Between the lines

Вечер. Они сидят не в обнимку даже, в чём-то среднем между морским узлом и клубком новорождённых котят. Перечитывают все теории и заговоры по поводу их отношений и тихо смеются. Джисон то и дело тыкается в плечо Минхо, подскакивает, что-то верещит и всё не может успокоиться из-за новой будоражащей догадки фанатов. Минхо то откидывается на спинку дивана, то, наоборот, сгибается, чуть не сваливаясь при этом на пол. В конце концов он просто ложится на Джисона сверху, пока тот перебирает пряди на подставленной к его носу макушке. – А давай покрасим тебя в розовый. Минхо, до этого тыкающий в экран телефона с новым компроматом на них, вдруг застывает, смотрит на источник гениальной идеи задрав голову, как бы проверяя: шутит или нет. – Если кто из нас и будет краситься в розовый, то ты. Хотя голубой мне больше нравится. – Ты просто не понимаешь всей прелести себя с розовыми волосами. – Аналогично: ты просто не понимаешь всей крутости себя в голубом. – Я поговорю со стилистом по этому поводу, но тогда ты... Его прерывает стук в дверь. Минхо роняет телефон, пока Джисон уже кубарем скатился с дивана и бежит открывать дверь. – Вы чего закрылись, душно же... – ворчит Хёнджин, быстро ретируясь к себе в комнату и тут же захлопывая дверь. – Какой-то он хмурый, – замечает Минхо, наконец-то забравшись на диван после поисков упавшего мобильника. – Ликс задерживается в Италии. Обещал прилететь сегодня вечером, но рейс задержали до пяти утра. – Джисон усаживается рядом с Минхо, но тут же подскакивает в негодующем порыве: – Нет, ну это никуда не годится: проблемы у этого, – он обвиняюще тыкает в сторону двери, за которой скрылся Хёнджин, – а страдаем мы! Ходит тут весь в трауре, не человек, а... – договорить он не успевает и, не смотря на ворчание, идёт к холодильнику, копошится в нём, вытаскивает какой-то контейнер, суёт его в микроволновку. После двух писклявых сигналов Джисон подхватывает коробку с подношением и, демонстративно топая, – Минхо всегда поражался: как при своей во истину детской комплектации он умудряется издавать такие громкие звуки? – направляется в комнату, где ничего не подозревающий Хёнджин ни сном ни духом не чует, какая расправа его поджидает через три, два, оди... – Хэй! Если бы дверь была чуть более картонной, Минхо уверен, Джисон бы открыл её с ноги. – Тук-тук, блин! – не столько слышен, сколько чувствуется праведный гнев Джисона. – Если продолжишь ходить с изюмом вместо лица, я тебе эти брауни не погрею и заботливо поднесу, а запихну в задницу! – Джинни, что случилось? – из спущенных на шею наушников Хёнджина доносится взволнованный голос. – Кто там? – Фельбок! Ёнликс, ты меня слышишь? – Джисон плюхается на кровать, где с ноутбуком на коленях устроился не сказать что не понимающий, но явно не сильно довольный ситуацией Хёнджин. Специально зовёт Феликса по-хёнджиновски, как будто подбирает код к коммуникативному замочку в голове Фельбока. – Ёнбоки, он меня уже достал! У него с самого утра вместо лица скисшее молоко, ну как мне... Ну что мне... Ну Феликс! – Джисон корчит страдальческую мину, на что из всё ещё не надетых наушников доносится смех. «Так умеет смеяться только Феликс, – думается Минхо. – У него и правда волшебный смех». Он вспоминает один из их вечеров, когда Джисон уже видит десятый хмельной сон, он сам ещё недостаточно пьян, чтобы вырубиться, а Хёнджину нужно хоть на кого-то вылить своё давно протекающее ведро нескончаемой нежности к Феликсу.

***

«Знаешь, это так по-идиотски, но когда он смеётся над ним будто радуга расцветает,» – то ли жаловался, то ли восхищался тогда Хёнджин – сейчас уже не разберёшь. «Эй, радуга-дуга, ты попутала берега... – напевает Минхо, скосив на страдальца хитрый прищур. – Может, ты всё-таки не аромантик? Я приму, ты только скажи». Хёнджин слабо пихает его кулаком и со стоном запрокидывает голову к потолку. Давно пора спать, но мысли штурмом захватывают крепость его сознания, и он не то, что заснуть, думать уже не может. Всё смешалось в кучу, поплыло и закачалось. С каких пор они дрейфуют посреди бушующего шторма, вот же только в комнате сидели?.. – ...джин. Отлично, теперь ему ещё и голос Феликса мерещится. Просто класс. – Хёнджин. Хёнджин, приём! Джинни, ты меня слышишь? Сколько пальцев? Невразумительное бурчание Феликс интерпретирует как-то по своему. Может быть, Хёджин незаметно для самого себя перешёл на солнечный? Типичный для него манёвр, вообще-то. Типичный для всех, кто хоть раз общался с Феликсом. – Да-да, это я. Потерпи немножко, хорошо? Только не вырубайся снова, пожалуйста, я тебя наверх не затащу! – взволнованное лицо Феликса – единственное, что устойчиво держится перед Хёнджином, остальное кружится вокруг него, будто планеты вокруг солнца. И что он там сказал про «не затащу»? Так ему Хёнджин и поверил. – Солнце... – Чего? – Ты солнце, говорю. Сол-ныш-ко. Феликс, кажется, улыбается и что-то отвечает ему, но Хёнджин не слышит, только видит: солнечный ореол вокруг головы напротив. Будто ангел, милосердно снизошедший к просто смертному, ангел принёсший благую весть: ты будешь счастлив. Теперь он с тобой и ты будешь счастлив.

