Неловкость

Их отношения с самого начала начинались слишком странно и сумбурно: поглощённый делами своего ордена и взошедшим на пост главы племянником Цзян Чэн навевал страх и ужас лишь одним своим присутствием, не размениваясь на лишнюю вежливость и титулы; с другой стороны ушедший в глубокое затворничество Лань Сичэнь, терявший связь с реальностью в ханьши, смотрящий в одну точку пустыми глазам и пьющий давно остывший чай. Разные, хоть и с какой-то стороны похожие; их отношения с самого начала были обречены на провал, разве нет? Но река разлилась. С маленького истока, как и их поначалу короткие переписки с необходимым тогда советом от Сичэня для Ваньиня. Он, если честно, сейчас бы и не сказал, зачем и для чего попросил помощи у него, уверенный, что никто с этим больше не поможет, да и саму причину, проблему, с которой началось их зыбкое общение, он потерял в ворохе бумаг, бережно хранимых под кроватью. Первые встречи под покровом ночи были наполнены волнением. Приехав по делам, Цзян Ваньинь не постеснялся попроситься остаться на ночь в Облачных Глубинах, сказав, что хочет передохнуть и отправиться обратно с новыми силами. Гусу Лань, под присмотром Лань Цижэня и руководством Лань Ванцзи, принял его, как почётного гостя, предложил горячие источники в качестве признания, но Цзян Чэн только отмахнулся, попросив самый дальний домик на пригорке. Как бы не взмывалось что-то забытое в животе при виде порхающего брата тут и там, скреблось на душе сильнее, от чего его хватало по большей мере на полчаса, а после он тут же взрывался. Неосторожные слова подливали масло в полыхающий в его душе огонь, и Цзыдянь чаще всего напоминал о взрывном характере слушателя. Вэй Усянь только широко улыбался и, кинув что-то возмутительное напоследок, взмахивал высоким хвостом и убегал на поиски Лань Чжаня с криками: «Убивают!» Ночь же, частично наполненная делами, наступила быстро. Подкралась закатом, так неотвратимо уходящем за вершины гор, давала вздохнуть и отступить или закончить дела поскорее. Сумерки вынуждали подождать ещё немного, они, как сестра-ночь, не смогли бы скрыть такую самовольную выходку, совершенно недостойную главы одного из трёх величайших орденов, но сейчас Цзян Чэн точно не хотел действовать от лица Юньмэн Цзяна. Ни от чьего лица, впрочем. Сейчас он был простым мужчиной, которого перекашивало в душе от той волны отчаяния, что несли в себе письма его… Друга по переписке? Главы ордена? Человека, горе которого он воспринимает так же близко, как своё? Сейчас он не хотел думать. Он действовал быстро и резко, не позволяя разуму проанализировать ситуацию и чувства, действовал так, как хотела душа. Много ли того, чего он желал всем сердцем? А что из этого списка он претворял в реальность? Так почему должен опять отказывать себе, когда ноги уже несут его в горку, скрыв свой шаг ци, мелькая среди деревьев, что даже опытным заклинателям было бы сложно его отследить? Медлительность в этом случае могла привести к неотвратимому, и об этом он тоже старался не думать. Он лишь молча под неожиданно чистым небом и полной луной стоял возле одинокого серого домика и радовался любимым в Гусу светлым тонам, иначе в этой петляющей местности он бы в жизни не отыскал то место, куда загнал себя его знакомый (?). -… И что говорить? После пары месяцев переписки Лань Сичэнь уж точно ради него не вышел бы из своего уединения, да и ещё под покровом ночи, встречая незваного гостя. Ваньинь чувствовал себя до крайности неловко и глупо, смотря на запертую дверь. Сам хозяин уже давно почувствовал его приход, ведь он намеренно делал громки шаги в знак предупреждения, и он бы вовсе не удивился, если бы его прогнали. Как не удивился игнорированию и тишине. — Ты прости меня, — вдруг устало выдал Цзян Чэн в тишине, привалившись к ближайшему дереву. Хоть он и старался звучать тише, гулкая тишина словно расходилась под силой его голоса. — Сам не знаю зачем пришёл и потревожил тебя. И что на «ты» обращаюсь. Я… Переживал. — Неожиданная откровенность лилась с губ так легко, что даже на секунду оглушила. Но никаких признаков жизни хозяина дом не передавал, и это казалось немым одобрением. Даже если после такой вольности с ним перестали бы общаться, сердце взбудоражено угукало вслед за паникующим сознанием. Но душа ликовала. Радовалась минутной свободе от тоски, надежды на ответную искренность или хотя бы продолжения незамысловатого и необременённого вежливостью общения. — Приехал решать дела ордена… Мне показалось, это хорошая идея… Хоть и чувствую, что нещадно сглупил. Ты упоминал, что всё чаще тебя мучают головные боли и бессонница. Я подумал… Есть одно масло, что хорошо помогает мне, думаю, оно может тебе понравиться. — Он крался словно мышь к порогу и подтолкнул маленький флакончик к порогу, почему-то побоявшись зайти на крыльцо. — Лотос и жасмин… Мне подарила этот аромат ещё моя Шицзе. Говорила, что очень успокаивает мысли. Ваньинь не смело поднял глаза на закрытую дверь, за которой показался едва различимый шорох. Показался… — Прости, что потревожил. Я напишу тебе, как доберусь до Пристани. Можешь не отвечать, если это тебе в тягость. Я приму это. Но кто сказал, что он не будет сожалеть? С каждой секундой всё это казалось ещё большей ошибкой, которую не исправить. Которая понесёт за собой лишь убытки, напоминание о том, что бывает, когда открываешься людям. И как они уходят после этого. Письмо он отправил сразу же, как только прибыл домой, как и обещал. Ответ пришёл через две недели. Глупые встречи с немым слушателем повторялись каждый раз, как только он появлялся в Облачных Глубинах. Теперь адепты уже знали, куда вести грозного главу, а тот лишь хмыкал их внимательности и учтивости. Сердце заветно трепетало при одном взгляде на блестящий во тьме домик. Такой прозрачный, такой нереальный. Иногда Цзян Чэну и вправду думалось, что он сходит с ума. Что это всё лишь блажь его лишённого человеческого тепла сердца, что он умер от искажения ци ещё тогда, когда узнал нелёгкую правду. Слишком волнующе, слишком захватывающе для его высохшего сердца. Рады ли ему? Почему не прогоняли? Или не пускали внутрь? Почему, смотря на каждый рассвет, он вспоминал блестящие жидким золотом глаза Первого Нефрита? Невыносимо, просто невыносимо. Однако, каждую встречу он носил в отдельном уголке своего сознания, смаковал каждый проведённый в беззащитном положении момент и ругался. Безудержно, ломая иногда мебель, под наполненные страхом и непониманием взглядами адептов и в удивлении распахнутых глаз слуг. Фиолетовой молнией, новым штормом опускался на Пристань Лотоса, зарываясь в дела, а взгляд неизбежно натыкался на молочную бумагу, скреплённую личной печатью бездействующего главы Гусу Лань. Но наполненную такими живительными строками. А после приходило новое незамысловатое письмо от Лань Сичэня, словно в подтверждении реальности, где он интересовался всем: от разных дел ордена до невообразимой пищи Юньмэн Цзяна, совсем не похожую на их пресную в Облачных Глубинах. И, наверное, тогда он сорвался? Или всё от того, что слишком долго топил в себе этот порыв, что таким хлёстким он вышел наружу, что даже не сразу пришло осознание, как он уже отправил письмо? Но Лань Сичэнь проигнорировал просьбу, легко потерянную среди сотни и тысяч других иероглифов, среди строк о делах, самочувствии и ответном интересе. Предложение посетить Пристань Лотоса. Повидаться, обсудить всё тет-а-тет за чашечкой чая или прогуляться по пристани, полюбоваться на цветущие лотосы, хоть и сейчас не сезон был. Он бы нашёл, лично для него. Но даже тут он не мог обмануться: ещё рано. Слишком рано для встречи с людьми, пусть они и были что-то типа друзьями. Или же кем они были? Любовниками? — настолько глупая мысль, что Цзян Чэн усмехался и качал головой. Слишком несбыточно, чтобы даже мечтать. Надо ли это главе Лань или он просто нашёл того, на кого можно было отвлечься без сквозящих ран на сердце, забыть о суматошном разуме и окончательно не потеряться в воспоминаниях? Больно, когда близкий человек отказывается от тебя; больно, когда он уничтожил всё, что тебе дорого; ещё больнее уничтожать его своими руками, то ли мстя, то ли в оправдание. Он снова появлялся на крыльце домика, смелея с каждым разом при понимании, что никто пока что не отталкивает. И он с радостью шёл прощупывать чужие границы. Когда же