт, каждая из них в «Кшахревар» входила. Но больше всего Кави раздражал тем, что надежно поселился у Хайтама в голове, превращая мозги в субстанцию более вязкую и противную, чем слизь слаймов. Тем, что заставлял уголки рта растягиваться в какой-то дурацкой и абсолютно нелепой улыбке. Тем, что своим присутствием наполнял воздух запахом середины весны, учащал пульс и дарил чувство, будто в груди разрослись клумбами падисары. И для этого Светоч Кшахревара не делал вообще ничего. Просто существовал где-то на периферии четко спланированной по пунктам жизни Хайтама. А потом эта песчаная буря, этот несносный губительный шторм посмел опоздать на лекцию. Ворвался, как обычно, сопровождаемый суетой, разругался с лектором в пух и прах, за что был посажен за пустующую – почти – первую парту. К Хайтаму. И вселенная, кажется, схлопнулась. Он даже может поклясться, что слышал звук от этого хлопка. Будто лопнувший розовый пузырек из надутой жевательной резинки. Кавех прошипел себе под нос что-то до ужаса возмущенное, без единого цензурного слова в своей тираде, пока доставал письменные принадлежности и тетрадь. И показал лектору в спину примечательный жест. Опять же, нецензурный и неприличный. А после, захлопнув портфель – Сумку? Дипломат? Кейс? Архонты, что это вообще? Больше всего похоже на чемодан! – огладил его по краям, устроив под столом на коленях. – Нет, Мехрах, ты вообще слышал этого мудозвона?! Я опоздал на 14 минут! На че-ты-над-цать! Какого хрена он, видите ли, н/б мне не поставит, но баллов за посещение лекции я не получу?! И дипломат – удивительно! – хмурит пиксельную рожицу вместо ответа. Архонты. Он еще и разговаривает со своим чемоданом. И чемодан ему отвечает. Хайтам нервно смеется, отчаянно пытаясь предотвратить встречу своей руки с лицом. – Привет! С тобой мы лично еще не знакомы, но, я – Кавех! Для друзей просто Кави. – Кавех протягивает руку, но, заметив скептически изогнутую бровь собеседника, добавляет, – Для всех, кроме преподавателей. – Хайтам, – рукопожатие. И, черт возьми, Кавех вблизи безумно красивый. Нет, это, конечно, Хайтам и раньше знал – однажды им довелось поздороваться, когда столкнулись на входе в лекционный зал. С этого, наверное, все и началось: короткое «привет», «ага», брошенное в ответ из вежливости – все же, на одну лекцию пришли – и ощущение, будто током прошибло насквозь. Будто дендро столкнулось с электро, и вот – Хайтам, как несчастный древесный элементаль, метафорично покрыт с головы до пят сиреневыми узорами. И ведет себя так, как не вел бы себя в здравом уме никогда. А Кавех красив просто божественно. Хотя весь помятый – кроме одежды, здесь все идеально и даже больше – с растрепанными светлыми кудрями, покрасневший, потому как бежал. И, кажется, Хайтам глядит слишком долго, хорошо, возможно, он пялится, потому что Кави неловко пожимает плечами – взгляд харавататца тяжелый и острый, похож на стекло битых бутылок с мондштадским вином, в этом, наверное, виноват разрез глаз – забирая руку из хватки. А потом поправляет перо в волосах. Павлинье перо. А после улыбается, меняясь в лице. Факт о Светоче Кшахревара номер... следующий номер: вероятно, носит маску самодовольного павлина для социума. Перо под стать. Непонятно зачем и непонятно как совмещает это с природным обаянием, смазливым лицом и дружелюбием. Это дружелюбие кто-то с их курса однажды назвал «социоблядством». Хайтам фыркает и утыкает взгляд в тетрадь. Он дружить не собирается. Общаться тоже. И его маска, между прочим, в разы, в сотни раз лучше. Кыш, кыш из головы, назойливый солнечный зайчик. *** – Ты серьезно приходишь в столовую, чтобы читать? Хайтам отрывает взгляд от пожелтевших страниц, сначала сталкиваясь глазами с