Дрянь

Тюремные камеры, даже довольно комфортабельные, мало отличаются друг от друга. Это то, что Николай успевает понять за неделю, которую проводит, присутствуя на допросах. И эта — ничем не примечательна. Ничем не выделяется, кроме того, что на постели сидит, подобрав под себя ноги, неподвижный арестант, к которому Николай стремился попасть все это время. — Долго, — объявляют ему. Резкий остроносый профиль остаётся почти неподвижным, но потом озаряется злой усмешкой. — Ты ко мне не торопился. Я-то обманывал себя надеждой, что будешь допрашивать первым. Николай представлял эту встречу не так. Много раз проигрывал в голове, какими словами сможет обвинить. И может быть — только может быть! — на каких условиях предложит прощение. Только в его прощении тут явно никто не нуждается. — У меня образовалось немало дел... Более важных, чем ты. Не в последнюю очередь, благодаря твоим дружкам, — неловко складывает он слова в не заготовленную заранее речь. — Жаль, — Паша оборачивается к нему, равнодушно демонстрируя рассеченную бровь и кровь, запекшуюся в уголке рта. — Объяснись, — смотреть на него тревожно и больно. Неожиданно больно, хотя казалось уже, что смирился, выплакал разочарование от предательства в холодную подушку, долго и беззвучно. — Жаль, что тебя до сих пор занимают какие-то дела, — поясняет свою мысль Паша, отворачивается и откидывает голову, упираясь затылком в стену. — Мой просчет. — Твой, — судорожно вдохнув словно спрессованный в комок воздух, соглашается Николай. На его предплечье предупреждающе ложится рука офицера сопровождения. Преступник опасен, не стоит приближаться. Николай отталкивает ее, даже не вдумываясь. — Мог бы убить сам, не поручать отряду своих мальчишек. Почему? Столько было возможностей, Павел? Попросить принести для тебя заточку? — Николай останавливается, запнувшись ногой о чужую лодыжку — очень близко. Колено Паши почти касается его бедра, и если бы один из них правда хотел и имел оружие... — А ты попроси, — легко соглашается Паша. — Попроси, тебе точно не откажут. А то меня тут никто и слушать не хочет, даже когда я предлагаю... Фразу он не заканчивает, многозначительно касаясь кончиком языка уголка рта. Словно пытается зализать ноющую и кровящую ссадину. — У них приказ к тебе не приближаться, — слабо возражает Николай. Он представляет. В красках, в деталях представляет, каким может быть Паша и на что он пойдет. Хриплый смех прерывает эти фантазии — то ли возбуждающие, то ли совершенно тошнотворные. — А мне показалось, что было слишком близко. Иронично вздёрнув брови в ответ на его вопросительный взгляд, Паша расстёгивает рубашку, всего одну пуговицу, ворот и так уже распахнут. Под грязной, покрытой пятнами тканью на рёбрах красуется кровоподтёк. — Не знал, что такое тебе тоже нравится. Мы как-то никогда не пробовали... Просто не успели, да? Пашина злобная усмешка уже не выводит из себя, потому что дальше и некуда — перед глазами и так намертво запечатлелась обнаженная грудь: такая знакомо безупречно-гладкая загорелая кожа и синяки. — Я... — Начинает Николай. Оправдываться так легко, так привычно. У них обычно всё так и происходило: налетающий на него недовольный Паша, требующий оправданий. — Достаточно. Здесь — всё. Я хочу переговорить с дознавателем. Стальная дверь захлопывается у него за спиной, бедро словно продолжает жечь прикосновением, а в голове звучит насмешливое «Николя! Нико...». Наверное, в последний раз.