его прогонят? Скажут, что это лишнее, это слишком. Он ждал эти строчки с замиранием сердца, не замечая, что оно уже давно металось в глотке при каждом ломании печати. И каждый раз он облегчённо выдыхал одну-единственную мысль: не прогнали. И тут же поджимал губы в хмурой неопределённости. Одежды, появившиеся в ту ночь, он до сих пор хранил во всём том же тайнике. Ночная Охота прошла хорошо, пир в честь этого был скромный, как и положено в Облачных Глубинах, пусть и не без пары чарок вина. Докучливая вежливость, лица, что приелись уже спустя полчаса позднего ужина, проведённых вместе, да праздные разговоры о делах и ордене. Цзян Ваньинь ускользнул с пиршества первым и шёл по безлюдным горным дорожкам до домика, однако путающиеся мысли внезапно забрели в чащу под названием «Лань Сичэнь». Он еле переставлял ноги, ёжась от прохладного горного воздуха, и проклинал всех, кого помнил. Встретившегося Вэй Ина, неугомонного Цзинь Лина, слишком болтливого и прилипчивого Не Хуайсана. Под яркий шум Пристани Лотоса или в Башне Золотого Карпа было легко не думать, отвлечься на орнамент или залюбоваться лотосами; в умиротворённых Облачных Глубинах все мысли наваливались скопом, обезоруживали и давили, недовольные, что их так долго откладывали в сторону. Под лунную ночь легко было думать о невозможном, искать разные причины и заветное «А если…», совсем не видя перед собой дороги. Горы хорошо проветривали мозги, однако шум родной Пристани был привычен, за которым прятались все непоседливые мысли, не смея досаждать. Вечно какие-то дела, документы, обучение — всё это отвлекало от того самого невозможного, что сыпалось ядом на раны и било похлеще кнута. На заветный порог он прибрёл неожиданно, просто постфактум наткнувшись на каменный выступ, и тогда зрение немного прояснилось, сообщая владельцу куда он пришёл. Куда возвращался уже около полугода. — Я снова пришёл, — пробормотал он, сев на край и тут же поёжившись от холода. Казалось, он никогда не привыкнет к холодному горному климату, привыкнув к родному тёплому воздуху близ озёр. Так и сидел пару минут, обхватив руками предплечья и выдыхая клубы пара. Никогда он бы не позволил увидеть себя в таком состоянии, никогда бы не повёл себя так вне своих покоев, но Цзян Чэн точно знал, что сюда мог прийти только один сумасшедший, и, к счастью, это не Вэй Усянь. — Слишком холодно у вас в Гусу. И тихо. Что аж дрожь пробивает, — сказал Ваньинь, глядя на небо. Облачные Глубины — а на небе ни облачка. Эта мысль заставила его усмехнуться. — Пристань Лотоса совсем не такая. Шумная и звонкая — там совсем не сыщешь покоя. И я даже рад этому. Не знаю, чтобы делал окажись я в одной комнате с самим собой. Наверное, сошёл с ума? Быть один на один с собой та ещё хрень… — Говорил он, к концу сбиваясь с мысли. Хмель брал своё. Пусть вина было немного, но хороший настой вкупе с усталостью не дал дальше продолжать свой монолог. Сознание туманилось, а глаза закрывались. Тело, будто неподвластное хозяину, медленно облокотилось на согнутые руки и мирно засопело. Через несколько минут с лёгким щелчком открылась дверь, а хозяин домика бережно накинул на позднего гостя утеплённую накидку. — Да, Ваньинь, ты как всегда прав. Но ты не даёшь мне утонуть. Просто подожди немного, ладно? Обещаю, это не займёт много времени. С тех пор прошло ещё два месяца. Как бы не пытался Цзян Чэн достучаться до неожиданно молчаливого собеседника, три письма так и остались без ответа. Видимо, это и было немой просьбой прекратить. Границы были, они больно резали по сознанию, но он не мог ничего сделать. Проблемы в ордене, новые адепты, затянувшееся молчание — всё это давило, сдавливало виски терновником и болью, плетью оплетало грудь. Привычная боль ощущалась теперь по-другому, а окрылённые чувства последнего полугода оседали тяжестью в душе. Правда ли он только хотел помочь разделить кому-то боль или спасался от неё сам?.. Безрадостные мысли прервал шум взволнованных адептов и громкий стук лодки об причал. Кого ещё занесло в такое время? Все важные гости обычно появлялись на утро или ближе к полудню. — Глава, к нам приехали гости из Гусу Лань, — учтиво поклонился старший ученик и снова куда-то взволнованно убежал, оставляя Цзян Чэна в немом удивлении, что он даже не обратил внимание на бесцеремонное вторжение в кабинет. Гусу Лань? Маленькая, хрупкая надежда, словно цветок, распустилась в душе, но Цзян Чэн прогнал её и помотал головой. Чем больше мечты, тем больнее собирать осколки. Однако величественная фигура в белом, мощная, но по-своему тонкая и хрупкая после затворничества разбивала и взращивала свои цветы на его душе. Рассеивала головную боль, но почему-то щемила сердце. — Лань Сичэнь? — Хрипло позвал его Ваньинь, думая, что это одна большая галлюцинация. Однако даже в его немногочисленных мечтах он не улыбался ему так тепло и приветливо, искрясь золотыми глазами. Будто старому знакомому. Будто важному в его жизни человеку. Ваньинь и сам не заметил, как сорвался с места. Но лицо Сичэня внезапно оказалось совсем близко, что можно было увидеть и странную бледность лица, и синяки под глазами. Но Цзян Чэн ничего не заметил, подлетая к нему фурией и тыкая обвиняюще в грудь. — Ты!.. Что ты здесь делаешь?! Зачем явился?! Я ждал от тебя хотя бы строчки, но ты молчал все эти два месяца, а сейчас являешься, как ни в чём не бывало?! Вот такая у главы Лань совесть?! — Цзян Чэн орал, потрескивая Цзыдянем, и напряжённо всматривался в родное и абсолютно незнакомое лицо. Адепты, переглянувшись, поспешили оставить разборки глав, слегка покраснев от мысли, что они так близки. — Ваньинь, — тихо позвал его Сичэнь, сжав напряжённую ладонь своей. Горячая. Как же Лань Сичэнь давно хотел почувствовать жар этих ладоней в своих, вечно холодных. Мужчина напротив замер, вспыхивая скулами, и Сичэню бесконечно хотелось исцеловать этот румянец на скулах. Цзян Чэн постановил положить мужчину рядом со своими покоями, и они вместе отужинали за лёгкой беседой. Всё было настолько просто и легко, что даже начало казаться, что это его воображение сейчас играет с ним. Но вот Сичэнь — из плоти и крови, улыбался нежной улыбкой ему и тихо смеялся при заметном румянце. Недавняя неразбериха в голове не оставила и следа. Только ночь не взяла и толики сладостного спокойствия вечера. Поздней ночью, грозящей перейти в раннее-ранее утро, чуткий слух уловил еле заметный стон и частые шорохи с соседней комнаты. Врываться в чужие покои, тем более прославленного заклинателя и главы чужого ордена, было верхом неприличия, поэтому Цзян Чэн замер, напряжённо прислушиваясь к звукам. Когда тихие вздохи переменились болезненными всхлипами, он не сдержался. Тихо открыл чужую дверь, вламываясь и видя разметавшегося по кровати мужчину. Он не открывал глаза, но всё время тянул куда-то руки и что-то беззвучно шептал, а по лицу стекали слёзы. То выгибался дугой, то сжимался, закрывая голову руками. Настолько беззащитным и уязвимым он казался, что Ваньинь замер в оцепенении и неуверенности. Однако после очередного вскрика, Сичэнь потянулся руками к шее, царапая открытую кожу, и заклинатель сорвался с места. Перехватил руки, неловко перетащил слабо сопротивляющегося мужчину по кровати, облокотив его голову к себе на колени. Палец нежно скользит по прохладной и мокрой коже, подрагивая. Внезапно с колен скатился колокольчик, разметая по округе тихий звон, но никак не выходя за пределы комнаты. Тело на кровати напряжённо замерло, словно только сейчас улавливая изменения в обстановке. Цзян Чэн вздохнул и коснулся пальцами резного тёплого метала; снова раздался мелодичный звон, обволакивая двух мужчин в комнате странным коконом спокойствия. — Цзян Чэн… — Еле слышно выдохнул Лань Хуань. Ваньинь резко склонился и обвёл внимательным взглядом измученное лицо, не убирая ласкавшую руку. — Прости… У Лань Сичэня вдруг разом закончился воздух, и вместо должных слов из его рта вырвался хрип. Глава ордена Цзян растерялся от неожиданности и быстро приложил палец к чужим губам, отмечая их сухость. Покачав головой, он дотянулся до кувшина с водой и помог своему другу приподняться. — С-спасибо… — Спустя время кивнул Сичэнь, смотря до сих пор замутнённым взором. Ваньинь поджал губы, не зная, что сказать. Он ведь совсем не умеет успокаивать, говорить слова поддержки или советы. Его всегда ругали за