Нескончаемая борьба

      За окном горько рыдала осень, вынуждая небо выворачиваться наизнанку и обрушивать проливной дождь на пустые с утра улицы Парижа. Настроение Марин полностью соответствовало погоде за окном, и её желания ехать в штаб-квартиру партии или на заседание Национальной Ассамблеи, встречаться с избирателями или хотя бы поработать дома постепенно гасли одно за другим, словно перегоревшие лампочки.       Все её мысли были сосредоточены на уголовном деле о растратах средств Европарламента, которое завела на неё прокуратура Парижа и которое хотела передать в суд. И если суд примет дело к рассмотрению, Марин могло грозить до десяти лет лишения свободы и запрет на занимание государственной должности на несколько лет.       Марин не боялась трудностей, ей просто было не положено. Она всегда должна была держать спину ровно и не сгибаться под натиском проблем и тяжестью собственных переживаний. Но какой бы сильной и бесстрашной она ни хотела казаться, сейчас ей было не по себе.       Её всегда настораживала неизвестность — непредсказуемая, не поддающаяся анализу и планированию. Это как ступать по шаткому подвесному мосту, на котором не хватает половины досок. И сейчас дни ожидания до какого-то конкретного решения казались Марин зацикленной киноплёнкой. Она очень устала — до отвращения, до зубного скрежета сильно.       Она равнодушно взглянула в давно остывшую чашку, что стояла на столе среди вороха бумаг. В ней — чёрная дыра, как и у Марин в душе, но пахнувшая кофейными зёрнами.       Идти за новой порцией не было желания, а вот курить — просто запредельное. Лежащая на столе пачка сигарет была соблазнительно приоткрыта, демонстрируя своё содержимое. Марин потянулась за ней и уронила чашку, разбивая фарфор и тишину на мелкие осколки. Порезавшись в нескольких местах при попытке их собрать, она прошипела себе под нос что-то нецензурное, а из ранок лениво засочилась кровь. Этот день явно не задался!       Встревоженный Жордан, пришедший в гостиную на шум, сел рядом и взял её руку в свою, бережно целуя каждую ранку. Марин выглядела такой хрупкой и измотанной, что у него сжалось сердце. Он редко видел её такой, а другие — вообще никогда.       — Если бы поцелуями можно было лечить, ты стал бы лучшим врачом, — произнесла она блёклым голосом и подняла на него измученные — практически больные — глаза.       — Не стал бы, ведь никого, кроме тебя, я никогда бы не поцеловал. — Жордан коснулся пальцами её бледной щеки, скользнул по напряжённо-сжатым губам, очерчивая их контур и словно рисуя на них улыбку.       От неё пахло свежей мятой, листочки которой она рвала в саду и растирала между пальцами, не пойми какой по счёту чашкой кофе, сигаретами и тотальной — почти хронической — усталостью.       Жордан собрал разлетевшиеся по полу осколки и перед тем, как уйти на кухню готовить завтрак, взглянул на стол, на котором в хаотичном беспорядке лежали исписанные Марин листы — её речь для защиты в суде, её показания, ответы на все интересующие прокуратуру вопросы и доказательства своей невиновности. Изящный, аккуратный почерк — идеальный, как и написавшая всё это женщина. Жордан погладил подушечками пальцев буквы, стараясь ощутить тепло чужой руки.       Многие пытались пробить брешь в её броне, но были бессильны перед её железной выдержкой и непомерными для женщины-политика амбициями. Жордан знал, что у Марин стальной характер, и вся она с виду была словно выкована из самого прочного металла. Так казалось всем вокруг, но только не Жордану. Он улавливал любые перемены в ней на недоступной никому, кроме него, частоте. И сейчас он очень переживал за Марин и за её душевное состояние.       Он вернулся с подносом, когда Марин уже почти коснулась желанной пачки сигарет, но его тёплая ладонь накрыла её пальцы в протестующе-запрещающем жесте. Марин раздражённо фыркнула, но возражать не стала.       — Тебе нужно поесть, — настоятельно рекомендовал он.       — Нет, — коротко, словно уже была на допросе, и максимально сухо ответила Марин.       Жордан знал, что по упрямству она переиграет кого угодно, но всё равно поставил перед ней поднос. В прозрачной чашке золотился цветочный чай, а на тарелке лежали только что выпеченные круассаны.       — Мы столько лет знакомы, но ты никогда не готовил мне ничего итальянского... — задумчиво протянула она. — Почему?       — Не хотел оскорбить твои патриотические чувства, — по-доброму усмехнулся Жордан.       — Приготовь, пожалуйста, спагетти Аматричана, — попросила Марин. — А то может быть поздно... — добавила она так тихо, что Жордану пришлось наклониться, чтобы расслышать её слова.       И он вздрогнул от того, что в этой её короткой фразе концентрация отчаяния превысила все допустимые пределы.       — Всё будет хорошо, Марин, — незыблемо-твёрдо и уверенно произнёс Жордан. — Вместе мы обязательно со всем справимся.       — Будет, — уверенно согласилась она, но на эту уверенность ушли все её силы.       — Я верю в тебя, Марин! Я буду в тебя верить, даже если перестану верить в себя. — Он сжал в своей ладони её прохладную руку, обволакивая ту теплом.       Она прикрыла глаза и вздохнула полной грудью, а потом почувствовала губы Жордана на щеке и поднимающуюся изнутри волну тепла. Она одарила его усталой, но такой искренней в своём столь редком проявлении улыбкой, позволяя череде поцелуев скользить всё ниже и ниже.       Марин всегда до тошноты раздражало, когда люди говорили «Всё будет хорошо», но не давали точной инструкции, что и когда именно. А ей хотелось рассмеяться — хрипло и надрывно — от этого их «хорошо». Но из уст Жордана эта фраза не звучала инородно. Марин знала, что Жордан приложит все усилия, чтобы стало действительно лучше, чем сейчас.