***

— Кто? — произносит он таким голосом, что самому становится неуютно. Пугающим. Словно сейчас мог бы совершить что угодно, если вдруг подтвердятся худшие его подозрения. Вопрос бесполезный и глупый. Здесь не бывает так, чтобы один из охранников был не в курсе того, чем занят другой. Значит, ответ — все трое. — Что вы делали? Три невидящих перепуганных взгляда устремлены мимо него в стену. — Отвечать! — голос не срывается, иначе вышло бы совсем некрасиво. — Он сопротивлялся во время ареста, — с содроганием отвечает ему старший из тюремщиков. — Дальше, — Николай останавливается перед ним, пристально глядя в лицо, наконец найдя точку приложения своей злости. — Это... И ничего. Приложили пару раз и закинули в камеру. Светло-карие глаза смотрят на него с неподдельным страхом и непониманием. Нет, такое даже в голову этой троице не приходило. Больше слушай Пестеля, он всегда замечательно умел давить на больные места. — Выметайтесь. Все трое разжалованы. У своего командира завтра узнаете, куда вас... Попытку умоляюще ухватить Николая за рукав умело пресекает один из охранников. Никакой жалости. Теперь ни для кого.

***

У Миши Бестужева спутанные русые кудри и прямой взгляд без единого оттенка страха. — Я хотел бы признаться во всем, — торопливо, но твердо произносит он, как только Николай появляется в дверях, не выждав даже, чтобы задали первый вопрос. — Абсолютно во всем? — С ощутимой иронией уточняет Николай. — Да, — резко отвечают ему. — Я был главным организатором и вдохновителем покушения. О чем могу в подробностях рассказать. С чего нужно начать? Бенкендорф болезненно хмурится и растирает пальцами широкую переносицу. — И вот так с ними обоими, — недовольно комментирует он, хотя кому, как ни ему, радоваться, что подозреваемые готовы сотрудничать. — Что же... Давайте начнем с самого начала. Когда впервые вы поделились со своими сообщниками идеей о покушении, — Николай опирается локтями о стол, словно утомившись держать спину прямо. Бестужев так же подаётся ему навстречу, звякнув по столешнице скованными руками.

***

Он снится Николаю в кошмарных снах. Не Паша в синяках, а почему-то этот русоволосый мальчик, совсем молодой, совершенно и до глупого бесстрашный. Он размыкает мягкие потрескавшиеся губы и произносит слова, которых наяву не было. Слова, которые складываются в картинки. Тут — да, тут уже с Пашей. Обнаженным, изгибающимся под чужими руками так вульгарно и грязно, словно нет никакой разницы. Нет никакой привязанности. Больше, глубже, забрать всё, что только получится, а потом выстрелить в спину.

***

— Думаете, они... Они все трое... Бенкендорф вопросительно поднимает бровь и пару секунд делает вид, что не понимает, но потом всё-таки снисходит до объяснений. — Был ли этот заговор из тех, что рождаются в постели? — Да. Так — был, по-вашему? — Что-то, пожалуй, было. Но не заговор. И не у троих. — Я хочу вновь присутствовать на допросе. У Сергея, третьего из лидеров восстания, обвиняющий взгляд и тонкие пальцы с неизящно-короткими ногтями, грязными, как и его одежда. — Это я был инициатором создания общества, — произносит он. Тоже не дожидаясь вопросов. И Николаю хочется болезненно растереть переносицу в точности, как это делал Бенкендорф.

***

— Ты мне снился, — произносит Николай, прижимаясь затылком к двери. Говорить эти ничего не значащие слова почему-то больно. Больнее, чем сказать «Ты меня предал». — Ох, Нико... Ты же не всерьез? — Паша с другой стороны двери тоже прижимается к створке спиной. — Ты мог бы уже начать выбивать у меня список всех заговорщиков, а вместо этого... Я тебе снился? — Да, — соглашается Николай. Он мог бы. И да, он пришел не за этим. — Ты подрочил? — Что?.. Первые секунды ему кажется, что он ослышался. Пережил галлюцинацию. Он поворачивается лицом к слуховому окну, и Паша поворачивается синхронно с ним. — Ты на меня подрочил? — медленно, почти по слогам, повторяет он. — Постарайся сейчас, а то потом светлые воспоминания будут испорчены лицезрением моего ещё теплого трупа с вынесенными мозгами. Или... Знаешь, я так толком и не успел узнать, вдруг тебе и правда нравится... Звук собственных шагов заглушает остаток фразы. Никогда, никогда не узнать, что там ещё было в конце.