лишние эмоции, но не может же он весь этот бред сказать Сичэню?! Тот и так достаточно страдает, лишние упрёки ни к чему. В порыве нежности он смахнул мокрую от пота прядь с напряжённого лба, такого чистого и свободного без ленты, и поцеловал, тут отпрянув в смущении. — Не переживай об этом, Лань Сичэнь. — Весь этикет разом забылся при виде слезящихся глаз мужчины. Цзян Чэн ещё с минуту подождал, чувствуя, как постепенно успокаивается дрожащее тело, и неловко пошевелился, стараясь нигде не перетянуть чужие разметавшиеся волосы. Даром, что сам ещё одет с собранными волосами, иначе был риск сплестись волосами в один огромный клубок. Он ловко отстегнул с пояса подвеску с тихим звоном колокольчика и вложил металл в чужие ослабевшие пальцы. — Держи. Это успокоит твои мысли и подарит нужное спокойствие. Цзян Чэн в смущении перевёл взгляд в сумеречное небо. — Я попрошу к утру закрыть ставни. С этим, — он нашёл подрагивающую, но отчаянно сжимавшую подарок руку своей, — тебя никто не побеспокоит. Никто: ни собственные демоны, никакие другие. Этой ночью уснуть Цзян Чэн больше не смог. Весь его разум заполнил мечущийся по кровати мужчина и необъемлемый страх за него. Страх, что тьма поглотит его. Не та, что уничтожает меридианы и перекрывает поток светлой ци; та, что поглощает сознание и перекрывает воздух, когда остаётся лишь отчаянно цепляться за горло в попытках вздохнуть или наконец прекратить мучение. Страх потерять это вновь сверкающее нежной улыбкой лицо, хоть, по его (не)скромному мнению, мир просто не заслуживает света этого мужчины. От горьких дум прервал взгляд, упавший на стопку бумаг. Цзян Ваньинь тяжело вздохнул. Всё же завтра он хотел показать Лань Сичэню причалы и водные беседки, угостив семенами лотоса. А для этого нужно было уменьшить эту стопку хотя бы в два раза. Утром, как и ожидал Ваньинь, Лань Сичэнь явился только к десяти утра, сверкая хоть немного отдохнувшим и посветлевшим лицом. — Доброе утро, Лань Сичэнь. Я сейчас постановлю, чтоб на тебя накрыли стол. — Цзян Чэн отослал адепта и приблизился к человеку в белом, приветственно поклонившись. Лань Хуань ответил на его поклон, хитро улыбнувшись, будто узнав вселенскую тайну. Глава Цзян неловко отвёл глаза от искрящего золотого взгляда. — Доброе утро, Цзян Ваньинь. Составишь мне компанию? — У Лань Сичэня было хорошее настроение — это было видно и по блестящему взгляду, и игриво изогнутым уголкам губ в лёгкой, почти снисходительной улыбке. Сидя напротив, Цзян Чэн чувствовал себя неловко, будто успел сделать какую-то шалость и его поймали на этом, но не спешили рассказывать, а потому глотал чай, запивая это странно-щекочущее чувство. — Ваньинь, — негромко позвал его Лань Сичэнь после скорой трапезы, так же попивая чай. Цзян Чэн повернулся и чуть не поперхнулся. В тонких музыкальный пальцах, тем не менее, испещрённых мозолями, проглядывался его сверкающий на свету колокольчик, а сквозь расщелины пальцев виднелась фиолетовая кисточка. Ваньинь от неожиданности издал какой-то странный звук и накрыл своей рукой чужую, скрывая предмет от любопытных глаз. Скулы полыхнули красным от прикосновения, и он молча обругал себя и эту патовую ситуацию. Поднимать глаза не хотелось. Он буквально кожей чувствовал эту игривую ухмылочку и горящий взгляд. — Лань Сичэнь, — сипло, от долгого молчания, произнёс он. Собеседник молча выгнул бровь, показывая, что слушает его. — Помнится, я обещал вам показать причалы. Не хотите ли прогуляться? Но ночью было всё совсем по-другому. Привычная настороженность и обострённый слух не позволил обмануться дневным образом, а потому и колокольчик обратно он принял с подозрением и скептицизмом, однако покраснел при упоминании, что, возможно, колокольчик важен для него, и Лань Сичэнь не хотел бы раздавить или помять металл в процессе сна. И звуки послышались, но почти не слышные, будто приглушённые чем-то. Если бы он спал, то точно бы не услышал... Одна мысль об этом заставляла пожар злости разгораться внутри. Он ворвался в чужие покои и рывком оттянул за плечо заклинателя от подушки. Тот жадно глотал воздух и тяжело дышал, осоловело глядя в темноту. — Никогда, понял меня! Никогда не делай так больше!.. — Шипел Ваньинь не хуже змеи и крепко держал обмякшее тело в сидячем положении за плечи. Сичэнь аккуратно поднял на него дрожащий взгляд. — Прости... Я не хотел волновать тебя... Я и так без приглашения появился... — Чужая ладонь перекрыла поток слов, крепко прижавшись к губам. — Прекрати, — приглушённо попросил заклинатель, не в силах слушать этот бред. — Мне не сложно. Просто прими мою помощь как должное. Я не могу бросить человека в беде, вот и всё. Он притянул не сопротивляющееся тело к себе в объятия и аккуратно облокотил его на себя, не встречая сопротивления. Тело в руках ещё дрожало от вновь пережитого ужаса, а сознание никак не хотело прояснятся от дымки сна. — Просто говори, хорошо? О том, что тебе что-то снится. Я не прошу рассказывать, что именно ты там видел, но я хотел бы знать, что происходит каждую ночь. Я волнуюсь за тебя, — через недолгую паузу на грани шёпота произнёс Цзян Чэн. Сичэнь замер, пытаясь осмыслить сказанные слова, но ему в руки тут же вложили колокольчик с мелодичным звоном. — Спи, Сичэнь. Тебе надо восстановить силы, ведь завтра я планировал посетить с тобой местный рынок. А там, знаешь ли, надо много сил, чтобы отбиться от торгашей, которые всеми силами пытаются продать тебе всякий хлам. — Ну, ты же мне поможешь? — Слабо улыбнулся старший Лань и послушно перелёг обратно на подушку. Но тут же взволнованно приподнялся и ухватился за ускользающую руку. — Ты куда? — Спи, Сичэнь, — снова сказал Цзян Чэн и мягко отнял от себя руку, на секунду сжав тонкую кисть. — Тебе поспать надо. А мне работать. Но с утра мы неизменно встретимся. Цзян Ваньинь ушёл, пытаясь заставить сердце биться хотя бы не так сильно. «Это ничего не значит, — убеждал себя он. — На моём месте мог быть кто угодно. И даже сделать ещё лучше. А я же могу дать ему лишь колокольчик. Это всё, что у меня осталось.» Зато с утра снова в десять часов Лань Сичэнь наблюдал за тренировкой адептов и светил хоть и помятой, но лучистой улыбкой. Цзян Чэн сразу же поспешил к дорогому гостю. Но тот опередил его. — Доброе утро. Выглядите прекрасно для того, кто работал всю ночь. Ваньинь осоловело усмехнулся, не зная, как рассматривать такую дерзость (что даже дерзостью её назвать язык не поворачивается), и покраснел от такого незамысловатого комплимента. И даже не сразу нашёлся, что сказать. — Ну, получше некоторых, что не спали всю ночь от кое-чего другого, — выдал он, спустя время, и подумал, что в любой другой ситуации это звучало слишком двусмысленно и неприлично. Однако Лань Сичэнь только хмыкнул, словно принимая поражение, и перевёл взгляд на тренировочное поле. — Вы давно завтракали? — Поинтересовался Сичэнь. — Они перекусили перед утренней тренировкой, но основной завтрак вот-вот должны подать. Вы проснулись как раз вовремя. — В том, что Лань Сичэнь был захвачен сладким забытьем, Цзян Чэн был уверен. Он мало помнил, как справлялся с ночной тревогой и шилом в одном месте, но лёгкий звон колокольчика, чем-то неуловимо отличающийся от его, он запомнил надолго. Воображение услужливо рисовало иногда тёплые и нежные руки Шицзе, иногда, когда Шицзе не было дома, а Вэй Ин где-то пропадал, можно было помечтать и о руках матушки, не таких тёплых, как у Шицзе, но сильных и уверенных. Волшебный кокон из защищённости и безграничного спокойствия накатывал словно волна. Последний раз, казалось, он отдавал свой колокольчик ещё маленькому Цзинь Лину, по своей натуре не спокойному и шумному, от чего и беспокойно спящему. Это небольшая заметка почему-то заставила покраснеть, но Ваньинь сделал вид, что солнце слишком сильно палило. — Пройдёмте в зал. Странные догонялки продолжались ещё два дня. Цзян Чэн словно фурия неизменно влетал в чужие покои и утягивал в объятия, однако убегал, как только заклинатель в руках успокаивался. Ссылался на орден, занятость, неудобства, что угодно, только бы не оставаться рядом с сонным Хуанем, только бы не поддаваться на его вялые уговоры заплетающимся языком, только бы не сжать чужую руку в ответ. Если проще — он избегал. Не ярко и на показ, но ощутимо после ласковых ночей и атмосферных прогулок днём и вечерних чаепитий за разговорами. Лань