ярко-красным подносом, который с грохотом опускается на стол, а после уже и с его владельцем – Кавехом. Золото Кшахревара, лишенно всякой, присущей ему обычно, грациозности, приземляется на лавку по ту сторону стола и смешно сдувает челку со лба. Очень вдруг захотелось притвориться, будто в наушниках громко играет музыка или же, что шумоподавление резко стало работать излишне хорошо. Только вот... Взгляд он уже поднял. Нет, он очень рад видеть Кавеха – вон как сердце забилось! Забилось так, что аж звоном в ушах, и даже стыдно немного, потому что кажется, что этот стук слышит сейчас весь Сумеру! Но в планы Хайтама входило на Кавеха лишь смотреть. Издалека. Смотреть. Не разговаривать. Единственная уступка своей глупой влюбленности. – Что? – Я имею в виду, сюда люди приходят есть. Разговаривать. А если читают, то, хотя бы, совмещают с трапезой, знаешь, – Кави, уже успевший приступить к еде, за то время, пока Хайтам паниковал, забавно помахивает ложкой в завершении каждого допустимого, по его мнению, варианта, – А ты скорее выглядишь как кто-то, кто убьется, но не оставит мозг без сахара или чего-то питательного другого. Мозг же питается сахаром! Ах, извини, я переобщался с Тигнари, он с Амурты... Может ты его знаешь, он валука шуна, сложно его не заметить! Кави неловко замолкает, тушуется под испуганным взглядом собеседника, буквально кричащим о том, что тому некомфортно от того, что на него, него одного, а не аудиторию, полную студентов, направлен такой ярый словесный поток. – А, в прочем, не важно. Хочешь пахлаву? – Я тоже прихожу есть. Но сегодня дают мятно-фасолевый суп. За супом читать неудобно. Хайтам, одернув себя, запоздало отвечает на прозвучавший чуть раньше вопрос. Пальцем делает закладку в книге – сгибать края листов было бы преступлением – и принимает бумажный сверток, пропитавшийся сладким сиропом и маслом. Возможно, даже с толикой благодарности на лице. И остается только молиться о том, чтобы в тот самый момент, когда популярнейший десерт Академии перешел из рук в руки, и у них завязался незатейливый диалог, эта толика благодарности не сияла на лице Хайтама той самой дураковатой улыбкой, с какой он шел на пары, когда кончился обеденный перерыв. У Хайтама, кстати, перо потом не писало. Потому что руки стали жирными от пахлавы. Не сильно, но бумаге хватило. Одним словом – гадство. Но это, конечно, только если придираться. А он придираться станет. К каждой мелочи. Потому что Хайтам – человек разума. Разума. Не сердца. Какой идиот вообще слушает сердце в стане мудрости? Кто? Танцоры с большого базара? Сердце – вообще-то, всего лишь полый мышечный орган с четырьмя клапанами и четырьмя оболочками, ну, если считать перикард. А вот внутренние комментарии в подобном духе – явно влияние посещения лекций с потоком Амурты. На одной из которых он сидит прямо сейчас. Сидит и думает о Кавехе, будь он неладен. Ему, наверное, уже икается от такого. Хайтам оглядывает аудиторию. Делает он это, наверное, первый раз в жизни. Ну не интересны ему однокурсники, что поделать! Тот Валука Шуна, о котором говорил будущий архитектор, сидит в середине зала, ближе к окну. Сидит и сосредоточенно записывает за лектором, время от времени подергивая длинными черными ушками. А потом замирает, раздраженно вильнув по полу хвостом, и оборачивается, бросая на Хайтама вопросительный взгляд. Надо же, почувствовал, что на него смотрят. Студент Хараватата – Хайтам, единственный, кстати, со своего даршана в этой аудитории, – от этого хмурится и разворачивается обратно. Нечего на него смотреть. И чувствовать взгляды тоже не нужно. Валука Шуна раздражает. Одним присутствием. Потому что по ассоциативному ряду ведет к Кавеху. Вновь. Это все глупо.