***

Паша тоже снится ему. Теперь уже не в кольце чужих рук, а в точности такой, каким бывал наяву. Его пальцы настойчиво проникают внутрь тела, жёсткие, торопливые, бесцеремонные. Но одновременно с этим губы обхватывают член Коли. Позволяют толкаться в самое горло. — Не открывай, — требует он. Тонкая ниточка вязкой слюны тянется от головки члена к его губам, и Паша ещё раз проводит языком широкую полосу по всему стволу. — Это шавки твоего Сашеньки. Не отвлекайся, или кончать будешь сам в одиночестве. Если, конечно, старший братик не поможет. — Я... Перестань, — произносит Николай. Вслух. И просыпается от собственного голоса. В двери никто не стучит, даже будильник ещё не успел прозвенеть. Раннее утро. Александр умер. Его больше нет. Умер-умер-умер. Если повторить это тысячу раз, то острое стыдное возбуждение должно отхлынуть.

***

«Я на тебя подрочил», — мысленно признается он. Вслух нельзя. Двое охранников и конвоиры, притащившие Пашу сюда, в комнату, продолжают стоять рядом. — Всё-таки допрос? За бокалом вина? Так интимно? — Паша делает едва заметное движение и сразу же предупреждающе получает прикладом по плечу. — Не трогать, — одергивает Николай. Вино он открывал для себя. Символично-красное. А потом накидался коньяком без закуски. — Вы двое — за дверь. Конвоиры неуверенно вздрагивают, словно уже готовые уйти, но усомнившиеся, что правильно поняли. — Вышли, — повторяет Николай. Остаётся только личная охрана и Паша, насторожившийся, как загнанное в угол животное. — На кровать его и... Закрепите чем-нибудь. Пристегнутый наручниками к резному деревянному изголовью, Паша дёргает руками, явно собираясь оставить неизгладимый след на антикварной мебели. И молчит. Впервые на памяти Николая он молчит, только отчаянно вырывается, почти калечась в попытках вывернуться из браслетов. — Раздеть, — приказывает Николай. На секунду испуганно закрывает глаза. Личная охрана — это не то, что тупые тюремные конвоиры. Они исполняют любой приказ беспрекословно, словно идеально запрограммированный компьютер. Лежащий на постели без одежды, скованный наручниками, Паша шумно и быстро дышит, хватая воздух приоткрытым ртом. Николай дышит вместе с ним, ощущая, как подкатывает к горлу тошнота. Не надо было пить. — Мы опять возвращаемся к тому, что так и не обсудили толком твои предпочтения, — голос на секунду предает Пашу, слегка дрогнув. — Может быть, тебе больше нравится смотреть? Обнаженное тело кажется неожиданно тощим. Казалось бы, как легко Паша сминал его, удерживал руки. Как легко всегда было забывать, что он ниже ростом. И он может бравировать сколько угодно, но его член, такой откровенно беззащитно обнаженный, остаётся совершенно мягким. Склоняется на бедро, аккуратный, скрытый тонкой нежной кожей. Ревность к двум неподвижным фигурам, тоже рассматривающим это тело, к чужим рукам, снимавшим одежду, прокатывается внутри, словно глоток коньяка по пищеводу. — Пошли вон. Оба. Паша выдыхает. На самом деле выдыхает, и даже расслабленно разводит колени. Он настолько не боится самого Николая, когда вокруг нет охраны, что это выводит из себя. — Трахнешь меня на прощание? Его ступня касается Колиного рукава. — А ты хотел бы? — Мне, пожалуй, не жалко, только в этот раз постарайся сам, у меня совсем немного заняты руки. — Шлюха, — без логики заключает Николай, наконец заново находя ту самую мысль, после которой начал напиваться. Ударяет раскрытой ладонью по чужой щеке — горячей, покрытой короткой щетиной. Паша изумлённо моргает и встряхивается, чтобы вернуть себе привычное наглое выражение лица. — С кем из двоих ты спал? — синяк на рёбрах все еще отчётливо виден и Николай обводит его пальцем по контуру, слабо надавливая. — С обоими. И ещё с отрядом гвардейцев. Трахнулся бы и с твоими щенками, если бы ты не выставил их за дверь. Так всерьез так ревнуешь, Нико? — Какая ты... Мразь... Ладонь смыкается на горле легко, Паша запрокидывает голову. Пытается заехать коленом в пах, но Николай легко останавливает это движение. Давит на