Сичэнь хотел раздражаться и злиться, но не мог. Лишь умилялся краснеющим скулам и бегающему блестящему взгляду. Но твёрдо решил заставить этого мужчину остаться хотя бы на эту ночь в его кровати, и совсем стараясь не представлять, как это звучит. Цзян Чэн сильно беспокоился этой ночью. Уже привычных всхлипов за стенкой не наблюдалось, как и беспокойных метаний и шуршание ткани. Казалось, это напрягало ещё больше, чем когда он в первый раз услышал чужие кошмары. Понимая, что теперь даже причины нет зайти и проверить, заглянуть в чужие покои хотелось ещё больше. Чем же занимался Первый Нефрит поздней ночью? Просто не ложился спать, медитируя? Или просто наложил на себя заклятие молчания? Второе пугало почему-то ещё сильнее, чем то, что Сичэнь игнорировал бы сон всю ночь. Он привычно выскользнул из покоев в тёмный и тихий коридор, на секунду замирая и прислушиваясь к звукам. Всё такая же тишина, лишь небольшое завывание ветра ввиду предстоящей бури. И в этой тишине его любой шаг почему-то казался громким. Каждое движение, шаг — всё это отражалось от деревянных стен Пристани Лотоса, звуча постыдно и слегка обвинительно. Долго ли он сможет прикрываться благородными порывами и беспокойством перед простым желанием увидеть Лань Хуаня? Притянуть к себе в объятия, убаюкать словно драгоценность в руках, задеть открытой кожей шелковистые волосы. Долго ли он сможет противится этим желанием? Сейчас под кожей кипело желание. Желание увидеть своего Нефрита. Полюбоваться на гладкость и белоснежность кожи в свете луны, ведь он сейчас скорее всего медитировал либо спал наконец безмятежным сном. Как и положено такому человеку. Как он и заслуживал. Створки отодвинулись с противным шелестом, но стены, будто смирившись, поглотили звук, скрывая хозяина от непрошенных ушей. Но, поймав взгляд золотых глаз, Цзян Чэн замер, не смея ни уйти, ни войти внутрь. — Иди сюда, Цзян Чэн. При приближении сразу становилось ясно, что хозяин комнаты ждал его и с лёгкой усмешкой наблюдал за мелкими шажками в свою сторону. Цзян Ваньинь замер у края циновки, от чего-то не смея двинуться дальше. Странное смущение и неловкость затопили его с головой, и ему оставалось лишь бултыхаться в этом море. Хотя идея сбежать и утром притвориться, что ничего не было, казалась заманчивой. Он обернулся через плечо, окинув взглядом дверь, но тут же почувствовал лёгкое касание к своей руке, а после крепкую хватку. — Не уходи, — тихо прошептали ему, и он не смог не подчиниться этому голосу. Он снова окинул ночного хозяина взглядом, присмотрелся внимательнее, чего не позволял себе раньше, отмечая и растрёпанные волосы, и смятые одежды, состоящие лишь из одной рубашки, и непривычно пустой лоб, всегда перетянутый лентой. И глаза. Обычно мягкие, тёплые, блестящие золотом, а сейчас странно умоляющие, со страхом где-то в глубине. — Не уйду, — так же тихо ответил он и присел на кровать, в порыве крепко сжимая чужую руку. Но рука тут же куда-то ускользнула, вместо неё на плечи пришли две прохладные ладони, и Ваньинь удивился чужой мерзлявости. Или Лань Хуань всегда такой? Его потянули в объятия, аккуратно и трепетно, давая возможность отстраниться, но он сам поддался вперёд, нетерпеливо, врезаясь в чужую грудь своей. В макушку будто бы облегчённо выдохнули и сильнее сжали в объятиях. Он уткнулся в чужую шею, прижимаясь пылающей щекой к прохладной коже. — Останешься здесь? Мне неспокойно, — в голосе отчётливо слышалась улыбка и непривычная нежность, но Цзян Чэн подавил в себе желание поднять голову и посмотреть в чужое лицо, боясь спугнуть момент. На рассвете он всё равно уйдёт в свои покои, а завтра всё так же будет звучать из его губ «Лань Сичэнь», хоть в голове он давно начал называть своего незваного гостя первым именем. Ваньинь кивнул, вместе с тем чувствуя как чужие пальцы легко разделывались с завязками на верхних одеждах, как ласково и будто невзначай провели по бокам, посылая толпу мурашек, сняли одежды, оставляя в исподнем, но, только прикоснувшись к пучку волос, вопросительно замерли. — Позволишь? — Голос тихий, старающийся не нарушать эту хрупкую атмосферу доверия, звучал совсем рядом с ухом, от чего Цзян Чэн непроизвольно дёрнулся, сильнее вжимая в чужое тело, и смог только кивнуть на чужой вопрос. Язык словно прилип к нёбу, а в горле внезапно пересохло, однако встать и сходить за водой ему и в голову не пришло. Пальцы умело развязали сложный узел, вытаскивая фиолетовую ленту из каскада волос, что рассыпался по чужим плечам, и зарылись в чёрные пряди, массируя кожу головы. Цзян Чэн тихо вздохнул и чуть поёрзал, стараясь найти как можно более удобную позу, расслабился в чужих руках. Кожа, болящая от тугого пучка и от того чувствительная, посылала импульсы удовольствия по всему телу, на что Ваньинь прерывисто вздохнул и откинулся на чужую грудь, пока другая рука любезно придерживала его за поясницу. Ещё чуть-чуть помаявшись в объятиях друг друга, они таким же сплетённым клубком легли на матрас. — Цзян Чэн, ты же не уйдёшь? Останься. — Сичэнь… — Хуань — зови меня так. — Хорошо, Хуань-гэ, — Ваньинь пропустил чужую прядку через пальцы, поражаясь мягкости. — Спи, Хуань-гэ. Завтра мы пойдём смотреть лотосы. — Хорошо. Встать ещё затемно оказалось легко. Вылезти из тёплых объятий — сложнее. Но смотря на спокойное лицо с по-детски приоткрытыми губами — практически невозможно. Из-под приоткрытых створок тянуло ранней утреней прохладой, и Ваньинь невольно поёжился под сквозняком, гуляющему по комнате. Тонкая нижняя рубаха мигом растеряла остатки тепла, стоило только вылезти из кокона крепких рук. Спустив ноги на пол, он нахмурился и поджал пальцы на ногах, попутно обругав. Один из сильнейших заклинателей, глава знаменитого ордена, а сам ёжится от лёгкого ветерка. Он легко мог нагреть своё тело ци, но та, не поддаваясь на слабый контроль сонного разума, разливалась по меридианам неохотно, даже лениво, сбиваясь иногда с пути от злых причитаний мозга. Цзян Чэн и сам не знал, почему так хотел уйти. Или не хотел? Правда ли он хотел этого? В груди металось сомнение, затуманенный разум уж точно не даст ответов. Одна часть его твердила бежать, спрятаться, пока не поздно, в своих покоях или завалить себя делами ордена. Другая хоть и тихо, но твёрдо просила остаться, узнать такое нужно тепло, необходимое, будто без него он не сможет жить дальше. Возможно, и так. Но как точно понять, какое из этих решений правильное? Может, кто скажет? Кто сможет точно сказать, что ему нужно, если он сам терялся в этом водовороте чувств? Всю жизнь он принимал неправильные решения, кто сказал, что это будет верным? Кто сказал, что решение довериться будет правильным? Цзян Ваньинь оглянулся через плечо и, отвернувшись, тяжело выдохнул, спрятав лицо в ладонях. Вся его жизнь строилась на ошибках, так от чего этой не быть такой же? — Ах, глава ордена Цзян всё-таки решил меня покинуть. Да и ещё таким разбивающим сердце способом, — тихий шёпот с нескрываемой насмешкой и какой-то парадоксальной нежностью. Сзади прижалось крепкое тело, ещё тёплое ото сна, и приобняло за плечи, накрывая их обоих простынёй. — Могу ли я принять твоё сомнение уходить от сюда или нет за какие-то чувства? Близкий голос, говорящий прямо в шею, казалось, впивался прямо в грудь, в голову, в разум, обволакивал и согревал. Чувства? Цзян Чэн не знал. Хотел бы знать, но не мог. Хотел бы как раньше гордо распрямить плечи и скинуть тёплые объятия, усмехнуться собеседнику в лицо и уйти, в гордом одиночестве. Хотел, но не нашёл в себе сил. Он до этого никогда и не задумывался, почему делал ту или иную вещь. Просто казалось само собой разумеющее делать что-то или писать строчку за строчкой именно Лань Сичэню, которого он сам не так давно называл Хуань-гэ. Какие-то чувства? Слабость, которая его разрушала, и сила, которая давала жить. Он бы, наверное, хотел ничего не чувствовать, не злиться, ни вспыхивать словно спичка, а безразлично поджимать губы и уходить, смерив взглядом, но тепло в груди казалось слишком приятным, чтобы отказаться от него. Сомнение? При этом чувстве он терялся, в моменты злясь и на самого себя, и на окружающих. Хотелось плеснуть руками, топнуть ногой, но вырвать из груди, головы это разъедающее чувство. Неуверенность словно клеймо — никто не должен его видеть, но оно было. Горело на коже, шипело в разуме, заставляя