Between the lines

Хёнджин стоит с лицом полным достоинства. Досады. «Идиоты...» – думает. «Совсем стыд потеряли!» – думает тоже. Идиоты, а точнее один конкретный, лыбится во все тридцать два и смеётся. Ему, видите ли, весело. Он, видите ли, счастлив. Кто-то сзади дёргает за плечо, призывая обернуться. Джисон с тревогой заглядывает в лицо друга: в глазах какао в осенний продуваемый и беспокойство. Спрашивает, будто глупый, будто сам не понимает: – Ты нормально? Ох уж эти исключительно беличьи формулировки! Хёнджин фыркает смехом: подтекст безнадежно очевидно бросается в глаза; как на рельсы, по которым через секунду будет размазан. «Нет, – опять думает. В последнее время у него это не очень хорошо получается; вообще не получается, если быть откровенным, – я не нормально. Ненормальный. Съехавший с катушек на те самые рельсы. Дурак.» Шум зала выдёргивает в реальность, при этом вонючей тряпкой пихая под нос счастливые лица обезумевших фанатов. Где-то там по сцене носится солнце, разгоняет тучи, наплывшие вместе с дурным настроением. Солнце минуту назад блистало прессом, а теперь что-то весело щебечет на своем, солнечном. Джисон долго смотрит на Хёнджина, вглядываясь в лицо, в то, что скрыто под ним. Кажется, ещё немного и всё из него выглядит. Кивает, дескать, ладно, понял, цвет аварии оранжевый, с оттенком красноты. Тянет за рукав, улыбается в гудящую бездну по сторонам. Вдруг мир резко меняет траекторию существования, пол стремительно приближается, но крепкие руки ловят и ставят обратно, сопроводив, для контрольной проверки устойчивости, мощными хлопками меж лопаток. Звуки хлопков можно разложить на слова и даже слоги: ты-на-сце-не. Ты-про-ай-дол. Он-то-же. Хёнджин хорошенько встряхивается, или его что-то встряхивает. Что-то внутри. До этого этим чем-то управляла ревность, теперь пульт перехватило желание. Вытанцевовать, выкричать из себя всё. Показать шумящей и гудящей по бокам, что не тряпка. Ту самую подсунутую вонючую стряхнуть. Чтоб эти идиоты не то что улыбаться не смогли, говорить. Вообще что-либо со своим лицом сделать. Солнце светит всем одинаково, и это закон. Что ж, в таком случае Феликс не солнце. Вообще нет. Солнце в первую очередь звезда, а Феликс намного ярче звезды Солнца. Он недосягаемая, обжигающая холодом, никем не исследованная, никем неназванная. До обиды ослепительная, но любуются ей все. Солнце светит всем и для всех, и это закон. Звёзды светят самим себе и для себя, и это закон тоже. И никто не говорил, что их нельзя прятать от любопытных глаз.