бедро, заставляя раздвинуть ноги. — Трахай, — хрипит Паша, так и не задохнувшийся. Ничего не получается, совершенно непонятно, как надо давить, чтобы перекрыть кислород или хотя бы возможность говорить. — Давай, Нико. Перетрахай под себя. Знаешь, как псы любят метить свою территорию? Чтобы пахло только тобой. — Шлюха, — бессильно повторяет Николай, ложась сверху и утыкаясь в его ключицу лицом. От Паши пахнет потом и затасканной несвежей одеждой. Неприятно, но все равно успокаивающе знакомо. — Я не чувствую твоего боевого задора, Николас. А ведь ты... Кто ты там у нас? Главнокомандующий? Это чуть больше, чем полковник, а то я не слишком-то разбираюсь? — Оближи, — пальцы наощупь тычутся в рот и Паша неожиданно послушно вылизывает их. Может быть, боится, что сделают больно. Наверное, Николай правда мог бы. — Зачем? — глупо произносит он, проталкивая указательный через рефлекторно сжавшиеся мышцы. — Тебе было со мной так плохо? Паша вздрагивает под ним — пытается рассмеяться. — Ты хоть однажды задумывался, что не всё в этом мире крутится вокруг тебя? И твоих пальцев у меня в заднице? Николай задумывался. Младший из братьев, не особенно любимый, не подающих никаких надежд, он очень часто задумывался, но говорить об этом сейчас, выведенному из себя, оскалившемуся на него Паше бессмысленно. — Все ведь было хорошо! — истерика прорывается совершенно неожиданно, словно на место так не возникшему возбуждению. — А потом Саша... А потом ты... Как ты мог вообще... Почему?! Звякает цепочка наручников, словно Паша, забывшись, потянулся привычно снисходительно погладить его по голове. Но холодный тон совершенно опровергает это ощущение. — Знаешь, в чем твоя проблема, Коль? Ты ничего не доводишь до конца. — Что... Чего ты от меня хочешь ещё? Изнасиловать тебя всерьез? Ещё раз дернувшись в наручниках, Паша с трудом приподнимается на пару сантиметров и прижимается губами к его уху. — В любой непонятной ситуации спрашивай себя, как поступил бы любимый брат. Он падает обратно на кровать, болезненно кривя губы. И дернув бровью, кивком указывает на стол. — Впрочем, у твоих щенков ещё есть дубинки, не все же ими только ломать ребра... — Ты сошел с ума? — медленно и очень тихо произносит Николай. Член Паши, прижатый его бедром, почти твердый. Привставший. — Ты это всерьез? Что я бы стал... Он отстраняется от Паши, словно от прокаженного, отходит к столу, словно назло натыкаясь взглядом на бутылку с вином. Ударом ладони сбивает ее на пол. Брызги и осколки разлетаются до самой кровати. — Освободи, — просит Паша. У него все ещё стоит. — Я же не убегу. У тебя охрана за дверью. Словно дождавшись этого напоминания, на шум заглядывают. — Вон отсюда. Я в полном порядке, — огрызается Николай. Ключ от наручников находится здесь же, на столе. Бутылочные осколки омерзительно хрустят под подошвой ботинок. Николай стряхивает с себя обувь, нещадно топча задники, и забирается на кровать коленями. Освобождать Пашу нельзя. Нельзя никак. Но замок щелкает громко и победно, словно звук разносится по пустой комнате. По абсолютно пустой черепной коробке без единого проблеска мысли. — Дурак, — заключает Паша. Не вынимает из-под подушки пистолет с кинематографической угрозой. Не пытается напасть. Растирает занемевшие запястья. — На спину ляг. Дай хоть ради интереса посмотреть, как подо мной будет лежать Император Российский. Неуверенными движениями едва слушающихся пальцев он стягивает с Николая брюки и белье, спускает до лодыжек, стреножив, словно нервную лошадь. — Тихо, — моментально обрывает попытку возразить. — Мы с ним уже не первый раз... Какие теплые отношения связывают Пашу с членом Николая, остаётся загадкой. Впрочем... Все они на виду, если подумать. Мягкие губы смыкаются у основания члена — вялый и обмякший его ещё легко взять в рот целиком. Язык толкается навстречу, прижимая головку к нёбу. Губы пытаются обнажить ее, сдвинув тонкую нежную кожу, не получается, им помогают пальцы. Возбуждение неумолимо и послушно нарастает. Привычное, рефлекторное. Сколько