подрагивать руки и разрываться от вопросов. На которых ответ и в далёком детстве не услышал бы. И как понять? Что он должен чувствовать? О, это он знает! Отвращение — он не обрезанный рукав! Превосходство — он ведь выше всего этого! Холод, вызывающий усмешку в сторону собеседника. Но всё что он мог — это сжаться, скрывая своё лицо волосами, хотя Лань Сичэнь сидел сзади и точно бы не разглядел метания на его лице. И чувствовать ком в горле от рук, поддерживающе сжимающих его собственные. — Я не знаю, — на грани слышимости прошептал Цзян Чэн, почти одними губами, боясь, что голос подведёт, не сдержи все чувства внутри. Но Лань Сичэнь услышал. Хуань услышал и понял, потянул на себя не сопротивляющегося заклинателя и уложил на бок, прижимаясь сзади. — Хорошо. Хорошо, — прошептал в ответ он и на секунду прислонился губами к чёрной макушке. Цзян Чэн захотел, чтобы это мгновение длилось вечно. — Ты мне обещал показать лотосы. Ваньинь смог только кивнуть, плотно сжимая губы и утыкаясь в подушку, дрожащими руками комкая ткань под пальцами. Хорошо. Утро было хорошим. Ни следа вчерашней бури, хотя голова немного гудела. Цзян Чэн не знал, вставать или притвориться дальше спящим. Тело уже затекло от позы, но двигаться он не хотел. В покоях ли хозяин? Что ему сказать? Будет ли он требовать ответ на свой вопрос? Как вести себя после этой ночи? Тревожные мысли прервал смешок, пронёсшийся по всей комнате, и Ваньинь неосознанно нахмурился, выдавая себя. Скрываться не было смысла, но открывать глаза он так же отказывался. — Не смейся. — Вряд ли грубая фраза подействовала как надо от хриплого и ломающегося голоса после сна. Или рыданий. Ночные образы в голове смешались, были лишь тёплые крепко обнимающие руки и тихий шёпот. — Не буду, — весело ответили ему. Послышалось шуршание и тихие, почти незаметные шаги. — Что ты делаешь? — Глава ордена Цзян напрягся, но в ответ ему послышался мелодичный смех. — Вставай, Цзян Чэн. Ваньинь поджал губы, сам не понимая, почему смутился. То ли тон, с которым обратился к нему заклинатель, то ли ощущение, что он совсем рядом, надо лишь протянуть руку. Ему оставалось лишь уткнуться лицом в подушку и накрыться простынёй с головой, прячась. Ещё немного он хотел побыть просто человеком, которому не надо ни с чем разбираться. — О, глава ордена Цзян любит играть в прятки? Тогда он проиграл! С утра, как заметил Цзян Ваньинь с его поздним пробуждением, у Лань Сичэня было необычно игривое настроение: он не видел его, но мог с феноменальной точностью представить растянутые в улыбке губы, подрагивающие уголки, когда улыбка вот-вот перейдёт в задорную ухмылку, блестящие смехом глаза. И сейчас он явно не собирался останавливаться. Рывком стянув простынь, Сичэнь убрал её в сторону, заставляя Ваньиня поёжиться. И что этот чёрт творит?! Цзян Чэн не собирался отдавать ещё и подушку, поэтому, сжав её клещами, напрягся всем телом и просто пытался игнорировать присутствие ещё одного человека. Но он не давал так просто забыть о себе: рука, сначала осторожно, еле касаясь, вела по напряжённому предплечью, и это казалось невыносимо близко. Всего один слой тонкой ткани исподней рубашки, и можно было бы почувствовать прохладу рук, что потеряли весь свой ночной жар. От этого осознания будоражило не меньше, чем от того, что он всю ночь проспал на одной с ним кровати в таком виде. Пока он вспоминал все моменты этой ночи, рука двинулась дальше к прядям, не встретив никакого сопротивления. Пропускала через пальцы смольные волосы, лёгким массажем касалась кожи головы и особенно проявляла интерес к лёгким кудрям на висках. Расслабившись, Цзян Чэн не смог сдержать судорожного вздоха от такой незатейливой ласки, и тут же напряжённо замер; рука, запутавшаяся в волосах, тоже замерла от удивления. — Голова болит? — Внезапно заботливо спросил Лань Сичэнь и широко провёл по спутанным волосам. Но не успел Цзян Чэн ответить, как в покои постучали. Он задержал дыхание и узнал в твёрдой походке своего старшего ученика. Представив, как он войдёт сюда и увидит своего главу в таком непотребном виде, уши запылали, а губы скривились. Сичэнь остановился на чужом затылке и с нажимом зарылся в волосы, массируя кожу, успокаивая взволнованного мужчину. — Спасибо, Ян Исюй. Оставь еду перед дверью и можешь идти, нам с твоим главой надо обсудить ещё многое. Ваньинь почувствовал, как сердце забухало где-то в горле, а тело дёрнулось под приступом паники. Он подскочил и отлетел от чужих рук, прижавшись к дереву. То есть, его ученик видел его в таком виде?! Казалось, ещё чуть-чуть и он взорвётся то ли от гнева, то ли от беспокойства, граничащего с сильным ужасом. Цзян Чэн грязно выругался, сглатывая и морщась от раздирающей сухости в горле, и закрыл лицо руками, склоняя голову. За плечи тут же легонько схватились и встряхнули, заставляя грозным взглядом посмотреть на нарушителя спокойствия, что светил улыбочкой и блеском понимающих глаз. Это бесило ещё больше. — Ничего я такого не говорил, хватит сверлить меня взглядом, — фыркнул Лань Хуань и отстранился, когда понял, что теперь всё бушующее море чувств направленно на него. — Сказал, что ты с раннего утра зашёл обсудить некоторые дела по поводу орденов. Никто не заходил сюда и уж тем более не видел в таком виде. В это крыло в общем мало кто входит. Цзян Чэн нахмурился на успокаивающие интонации в чужом голосе, хоть и испытал вместе с этим непомерное облегчение. Тревога, что жгутом сплелась вокруг его горла, отпустила под ласковым взглядом и нежным поглаживанием руки. От этого лёгкого и неожиданно интимного прикосновения голова закружилась, а взгляд растеряно метался по комнате, не цепляясь ни за что, но и не встречаясь с золотым взором. И что делать-то? Сказать что-то или промолчать? Встать и уйти или разделить трапезу? Или Лань Сичэнь попросил только для себя? Это странное волнение совместного с кем-то утра он, казалось, не ощущал никогда. С детства он жил в одних покоях с Вэй Ином, с ним-то никогда не заскучаешь. Обучение, в котором он также делил комнату с кем-то. А дальше пропасть. Чёрная и бесконечная. Когда ему в этих событиях искать утешения и тихого совместного утра? Может, поначалу такие мысли и преследовали, но смылись под натиском обязанностей, которые были поважнее всяких глупых мечтаний. Жизнь с Цзинь Лином уж точно никогда не была тихой, да и понимания от пятилетнего мальчишки даже ждать не стоило. А сейчас он сидел в затянувшейся тишине, всё больше пропитанной неловкостью, и не знал, что делать. Взгляд опустился на сжатые кулаки, и он медленно разжал руки, тихо выдыхая. Открыл рот, думая, что сказать, но в оглушающей тишине внезапно его живот заурчал, заставляя до смешного округлить глаза и прикрыть руками живот, надеясь, что собеседник не будет зацикливать на этом внимание. Однако Лань Сичэнь усмехнулся и встал, притворно удивляясь. — О, глава ордена Цзян так голоден. Из меня получился плохой хозяин, что мой гость так долго терпел голод! Мужчина плеснул руками, нахмурив брови, и изящно прошёлся до двери, буквально плывя своей поступью. Взяв с коридора поднос с тёплым утренним супом и дымящимся чаем, Хуань поспешил поставить всё на стол и приглашающе взглянул на «гостя». — Прошу к столу, Цзян Чэн, — учтиво поклонившись, сказал он и игриво подмигнул вспыхнувшему Ваньиню. Тот поморщился, но послушно встал, пятерней зачесав волосы назад, и сел за стол, не обращая внимание на свой непрезентабельный вид. — Что-то ты слишком игривый с утра, Хуань-гэ, — недовольно пробурчал Цзян Чэн, наблюдая, как тот искусно разливает чай. — Да? У меня просто хорошее настроение. — Лань Сичэнь на мгновение замер, зачарованный хриплым голосом, и случайно скользнул взглядом с потерянного лица собеседника вниз, отмечая измятую и приоткрытую рубашку, открывающую вид на острые ключицы и сильную шею. Скользнув взглядом дальше, Сичэнь отметил подтянутую, жилистую фигуру, просвечивающуюся сквозь блестящую ткань рубашки, похожую на молодой бамбук. Это сравнение заставило его гулко сглотнуть и поскорее приступить к еде, отгоняя лишние мысли и сосредотачиваясь на стуке палочек и звоне чашек. Первая половина дня выжала из Цзян Чэна все силы и соки, отвлекая от одного мужчины, но не принося должного облегчения. В краткие моменты отдыха мысли всё равно относили его к нему, к ночному, а после и утреннему инциденту. В