***

Минхо до сих пор помнит, как извинялся перед ним Феликс, как Хёнджин стоял рядом то краснея, то бледнея, и пытался вставить хоть слово в гладкую, Минхо догадывается, заранее подготовленную речь. Ни дать ни взять выкуп невесты. В какой-то момент ему наскучивают все эти «я обещаю» и «мы будем осторожны», так что он просто машет рукой и говорит: – Если что, я вас не знаю. Феликс быстро кивает и, что-то нашёптывая всё ещё ничего непонимающему Хёнджину, выбегает из комнаты. Им тоже предстоит серьёзный разговор. Чем бы там Минхо их не настрощал, все трое понимают, что он, если надо будет, защитит младших, вставит, где надо, и пять копеек, и рубль, а где не надо, лишь наигранно-презрительно фыркнет: «Меньше надо всякую чушь смотреть, вот и не будет казаться», да так зыркнет, что даже у самого прилипчивого недотёпы, позволившего себе такую дерзость, язык не повернётся хотя бы попрощаться как следует. Но ни с какими «зырками» нельзя сравнить ту всепоглощающую ярость, которую источает Минхо, если дело касается Джисона.

***

Несколько лет назад – Джисон всегда вспоминает этот случай с нервным смешком – они, никто так и не понял как и почему, оказались в клубе. Заглушающая мысли музыка, бьющий по глазам свет и много людей. Извивающихся, мерцающих, поющих и кричащих. Словно змей выпустили в бассейн с подсветкой. Минхо оглядывается в непонимании: в какой момент его мозг решил, что нет для поиска айс-американо лучшего места, чем филиал ада? По-другому это место описать у него просто не получается, не цензурными словами уж точно. – Нет, это точно вы, я уверена! – голова, как поплавок, дёргается в обратную сторону. Одна из змей приклеилась к Джисону и что-то шипит с отвратительно честным выражением лица. – Да говорю же вам, вы меня с кем-то перепутали, – паникующие нотки в голосе Джисона Минхо слышит сразу. Трудно не услышать звон, когда по напяленной на голову кастрюле со всего размаху колотят гирей. Потом Джисон будет его уверять, что Минхо прямо-таки телепортировался между ним и всё сильнее прилипающей... Гадюкой, кажется. Если честно, плевать. Хоть анакондой, хоть тарантулом, хоть нильским, мать его, крокодилом. – Прошу прощения, – голос звенит, движения резкие, рваные. Кивок в сторону выхода как лезвием по коже. – Хэй, так ты из этих? Сразу бы сказал! Бежать. Схватить в охапку, как украденное, нет, спасаемое сокровище, и бежать-бежать-бежать, на улицу, на свежий воздух, пока где-то в горле зубочистками колется напоминание: «Вы артисты. Вы не должны терять самообладание ни на сцене, ни в повседневной жизни. Никогда на публике». Сбоку раздаётся шипение. Ноги взбивают асфальт, голова снова мотается туда-сюда болванчиком. Целый, запыхавшийся, всклокоченный, рядом. Рядом и вроде бы в безопасности. Тупая, дырявая, деревянная голова – додумалась же завести в такой гадюшник. Быстро оглядеть: испуганные глаза, взъерошенные волосы, помятая джинсовка. Минхо ведёт рукой по тёплой макушке, приглаживает торчащие прядки. – Прости, не надо было туда заходить. Какого она вообще к нам пристала? – Она меня узнала... – глаза стеклянеют, теряя фокус, но уже через секунду в голос просачивается вполне осознанное раздражение: – Того и гляди кто-нибудь твитнёт какую-нибудь хрень! Оглянуться не успеешь – пристукнут тут же, – взгляд мечется где-то под ногами и по ногам. Осознание приходит только сейчас и от тупости ситуации хочется выть. – Лучше бы на дом доставку заказали, – Минхо опускается на бардюр. Холодный, после жара помещения самое оно. Молчание перетекает в тяжёлую давящаю тишину. Рядом плюхается теплота. – Лино-хён. Вздрог.

***

– Лино-хён? Ты чего? Джисон заглядывает в опущенное лицо Минхо, по-звериному наклоняет набок голову, вглядывается в темноту, растекающуюся в глазах напротив. – Что случилось? Тебе плохо? – Нет, просто вспомнил кое-что, – тревожность никуда не уходит, но теперь есть кое-что поважнее, теперь Джисон знает, что нужно делать. Шаг первый: подойти сзади, обхватить напряжённые плечи. Шаг второй: дыханием обжечь кожу на шее. Там, где у животных загривок, а у Минхо неприкасаемая зона. Неприкасаемая для посторонних. Шаг третий: дурашливо прижаться губами, разбивая внутреннее спокойствие и душевное равновесие, разбивая картинку перед глазами, разбавляя её звёздами, искрами даже. Шаг четвёр... – Иди сюда, – тихое, на грани слышимости. То, чего Джисон добивался своим маленьким обрядом. Шаг пятый: закутаться в родные объятия, как в самый тёплый на свете плед, ткнуться носом во впадинку над ключицей, слушая нарастающее сопение, почти мурчание, сверху. Шаг... – О, кажется я не вовремя, – приглушённо-хихикающее из-за уже снова закрытой двери. Шаг шестой: просто быть рядом. Просто быть рядом – и всё будет хорошо.