Нескончаемая борьба

      — Вас можно поздравить, месье президент? — вальяжно откинувшись на спинку кресла, поинтересовалась Марин, приняв звонок, и не обременяя себя словами приветствия. В последнее время он звонил ей слишком часто, и у неё начало складываться впечатление, что они были на связи двадцать четыре часа в сутки.       — А вас — поблагодарить, мадам Ле Пен. — Марин действительно услышала — кажется, она сошла с ума — в голосе Эммануэля благодарственные нотки.       Партия Марин не стала поддерживать вынесенный «левыми» вотум недоверия президенту, отказавшись принимать участие в голосовании и, тем самым, спасши его от импичмента, что уже в опасной близости кружил вокруг него, как ворон над падалью.       — Почему вы так поступили? — поинтересовался Эммануэль и с внимательностью, граничащей с настороженностью, ждал ответа.       — Если моя партия и поддержит какой-то вотум, то лишь вынесенный лично мной. — Марин снисходительно скривила уголок рта.       — Значит, мне можно не расслабляться. — Вместо злости у него вышла лишь усталая обречённость. — Знаете, иногда мне кажется, что вы готовы выпить всю мою кровь.       Он всегда чувствовал на себе её предупреждающе-внимательный взгляд — как острое лезвие ножа у горла. Эта женщина филигранно умела выводить его из состояния равновесия.       — И умереть от наличия в ней яда? Нет уж, увольте, — продолжив пинг-понг колкостями, рассмеялась Марин.       — На самом деле я позвонил, чтобы пожелать вам удачи на судебных слушаньях, — с осторожностью сапёра, шагающего по минному полю, проговорил Эммануэль.       — Какое лицемерие... — фыркнула Марин, отчётливо расслышав, как Эммануэль нервно сглотнул, стараясь сохранить невозмутимость. — В начале пытаетесь окунуть в грязь, а потом стараетесь доказать, что она лечебная?       Поутихшее раздражение в адрес президента вновь подкатило к горлу жёлчью. Она всегда считала, что он с упоением садиста наслаждался её неудачами и страданиями, смакуя их, как самое изысканное вино.       — Мадам Ле Пен, я не... — попытался возразить Эммануэль, пытаясь сохранить с трудом достигнутое перемирие. Ведь открытый конфликт с Марин не сулил ему ничего хорошего. Он играл с огнём, добровольно засовывал голову в клыкастую пасть — щекотал нёбо, касался языка.       Но Марин отключила телефон, не желая слушать его жалкие оправдания.       Она досадливо поморщилась, сетуя на то, что вообще отвечала на звонки человека, виновного в большей половине её проблем, и закурила.       Выкованная за долгие годы броня в последнее время стала покрываться глубокими трещинами, и Марин судорожно пыталась удержать её от полного разрушения хотя бы сигаретным дымом. Она прекрасно осознавала, что грозившие ей дисквалификация и штраф — не говоря уже о реальном тюремном заключении — могут поставить крест не только на её политической карьере, но и на существовании партии в целом.       Но сдаваться, опуская свинцовую голову на руки и прожигая недопитый кофе истощённым взглядом, было не в стиле этой женщины. Она — Марин Ле Пен, значит, будет бороться до конца!