мозгу крепчала мысль, что зря он согласился остаться, не ушёл при первой возможности, а после восседал перед ним, великим заклинателем (!), в непотребном виде. И он хотел сказать это всё на предстоящей встрече, попросив лишь как прежде сохранять дружеские отношения и ничего более. Но вместе с растущим напряжением, Цзян Чэн также заметил в теле предвкушение. Он более четырёх часов не видел Лань Хуаня, но в груди уже зародилось что-то наподобие тоски и радости предстоящего момента встречи. Как бы он не топил эти чувства в себе за криками и усиленной тренировкой, спеша на встречу в обговоренном месте, одновременно с этим хотел и исчезнуть, и оказаться там как можно скорее. Белая фигура уже ждала на месте. — Лань Сичэнь, — приветственно поклонился Цзян Чэн, но заклинатель сделал неряшливый поклон и махнул рукой, выдавая такое непривычное от него нетерпение. — Ни к чему эта вежливость, Цзян Чэн. Зови меня так же, как и всегда. Мы всё равно будем наедине. — Лань улыбнулся, видя растерянность в серых глазах. — Хуань-гэ? — Скорее риторически переспросил Цзян Ваньинь, удивляясь чужой открытости. Лань Сичэнь улыбнулся уже довольно, и Цзян Чэн почувствовал, как все его протесты и желание разорвать странную связь таяли с каждым мгновением. — Да. Ты не против, если я буду звать тебя А-Чэн? — Осторожно спросил заклинатель, не зная, какой может быть реакция на что-то столь личное, но Цзян Чэн лишь одобрительно мотнул головой, а на его скулах разлился румянец. Цзян Ваньинь чувствовал отвратительно-прекрасное тепло с головы до пят и совсем не мог отказать такому мягкому тону и ожидающе-радостным глазам. Как и усталость, при виде довольного блеска растворилась последняя частичка сомнения. Ему рады, его ждали и выбрали именно его — всё это дарило чувство полёта и лёгкости, тот странный восторг, как при прочтении очередного письма с аккуратным подчерком. Был ли смысл сопротивляться? Или взять от этого момента всё до того, как это волшебство разобьётся в мелкую стеклянную крошку? — Пойдём. — Цзян Чэн кивнул головой в сторону знакомых причалов и, не дожидаясь, пошёл, зная, что за ним сразу последуют. Раскатистые мосты и причалы, далёкая линия берегов и уже не такое палящее солнце делало всё это донельзя романтичным. Лотосы будто с доброй насмешкой давали своё благословение из воды, а мелкая рыбёшка и водомерки разводили круги на спокойной водной глади. Однако Цзян Чэн никак не мог успокоить своё сердце, которое заходилось ещё сильнее от атмосферы. Чувство силы, принадлежности к кому-то, собственной важности наполняло его сердце, но он сильнее хмурился, стараясь не тянуться к грохочущему сердцу. Что, если это совсем не то? Что, если Первый Нефрит лишь высказывал так свою благодарность? Да и видел ли он когда-нибудь, чтобы он не был таким? Казалось, он сам создан из света и соткан из доброты, даже произошедшее лишь на чуть-чуть погасило его свет к этому миру, но он всё равно радовался и восхищался ему. Все его движения, взгляды… Но в то же время Первый Нефрит был недосягаем. Великий Цзэу-цзюнь, славящийся своей добротой и безотказной помощью. Даже в той ситуации его считали жертвой, и на пару злых языков находилось сотня опровергающих. Его лёгкая, плывущая походка, белые одежды и мягкие черты лица делали из него небожителя. Как такой человек вообще смог появиться в этом бренном мире? Но достоин ли он такого человека? Куда ему, такому грубому и не оттёсанному, до настоящего небожителя? Казалось, его занесло куда-то не туда. Конечно, даже в безупречном Лань Сичэне были свои изъяны, но они так легко смывались от одной его лёгкой улыбки. Он бы смог покорить все сердца на земле, не будь таким же сияюще белым и изнутри. От таких мыслей сердце гулко застучало где-то в горле, и он прокашлялся. Он разрывался изнутри. От чувств, от мыслей, от фантазий и образов. Всё его существование будто сузилось до одного человека, что мерно шагал рядом с ним и качал головой в такт шагам. Всё это свалилось на него так внезапно, словно первый снег, когда находящийся в уединении Цзэу-цзюнь внезапно ступил на причал. Когда встретились взглядом. Когда улыбка была адресована именно и только ему. Легко было думать, гадать, когда в ответ тебе — закрытая молчаливая дверь. Сложнее не краснеть от ненавязчивых прикосновений, поглаживаний, безумно тёплых улыбок и заговорщических нашёптываний самых важных секретов. Пять дней — слишком маленький срок для появления даже влюблённости, но вполне достаточный для раскрытия самых глубинных чувств, взращиваемых уже больше полугода. Что ему эти полгода? Пыль по сравнению с другими периодами в его жизни, но, оглядываясь, казалось, будто они общались всю жизнь. Будто весь мир шёл именно к этой конкретной точке, но именно сейчас Цзян Чэн не знал, что делать. Хотелось закричать, убежать, притянуть в объятия или поцеловать. Хотелось сделать хоть что-то!.. Но они неизбежно шли дальше, и Цзян Чэну казалось, что стук каблуков о доски отдаётся у него в ушах. Лань Сичэнь не пытался завязать разговор, видя нервозность и напряжение, просто наслаждался компанией и видами. Впервые не в пустую потраченным временем. — Мы пришли, — впервые подал голос Ваньинь, хриплый от долгого молчания. Он застыл статуей, будто не решаясь ступить ближе, чем на чжан. Лань Сичэнь замер рядом с ним и любопытно оглянулся, однако сам напрягся, увидев заломленные болью брови и сжатые губы. — Расскажешь? Лёгкое прикосновение к руке можно было легко проигнорировать и притвориться, что ничего не было, но Цзян Чэн не хотел притворяться. Он хотел поведать этому человеку о своей боли, рассказать и показать, хоть и неуверенный, что он тоже разделяет его чувства. Впрочем, почему бы не проверить? Он, неожиданно резко даже для самого себя, схватил чужую руку и прерывисто выдохнул, отвернувшись из-за накативших неловкости и смущения. — Это… — Он сглотнул ком в горле и исподлобья посмотрел на края беседки, чернеющие из воды. — Эта беседка — единственное, что осталось от старой Пристани Лотоса. И вправду. Она слишком контрастно выделялась цветом дерева и узорами. Несмотря на регулярную уборку и посещение, это место выглядело довольно старым, когда как остальная Пристань будто до сих пор блестела отполированным деревом. От неё веяло чем-то старым и в то же время знакомым, Лань Хуань покопался в воспоминаниях детства, но помнил лишь главный зал и тренировочный полигон Пристани во время приездов с дядей. Цзян Ваньинь шагнул вперёд, Хуань — за ним. Такими маленькими шагами они дошли до деревянного края, будто до немой границы: дальше — обугленные края беседки и скрипящие половицы, дальше — узкое пространство и крепкие пальцы на чужой руке, дальше — пропасть только для них двоих. Цзян Чэн снова замер, но Лань Хуань тут же сжал его руку, обратив внимание на себя. Лёгкая, совсем не значащая ничего улыбка добавляет сил, и он шагает — и скрип по округе, и уголь на ботинках, и даже крепкая рука — всё осталось на месте. Столько раз он шёл сюда, боясь быть замеченным; когда был расстроен или зол, сметая всё на пути, и лишь это место хоть немного утихомиривало душу в груди; он посылал сюда служанок, но сам никогда не появлялся здесь в это время. Как и не ступал в неё. Всегда находился либо поодаль, ли совсем-совсем близко, но без возможности прикоснуться к старым резным перилам, избитым и поцарапанным, но не потерявшим свою красоту; к высокому порогу, на который, когда был ребёнком, с усердием залезал, а после отказывался спускаться; к бледно-фиолетовому, уже выцветшему куполу, в лучах заката отдающего розовым. Эта беседка была жестоким напоминанием — она символизировала то, что он не смог удержать, потерял, упустил. Ведь было недостаточно, он был недостаточным: ни ума, ни силы, да и гордости в те моменты оставалось маленькая крошка. И вот он был снова здесь: стоял, держась за руки с возлюбленным? и чувствовал, как глаза наполнялись слезами. — Прости, — сдавленно просипел Цзян Чэн, дёргаясь в сторону всем телом, и закрыл лицо рукой. Но его протянули за руку обратно, и он со слабым хлопком влетел в чужое тело. На макушку опустилась другая рука, не давая отстраниться. Извиваясь всем телом, он понял, что это было просто бесполезно: он и не хотел никуда уходить. Минутная слабость впервые сопровождалась не затапливающей яростью, а мягкой, наполняющей почти всю грудь грустью; он мог лишь