раз Паша начинал вот точно так же, не размениваясь на флирт и поцелуи, чтобы добиться возбуждения. Член упирается в мягкую поверхность щеки, проскальзывает в горло. Николай привычно пытается уложить ладонь на затылок Паши, направляя ритм. Но тот моментально отстраняется. — Не сегодня, милый. Если захочешь, можешь прийти ещё разок и выебать меня в рот у себя в казематах. Вот сейчас, после этой фразы, должно случиться что-то непоправимое. В дверь ворвутся чужие солдаты, Паша наконец-то решит, что неубитого императора стоит добить и... Паша перекидывает лодыжку через его колени. Неприязненно морщится, оскалив белые резцы, пока торопливо растягивает себя, заведя руку за спину. — Если это мой последний в жизни трах, то не кончай слишком быстро, — он упирается лбом в лоб Николая, на секунду приближается, словно собираясь поцеловать, но со смехом ускользает от этого поцелуя. Выпрямляется, пытаясь дотянуться до члена рукой, чтобы придержать, и одновременно насадиться на него. У них было вот так пару раз, без смазки, по слюне, без внятной подготовки. Когда хотелось прямо здесь и сейчас, но ничего не оказывалось под рукой. Эти воспоминания отдают чувством вины за собственную грубость. Теперь в коллекцию к ним добавляется ещё одно. — Кажется, что даже больше, чем я помню, — Паша прижимается, оставляет бесстыдный засос на горле. — Если захочешь после отдать меня своим мальчикам, то я уже точно ничего не почувствую. — Что ты... За что? За что ты так? — внезапное чувство отвращения и бессильной злости тесно переплетается с возбуждением, которое не спешит уходить. — Как? Всего лишь пересказываю тебе угрозы твоих благородных дознавателей. У меня не настолько убогая фантазия, если ты ещё помнишь... — Угрозы моих... — Изумлённо повторяет Николай. Телу наплевать на лихорадочно метнувшиеся мысли. Оно подкидывает бедра, глубже загоняя член в устало замершего Пашу, мягкого, горячего, раскрытого несмотря на отсутствие смазки. — А ты даже и не знал? Какой провал, Нико, — Паша отстраняется, подаваясь на член и упираясь локтями в грудь. Вместе с этим движением что-то острое прижимается к горлу. Осколок стекла. — Люблю твой член, — с совершенно спокойным, почти мечтательным выражением лица объявляет Паша. — Особенно, когда ты не пытаешься вогнать его в меня по самые яйца. Такое, знаешь... Напряжение мышц на входе, когда в тебя ещё не протолкнулись целиком, но уже растянули достаточно, чтобы... Что-то щекотно скатывается по горлу и, наверняка, это капля крови. Его или Пашина? — Когда трахаешь себя пальцами, то это не то. Не так. Даже если загнать по самые костяшки. Не молчи так грозно, Николас, я же не делаю тебе больнее, чем ты мне. Длинное медленное движение ладони должно стать последним, что Николай увидит в жизни. Но, прочертив на его шее кровоточащую царапину, Паша роняет осколок ему на грудь. Мажет по коже окровавленными, тоже изрезанным, пальцами, и продолжает двигаться, насаживаясь на член. Кончить без рук ему никогда не удавалось, поэтому он недовольно перехватывает член в испачканную ладонь. Прижимает ствол большим пальцем, неловко держа остальные. — Помоги, — требует еле слышно. Николай, словно в забытьи, обхватывает эти пальцы, кровь, ссадины, нежность чужой плоти, теплое скользкое семя, ощущение непроходящего кошмарного сна. И кончает, ощущая, как содрогается на нем чужое тело. ...Смерти нет. Царапину на горле он ощупывает рукой, находя только свернувшуюся уже грязную сукровицу. В крайнем случае, останется тонкий шрам на память, да и то едва ли. Паша, сонно моргая, сметает осколок в сторону по одеялу, украшая ткань новыми разводами крови из порезанной руки. Пошатнувшись, поднимается с постели, судя по удивлённому вздоху, едва не наступив на стекло. Нагибается, бесстыдно демонстрируя загорелые ягодицы, скользкую от вытекающей спермы внутреннюю поверхность бедер, расслаблено обвисшие яички. И накидывает на плечи рубашку Николая. — Принесешь мне какую-нибудь одежду? Или мне выйти отсюда так?