сдерживать рвущиеся всхлипы, чувствуя боль напряжённого горла, жмуриться, и чувствовать, как слезы мочат ткань белой накидки. Точно сопли останутся. Надо будет застирать. — Всё хорошо? — И таким до невозможности заботливым голосом, будто это не он сейчас расплакался как маленькое дитя на плече у могущественного заклинателя. — Я убью тебя, если это всего-навсего лишь твоя чёртова доброта, дружеское плечо, — шипел Ваньинь, но теперь ещё больше не хотел отстраняться от чужого тела. Этот неимоверный стыд и неловкость прошибал на сквозь, заставляя дрожать как от недавних воспоминаний. — А ты хочешь, чтобы было недружественное? — Лань Сичэнь улыбался и скользил пальцами от макушки по косичкам к вискам, наощупь ведя линию ярко выраженной челюсти. Лёгкая насмешка и теплота, казалось, должны были ещё больше вывести Цзян Ваньиня из колеи, вспыхнуть на слова, но он ощущал волну облегчения и спокойствия внутри. — Хотелось бы, если это не пустые слова, — бросил он с вызовом, но не подчинился настойчивым пальцам на подбородке, мотнув головой и ещё сильнее прижавшись к влажным одеждам. Легко было быть таким смелым и нахальным, пока слышал чужой смех, пока чувствовал вибрирующую грудь под щекой и ласковые пальцы, пока понимал, что его не оттолкнут. — О, так А-Чэн сомневается в правдивости моих слов? — Напускная серьёзность заставила его поёжится, но рука сильнее сжала его ладонь, посылая слабые импульсы ци по всему телу. Его собственная ярко отозвалась во всём теле, реагируя и заставляя непроизвольно дрожать. — Тогда позволь мне доказать. В оглушающей волне слова звучали глухо и смутно, и Цзян Чэн даже не сразу уловил, когда Лань Хуань отошёл и приподнял его лицо, мягко прикасаясь своими губами к его. Его губы тоже тёплые и покалывали вместе их соприкосновения, а мозг постепенно снимал с себя дымку прошедшей истерики. Но в тоже время тело наполнялось искрящимся теплом и усталостью, а ноги подкосились. И Цзян Чэн не знал, действовало ли на него так вливание чужой ци или близость этого человека. Он покачнулся, и его тут же поймали в объятия. — Таких доказательств достаточно? — Неосознанно облизнув губы, спросил Лань Хуань. На это Цзян Чэн мог лишь кивнуть. Однако в первую близость Цзян Чэн шёл словно в смертельную битву. Тело воина, не привыкшее к ласке или нежности, отточенным движением снимало с себя мешающиеся одежды, оставаясь лишь в исподних рубашке и штанах. Он боязно выдохнул и потёр шею, выдавая полную растерянность и неосведомлённость в этих делах. Неловкость и последующий стыд за шрамированное тело почти заставили вновь накинуть на себя нижнюю рубаху, однако руки перехватили и несильно сжали, обращая внимание полностью на себя. — Ты точно этого хочешь? Мы можем остановиться в любой момент, если тебе не понравится. Мы можем попробовать это в другой раз, — Лань Хуань говорил спокойно и с расстановкой, успокаивая чужое бушующее сердце, однако его взгляд то и дело цеплялся за выглядывающие ключицы и тёмные соски, а полупрозрачная ткань не скрывала мощных изгибов бёдер. — Ну нет, если мы не сделаем этой сейчас, то не сделаем никогда, — проворчал Цзян Чэн и упорно избегал чужого взгляда. Он не знал, что и как делать, куда деть свои руки, как двигаться и повернуть тело. Оно будто одеревенело: мышцы напряглись будто перед боем, а разум в хаосе терял контроль так, что он только спустя пару секунд смог почувствовать свою железную хватку и разжать руки, сделав шаг назад. Ему же не было больно? Но его внезапно притянули к себе, сжимая в объятиях, и от такого привычного жеста тело понемногу расслаблялось. — Всё в порядке, А-Чэн. Ты не сделаешь мне больно. Я в порядке. Пойдём лучше на кровать, — голос Лань Хуаня был тихим и слегка приглушённым, ведь он говорил прямо в чёрную макушку, склонившись чуть вперёд. Таким неразлучным клубком они добрались до кровати. Лань Хуань аккуратно уронил его на кровать, нависая сверху, и заглянул в растерянные и смущённые глаза. — Хочешь быть сверху? Мне совсем не сложно, — Хуань звучал искренне и тихо, заставляя гореть уши Цзян Чэна. Тот тихо фыркнул ему в лицо и закусил губу. — Ты издеваешься? А если я сделаю тебе больно? Кажется, из нас двоих ты более просвещён в этой теме, — под недовольный голос и закатанные в мнимом раздражении глаза не хватало ещё сложенных на груди рук и вздёрнутой в презрении брови. А, и треска Цзыдяня. Однако упомянутое кольцо спокойно лежало на столе в компании колокольчика и ленты, брошенными хозяевами. Но Цзян Чэн не мог сделать ничего из привычных жестов, тихо вздыхая и закрывая глаза, поддаваясь рукам, скользнувшим в разрез исподней рубахи. Он чувствовал горящий взгляд на своём теле, слышал резкий вздох, когда чужие пальцы невесомо заскользили по рубцам и рваным шрамам, и еле подавил в себе желание прикрыться чем-то, крепко сжав простыни под собой. А когда прохладные губы внезапно заменили ласковые пальцы, лаская чувствительную кожу, яркие импульсы разлетелись по всему телу, заставляя его дрожать, и, неожиданно даже для себя, Цзян Чэн всхлипнул, сдерживая стон, зародившийся в горле. Он резко открыл глаза и почти панически (но всё же больше смущённо) посмотрел на Лань Хуаня. За молчаливые пять секунд он еле смог подавить ещё один стон и резко выдохнул, глядя как глаза напротив будто искрятся золотом и смехом. Немым обожанием. Впрочем, Лань Хуань совсем не против сообщить это словами. — Такой прекрасный А-Чэн. Он провёл от плеча по груди до низа живота, заставляя мышцы напрягаться и прокатываться под тонкой кожей. Тело в его руках было жилистым и крепким, он видел всю мощь в этих руках и ногах, как Цзян Чэн мог с лёгкостью надавить на его акупунктурные точки на шее или затылке, где неловко цеплялся руками. Как мог сжать до хруста рёбер ногами или легко пробить грудину; он не делал ничего из этого. Он лишь лежал и извивался, отказываясь смотреть в глаза, ярко реагировал на любую ласку, будь то даже лёгкое прикосновение пальцев, но упорно сдерживал стоны. Лань Хуань был в восторге от сокровища в своих руках. Почувствовав прилив смелости и небывалой нежности, грозящей выйти из-под контроля, Ваньинь поскрёб пальцами по макушке, сильнее путаясь в волосах, и притянул любимое лицо к себе, покрывая его поцелуями, но избегая губ. Поцеловал в лоб в то место, где обычно сидит неприкосновенная лента и которую он снял сегодня вечером собственными руками, спустился легкими поцелуями к скуле и неожиданно лизнул красное ушко. Сверху Лань Сичэнь содрогнулся и горячо выдохнул ему в лицо. — О, так я, оказывается, нашёл слабое место господина Лань, — Цзян Чэн настолько был потрясён открытием, что язвительная колкость легко слетела с его губ. Лань Сичэнь усмехнулся ему и впился в его губы кусачим поцелуем, с нажимом проведя руками по бёдрам. Цзян Чэн промычал в поцелуй и вскинул бёдра в поисках больших прикосновений. — О, я, оказывается, тоже неплохой искатель, — ухмыльнулся Сичэнь, едва оторвавшись от сладких губ. Цзян Чэн вздрогнул и выгнулся под ласковым взглядом и нежными руками, скользнувшими к внутренней части бедра. Он и не понимал, что его бёдра настолько чувствительны к чужим прикосновениям. Последний акт любви давно стёрся из памяти за ненадобностью, а Цзян Ваньинь и не видел нужды запоминать то нелепое представление, которое пыталась устроить для него одна из девиц весеннего дома. Он привык по старинушке или с мечом и кнутом в руках выплёскивать излишки ци, не видя надобности в партнёре. Как-то же обходился раньше? Да и не до того было. И сейчас, в общем-то, не видел ничего интересного в парном совершенствовании: обменяться с ци другого человека можно и при самом минимальном контакте, держась за руки или обнимаясь, а все те истории и записи «знатоков» он воспринимал с должным сомнением. Но сейчас, с единственной висящей тканью на плечах, совершенно открытый и уязвимый перед человеком, которому готов отдать каждую часть себя, он чувствовал бушующую кровь по венам, учащённое сердцебиение и дыхание, скачущую ци, неподвластную контролю, он не мог поверить, что всё это лишь эффект парного совершенствования. Цзян Чэн даже с некоторым стыдом, проросшим глубоко в груди, осознавал, что ни мужчины, ни даже женщины не привлекали его. Красоту, оценимую глазом, он чувствовал и даже иногда проявлял интерес чужим стараниям, понимая, что сам никогда бы не смог так. Его не привлекал