***

Рубашка остаётся в комнате. Покрытая мелкими пятнами от упавших на нее капель крови, она должна отправиться в мусор, но Николай малодушно оставляет ее в кресле, прикрыв аляповатой вышитой подушкой. Кроме нее остаётся тонкий шрам на горле. Его машинально хочется прикрыть ладонью, когда взгляд Бестужева вопросительно скользит над воротничком формы. Николай настойчиво ищет в этом взгляде осознание и ревность, но находит только слабое недоумение. — Что, если я скажу, что Муравьев уже дал против вас показания? Симпатичное юное лицо на секунду вздрагивает выражением затаенной боли, но потом становится почти удовлетворенным. — Думаю, что он не соврал ни единым словом. Но если у вас остаются вопросы... Молодость и глупость. И верность. Николай ощущает себя очень старым и измученным. Уже не способным на снисходительность, но так и не нашедшим в себе озлобленность по отношению к этому щенку. — Вы так доверяете суждениям своего друга? — Боюсь, что это он излишне доверял мне, и только поэтому оказался втянут в заговор. Без моего активного участия Сергей... Слова рассыпаются мелким бисером, и все, что улавливает в них Николай, это бесконечно повторяемое «Сергей, Сергей, Сергей». «Сережа», — всего один раз сбивается Бестужев, замирает, словно случайно выдал тайну, но тут же хмурит брови и начинает тараторить ещё быстрее. Толку от его показаний нет. Всех, кого стоило выдать, уже выдал Паша, написав список ровным убористым почерком.

***

— Зачем? — У меня есть несколько ответов, но давай всё-таки уточним вопрос. В этот раз охрана сразу остаётся за дверью. Паша садится на узкой арестантской койке. — Зачем тебе нужен был этот сопляк? Сколько ему, двадцать три? Меньше? Что я должен с ним делать, Паша? Он уже наболтал на четыре расстрела и продолжает говорить. — Теперь чувствуешь это? — Что?.. — Власть, Нико. Не ту, которая позволяет трахаться на свежих простынях с самыми элитными потаскухами. Власть, которую тебе некому перепоручить. И чья-то смерть всегда будет только на твоей совести. — Пошел ты к дьяволу со своим морализаторством! — Я просто подумал, что сегодня у нас вместо прелюдии запланированы разговоры о высоком. — Я читал... Допросы Муравьева, знаешь... — Николай садится на кровати рядом с узником. — Не мог найти ещё более усыпляющего чтива, — фыркает Паша. — ...И он рассказывал о том, как... Какое огромное впечатление у него оставило... Грубое бессмысленное избиение сослуживца, пожалуй, оставило бы впечатление у кого угодно. Даже в пересказе чужого пересказа. Паша не произносит ничего ироничного, остановившись взглядом на узком кожаном ремне, стягивающем талию Николая поверх военной формы. Настороженность. Не возбуждение. Николаю все равно не удается понять, каким образом вся эта история укладывается в Пашиной голове. — И ты решил рассказать мне об этом потому, что... — Опасливо подталкивают его. Порка армейским ремнем на узкой тюремной койке — едва ли то, чего Паша мог бы от него ожидать. Но последние две недели показали, что они способны друг друга удивить. — Потому что до сих пор не могу понять, как эти двое блаженных вляпались в тебя и твои блядские интриги. — Мм, а мне казалось, что я все подробно описал на допросе. Или мои показания ты не читал? — Более чем подробно, — зло соглашается Николай. Откидывает голову, закрывая глаза. — Можешь не повторять. Оставаться рядом с Пашей беззащитным и без охраны — как минимум, глупо. Но особенно иронично то, что упрекнуть его этой глупостью уже некому, кроме самого Паши. — Меньше болтовни, — Пашины пальцы не торопятся сжиматься на горле, но настойчиво лезут в карман брюк. Николай послушно помогает им, вынимая и кидая на одеяло тюбик смазки. — Откуда ты... — Отсюда, — палец Паши касается его переносицы и тянет линию вниз до лобка, — и до сюда я тебя знаю досконально со всем дерьмом, что творится в твоей голове. — Тогда сделай так, чтобы мне понравилось, — устало требует Николай. В этот момент его почти тошнит от Паши, от его самоуверенности, непробиваемости, звериной привычки ощериваться и убегать от наказания. — Разденься и на колени. На постель, не на пол, — уточняет Паша. Николай послушно раздевается. Оба они раздеваются, только одному нужно лишь сдернуть с себя рубашку и штаны, а второму выпутаться из ремней формы. Едва напряжённый член в этот раз Пашу совершенно не занимает. Он толкает Николая в бедро, чтобы заставить опуститься на колени и локти. — Что ты... — Или ты приказываешь сделать тебе хорошо, или ебёшь сам, но не все сразу, Нико. Отвечать не требуется. Его одернули и установили в нужную позу. — Я скучал, — почему-то сочтя именно этот момент самым удачным, уведомляет его Паша. Трогает ягодицы прохладными пальцами, растягивает кожу, не позволяя отверстию между ними рефлекторно сжаться. — Каждый раз как последний — это даже немного возбуждает, — тюбик смазки исчезает из поля зрения, но, кажется, Паша снова откладывает его, передумав. — Я не мстительный, Нико, тебе со мной слишком повезло. Кроме рук, сжимающегося отверстия касается язык. Широко и щекотно лижет, а потом толкается между мышц, имитируя совсем слабые фрикции. — Не упрямься, я хочу посмотреть, — язык снова сменяют пальцы, один из них легко проскальзывает внутрь по слюне, не причиняя боли, но тут же выходит. — Знаешь, как должна выглядеть растраханная раскрытая задница? Конечно, знаешь, Нико, ты же ебёшь меня своим здоровенным конским членом. Кроме вызывающей приступы дурноты болтовни, Паша не делает ничего