никто, лишь пара человек за всю его жизнь заинтересовали, дали сложную загадку с не менее интересной истиной внутри, и Лань Сичэнь был вторым. Он чувствовал его боль, понимал, как и то, насколько они разные и непохожие. Полные противоположности. Но в этом была своя прелесть. Например, как сейчас старший Лань бесстыдно улыбался, склоняясь к его груди и обдавая тёмные соски горячим дыханием, а Цзян Чэн мог только краснеть и сильнее оттягивать чужие волосы. Обведя ухо, он зажал покрасневшую мочку между пальцев и потёр, наслаждаясь тонким стоном, а после вскрикнул, чувствуя острые зубы и наливающийся краснотой след рядом с соском. — Хуань-гэ! — Да, моя любовь? — Слишком довольно спросил Лань Сичэнь, за что и был удостоен укусом где-то возле подбородка. Цзян Чэн не знал, что делать, куда деть руки и ноги, чтобы отдать хоть каплю того, чего дарил ему Сичэнь, но его неловкие попытки остановили тёплым покалывающим прикосновением возле ключиц. Он со стоном выдохнул, сжимая одной рукой чужое плечо, и поддался вперёд к чужой руке. Он с удивлением обнаружил тонкий ручеёк чужой ци, вливаемой к нему через прикосновение, и подал ответный прилив энергии. Ладно, это было намного приятнее даже простых объятий во время передачи энергии. Цзян Чэн даже задержал дыхание и слегка прикрыл глаза, концентрируясь на этом действии, однако Лань Сичэнь двинул бёдрами и потёрся своим о его почти болезненно стоящий член, и Ваньинь не смог сдержать прерывистого стона, с трудом прерывая контакт. — А-Чэн, перестань осторожничать. Я тебе не слабая особа, за которую нужно опасаться. — Лань Хуань нахмурился, увидев напряжение в чужом теле и контроль. — Мне лекари говорили, что у меня слишком резкая и мощная энергия, что я могу навредить своему партнёру по совершенствованию. А я точно не хочу калечить тебя, Хуань-гэ, — серьёзно ответил Цзян Чэн, сцеловывая неестественную морщинку с чужого лица. — Ты мне точно никогда не навредишь, А-Чэн, под твоими руками я всегда буду в порядке. Всё в порядке, правда. Лань Хуань целовал его до онемения губ, посылая приятные импульсы, и резко увеличил поток энергии, буквально срывая весь тщательно выстроенный контроль. Цзян Чэн не удержался, прикусил чужую шею, но всю боль смыла волна ци и наслаждения. Лань Хуань содрогнулся, простонал над самым ухом, вызывая мурашки, и задвигал бёдрами туда-сюда, в попытке продлить удовольствие. Цзян Чэн выпутал руку из чужих волос, чувствуя себя немного неловко, но, пытаясь придать себе уверенности, резко скользнул пальцами к разгорячённым членам, сразу пачкаясь в своей и чужой смазке. Лань Хуань отозвался глубоким стоном на смелое прикосновение, и он решил тоже не сдерживаться. Казалось, всё его тело, где он соприкасается с чужой кожей, прошито ниточками удовольствия, энергия внутри него сходит с ума, с шумом гоняя по меридианам, а перед глазами сверкали то белые, то чёрные блики. Хуань отзывался на все прикосновения, как и Цзян Чэн, шарил губами и руками, но не спускался вниз, предоставляя Цзян Чэн возможность самому всё закончить. Ошеломительное ощущение длилось ещё несколько минут, за который Сичэнь успел соскользнуть в бок и зарыться носом в чужие волосы. Хотелось остаться в этом моменте: в объятиях с любимым человеком, с приятной истомой в теле, при которой совсем не хочется двигаться и даже поднять руку, хотя холодивший сквознячок кожу уже начал неприятно стягивать сперму на животе. Ему слишком мало было этих ощущений. Тело, познавшее высшее удовольствие и ласку, просило ещё. Повернувшись к Сичэню, он невесомо поцеловал его в макушку и скользнул пальцами по груди, изучая все чужие неровности пальцами. Снизу послышался смех, а его грудь щекотало горячее дыхание. — О, так мой А-Чэн так ненасытен. Недавно только стеснялся мне в глаза посмотреть, а тут так смело ласкает. Лань Сичэнь в ответ скользит пальцами, надавливая, и крепко сжимает кожу на бедре, до красных отметин. — Ох, господин Цзян, кажется, у вас проблема, — со смехом резюмировал Хуань. — Тогда господину Лань придётся взять ответственность за эту проблему, ведь он, очевидно, причастен к её появлению. — Цзян Чэн попытался фыркнуть, но подавился стоном, когда чужая рука легла на вновь вставший член. — О-о, этот Лань обязательно возьмёт на себя всё, что ему прилагается, — слишком серьёзно пообещал Лань Сичэнь, но Цзян Чэн не думал отвечать, поджимая на ногах пальцы от колющего удовольствия.

*+: ｡.｡ -: ✧ :- ｡.｡: +*

Глава ордена Юньмэн Цзян резкий человек. Вспыльчив от природы, бескомпромиссен, на всё имеет своё неповторимое мнение и непомерно высокомерен. Взгляд из-под густых бровей пробирает насквозь, когда хоть кто-то смеет заглянуть в штормовые глаза или сотворить глупость в его присутствии. Его походка тверда, как и рука, лежащая на рукоятке меча, пока другую опоясывают фиолетовые молнии, будто пришедшие из легенд. Его стан красиво обрамлён поясом, в складках чан мелькает серебряный колокольчик, а походка неизменно легка и тверда одновременно. Никто не спешит с ним спорить, всегда вслушиваются в советы не только из-за печально известного характера. Хотя только умельцы могут разобрать некую озабоченность за грозным тоном и взлётом хмурых бровей. Остальные же просто извлекают выгоду пока могут, внимая каждому резкому слову. Лань Хуань видит его совершенно другим. Таким же резким и вспыльчивым, но другим. Ему не нужно всматриваться в чужое лицо в поисках оттенка беспокойства, ему не нужно боятся посмотреть в серые глаза, лишь любуясь фиолетовыми искрами на дне глаз, он с радостью ведёт своей рукой по напряжённым предплечьям, огорчаясь лишь холоду наручей, и переплетает свою руку с чужой прямо там, где вспыхивают молнии, но уже не от злости. Лишь у него есть возможностью стянуть тугой пучок, оставив ленту в одеждах, отложить чужой меч в сторону, провести пальцами по неровному металлу на поясе, осязанием и памятью вспоминая наизусть выученный рисунок. Оставить поцелуй на хмурой складке, на горящих скулах, легким движением снять пао и полюбоваться чужой загорелой кожей в тенях свечей. Движения в ответ неуверенные, неловкие, будто за прошедший день Цзян Ваньинь совсем позабыл тепло чужого тела. Он резко обхватывает чужую щёку и чуть сжимает, заламывая брови в поисках одобрения. Он совсем не уверен, правильно ли всё делает, будто за шестнадцать часов Лань Хуань успевает измениться, поменяться сотню раз и счесть чужие прикосновения глубоким оскорблением. Но Хуань не отодвигается под грубыми пальцами, льнёт ближе, будто ничего приятнее нет. Кладёт руки на поясницу и вжимает в себя, дыша горячим воздухом прямо в губы. Это даёт Цзян Чэну осознание, что его не оттолкнут. Как будто Хуань может. Но он вслух ничего не говорит, боится спугнуть чужую искренность. Тогда, набравшись смелости, Цзян Чэн скользит рукой к ушку, лаская его, и движется к чужой копне волос, пропуская чернильные пряди через пальцы. Если бы мог, Лань Хуань замурчал от незамысловатой ласки, а так лишь одобрительно мычит и целует в макушку. Сам он уже давно готов ко сну, лишь ждал одного трудоголика. Первый поцелуй за вечер выходит смазанный: они одновременно тянутся к друг другу, сталкиваются зубами, и Цзян Чэн шипит ему в губы какое-то ругательство, заставляя Хуаня коротко хихикнуть. Идеально у них никогда не получится, они и не пытались. Нетерпение довольно быстро накрывает их: им становится слишком мало всех прикосновений, нательное бельё теперь кажется преградой, преодолимой, но совершенно возмутительной, хотя одежда тут явно не причём. Хочется кожа к коже, близко-близко, чтобы дыхание сбивалось только от одних объятий. Цзян Чэн впивается в чужой бок пальцами цепко, будто боясь отпустить, тянет к кровати, и Лань Хуань послушно идёт за ним. Ноги неловко запинаются о край, и Цзян Чэн падает вниз на циновку, однако крепкие руки не дают ему стукнуться головой о поверхность. Лань Хуань налегает сверху и просто жмётся, высказывая свою тоску через прикосновения. Цзян Чэн тоже льнёт ближе, обхватывая торс руками, но аккуратно, боясь слишком сильно сжать. Когда-нибудь он сможет без парадоксального страха всё разрушить смело сжимать тело в своих объятиях, обволакивать полностью, будто только это может поддерживать Хуаню жизнь, а пока сам Лань обнимает его крепко-крепко, трётся щекой о его щёку и доверительно заглядывает в чужие глаза, словно большой кот.