особенно. Мягко трахает одним пальцем, трогает податливые стенки, вылизывает вход снаружи. Кончить от этого невозможно, хотя от возбуждения уже подрагивают бедра. — Расскажи мне что-нибудь. — О чем? — искренне удивляется Николай, опускаясь грудью на плоскую затхлую подушку, и раскрываясь ещё сильнее. — О чем угодно. Про Бестужева. Про Бенкендорфа. Про то, как мастурбируешь в душе, чтобы прислуга не видела пятен спермы на простынях. — Паша... — Император или вытраханная сучка, что в итоге приятнее? — не меньше, чем полфлакона смазки с пошлым звуком падают на его поясницу. — Тихо, маленький... Я же сказал, что сделаю хорошо. Но ведь действительно — в душевой? — Да, — соглашается Николай. — Хороший мальчик. Не может допустить, чтобы старшему брату доложили, что он трогает себя под бельем. — Не смей про Александра... Понял? — Тихо... Тихо, тихо, я больше не буду, — Паша укладывает ладонь ему между лопаток, мягко придерживая. — Не дергайся, сейчас. Что-то отчётливо твердое и не похожее на пальцы входит внутрь. — Что ты... — Тихо, не скули, ведь совсем не больно. Смазка. Тюбик смазки немного толще пальца. Ее остатки оказываются внутри тела. Совсем внутри, ебаный чёртов Паша... — Это было проще, чем пытаться затолкать ее пальцами, — осведомляет Паша. — Ну же? Ты злишься? Можешь сделать со мной так же, если захочешь. Обещаю не жаловаться надзирателю. Пальцев, кажется, становится два, но смазки так много, что их движение почти не ощущается. — Ты не рассказал мне, на что дрочишь. — На то, как наконец затыкаю твой рот... Чем-нибудь максимально грязным. — Твой идеально вымытый член без утратонкой резинки — это слишком чисто для твоих фантазий? — Я не знаю... Паш... Почему ты не можешь просто... — Давай я расскажу, на что дрочил я, — прерывает его Паша. Пальцев становится больше, но все ещё не настолько, чтобы затруднить движения. — Я много думал... здесь. Представлял... Такое, знаешь... Смешное. Фантазии про принцессу в башне. Как твои бравые солдаты ебут меня в два члена, растягивая до предела, но приходишь ты и выносишь им мозги. Очень буквально, Николя, а не своими нотациями. Кровавые ошмётки по полу, и на них ты меня дотрахаешь своим здоровенным хером. — Ты чокнутый психопат, — заключает Николай. Движения Пашиных пальцев никак не связаны с его возбуждённым радостным тоном, они остаются настойчиво-мягкими и вдумчивыми. — Ты прав, — внезапно соглашается он. — Тюрьма меня несколько испортила. Раньше меня заводило совсем другое. — Что? — переспрашивает Николай, уже зная, что услышать ответ не захочет. — Я думал... Нет, не пару раз, а довольно часто... О том, как мои пальцы входят в твою задницу... — Совершенно невероятная неисполнимая фантазия... — Погоди, ты ещё не дослушал. Входят почти как сейчас, чувствуешь, всего четыре, и ты уже растянут до предела, так жарко обхватываешь мою руку... Почти как сейчас, но целиком. Вся кисть. Так глубоко, чтобы твоя задница сжималась вокруг моего запястья, и ты скулил от удовольствия. Эй... Нет, Нико, это всего лишь четыре. Я же сказал, что будет только приятно. — Зачем ты все это говоришь? — У смертников свои развлечения. А теперь приложи хоть какие-то усилия и вытолкни мои пальцы. Вот так... У него не самый большой член, какой Николай видел в своей жизни, хотя и видел он довольно скудный их арсенал. Но обычно проникновение проходит без боли. В этот раз ещё легче, чем он привык. — Умница, — Паша трогает его за бедро подрагивающей ладонью. Запускает ее под живот, гладит член, больно сжимает сосок. — А теперь ещё раз. Вдохни и помоги мне войти. Не понимая, что от него требуется ещё, Николай вдыхает и прогибается. Внутри становится теснее, почти до боли. — Что?.. — Мой член и мои пальцы, сразу два, даже не думал, что будет настолько легко. — Ублюдок. — Наверное. Но твою растянутую задницу я все равно увижу. А потом можешь поиметь меня в рот. — Двигайся, — шепотом произносит Николай, сам не веря, что смог это выговорить. Но боли и правда нет. Только тупое возбуждение, не находящее выхода.