Дрянь

В тот день с осколком стекла... Начало положено. То, что казалось недопустимым — оказалось вполне возможным. Приводить Пашу в свои покои, забываться рядом с ним, словно ничего не изменилось. Впрочем, сам Паша раньше всех других напоминает, как это выглядит со стороны: — Тиран и узурпатор трахает политзаключенных, чтобы силой выбить у них показания. — А это правда могло бы помочь? — искренне удивляется Николай. — С показаниями. — Я готов торговаться. Как насчёт горячего душа? Проще всего малодушно не спрашивать, как часто арестантам позволяют вымыться и в каких условиях. Узнать об этом все равно необходимо будет, но не от Паши. От кого-то выхолощено вежливого и способного не отпускать комментарии по поводу и без. — Мне что-то нужно для тебя... Тебе... На деспота и насильника Николай вряд ли потянул бы, даже если приложить усилие. Но ощущает себя именно так. Он всерьез собирался поговорить, всего лишь поговорить, не заставлять Пашу раздеваться с самого порога. — Пойдем? Или мы ждём кого-то ещё? — совершенно без смущения тянет его за руку предполагаемая жертва. — Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой? В душ? — А тебя шокирует то, что я могу показать? — Нет, — врёт Николай. Дело не в том, сколько он видел. А видел он все — Пашу абсолютно любым, раскрытым, затраханным, раздетым, сонным, занимающимся самоудовлетворением. Видеть мало. Нужно ещё привыкнуть к потоку постыдных откровений, которые тот не перестает произносить. — Знаешь, Нико... Почему власть в России совершенно безумна? — Паша выпутывается из рукавов рубашки и равнодушно роняет ее на пол, вглядываясь в зеркало. — Потому что она не боится. Ей некого бояться. Революция, Нико, ты помнишь хоть одну? — Откуда ты это взял? — Николай устало закрывает глаза на секунду, и тут же рефлекторно вздрагивает от резкого движения. Паша, развернувшись к нему, держит его за горло, поднеся к лицу опасную бритву. — Откуда... Ты-то не боишься, правда? Не боишься меня, Коля? Тот, кто боится, не оставляет ножей, где ни попадя. Твой братец эти ножи расшвыривал по всему Петербургу? Чего он добивался, эта мертвая мразь? И чего добился? — Паша... — Тссс, маленький. Помнишь, тогда, в прошлый раз? На кровати? Душить надо иначе, вот здесь надавить ладонью на кадык... Он и правда легко давит, одной рукой напрочь перекрывая доступ кислорода. — А потом можно перерезать горло. Раздевайся, ты же не будешь принимать ванну в рубашке. Рука исчезает, как и бритва, не оставив следов. — Что это всё значит?! — Николай растирает ладонью горло, неприятно саднящее от чужой хватки. — Что твоя внутренняя охрана или состоит из тупых молокососов, или надеется, что ты подохнешь сам собой, не слишком их утруждая. Прошлый раз можно было бы списать на твою глупость, ты напрасно снял с меня наручники. Но два раза и бритва на зеркале... Хотя... Хотя, я ведь не сказал, что она мне не нужна. Николай замирает, не понимая, чего следует ждать дальше. Очередного нападения? Но Паша уже мог бы его убить, и вместо этого выпустил из рук. — О чем знаю я, но не знает больше никто? — лезвие бритвы вновь оказывается недалеко от лица. — О чем? — послушно переспрашивает Николай. — О том, что у тебя никого нет, кроме меня. Он резко опускается на колени, словно падает, не пытаясь уберечься от синяков. — С чего ты взял? — ладонь тянется привычно улечься ему на макушку, но Николай заводит руки за спину. Паша уверенно звякает ремнем и тянет вниз брюки Николая. — Кто-нибудь явно занялся бы этим до меня. Если бы кто-то был. Перешагни. Будет мокро. Пальцы Паши задумчиво гладят бедро, обводят ямочку на нем, собирают в горсть член и яички. Зарываются в отросшие мягкие волоски. — У тебя же есть что-нибудь для бритья? Достань... Да, подойдёт. Только веди себя как самый примерный мальчик и не шевелись. Я отвык обращаться с такими бритвами... — Паша... Я не хочу... — Зато я хочу. Я рассказывал тебе когда-нибудь, какой у тебя член? — Такой же, как у любого мужчины... Паша... — Знаешь, как это на вкус? Когда прозрачная капля выступает на головке? Немного соли, пот и запах кожи. Глянцево-гладко вот здесь, если оттянуть кожу. И яички подбираются так, чтобы их удобно было обхватить в ладонь. А когда ты сжимаешься на моих пальцах, то он тоже вздрагивает — твой член и мышцы живота, и бедра, ты весь. — Зачем ты все это несёшь? — Хочу, чтобы у тебя стояло, так удобнее будет, чтобы не порезать, — лезвие бритвы и правда прочерчивает широкую полосу, собирая белую пену и темные волоски. — Мог бы просто подрочить. — И подохнуть, так и не рассказав тебе, какой у тебя член? Наслаждайся моментом, вряд ли смазливая секретарша захочет откровенничать с тобой на эту тему. — У меня нет смазливой секретарши... — Стоит ей посочувствовать. На ее месте я бы не слазил с твоего хера круглыми сутками. — Твои руки и так на нём, если ты не заметил. — Я скучал. Нет, кажется, я уже повторяюсь, — лезвие бритвы останавливается, прижавшись плашмя к животу. — Если оставить порез, то он будет саднить от пота. — Не надо... — Я ещё не придумал, надо или не надо... Обручальных колец у нас все равно не будет, так почему бы... Лезвие делает полукруг у основания члена, и Николай почти успевает ощутить фантомную боль, прежде чем понимает, что его касается незаточенная сторона. — Не дергайся. Я же сказал, что привык к безопасным бритвам. — Паша, Господи ты боже мой... Устремлённый на него снизу вверх удивленный взгляд выглядит таким расфокусированным, что становится очевидно — Паша тоже возбуждён. — У тебя невероятный член, Нико. Самое огромное, что было в моей заднице, каждый раз кажется, что ты меня наизнанку вывернешь или протрахаешь до самых лёгких. Что, когда ты его вытаскиваешь, невозможно снова сжаться, даже с усилием. Невозможно удержать внутри сперму, которая всегда начинает вытекать на покрывало. — Заткнись... Ты сам всегда требуешь не надевать резинку... — К херам твои резинки. В гроб к твоему драгоценному братишке... Я не об этом. Ты себе даже не представляешь, о чем... Ты никогда не держал во рту такой член, не думал о том, что не сможешь пропихнуть его в горло достаточно глубоко, чтобы уткнуться в лобок. Это выводит из себя. Можно только вылизывать его по всей длине, или сосать столько, сколько получится захватить — до горькой слюны, она горчит, когда тебя ебут в глотку, до тошнотворных спазмов... Пытаться проникнуть языком в уретру... Пока сперма не потечёт на язык... — Хватит. — Коля... Коля-Коля... — Что ещё? — Выеби меня. Паша сидит перед ним на кафельном полу, в одной руке расслабленно держа бритву, другой надрачивая Колин член. — Как? — В воде. — Но тут... — Неважно. Просто в воде. Ванна достаточно велика, чтобы поместить в себя двух взрослых мужчин. Вода набирается в нее медленно, гневно пузырясь под струёй. Паша продолжает сидеть на полу, как пьяный, потираясь щекой о гладко выбритый пах. Иногда прихватывает губами кожу, покрывает поцелуями ствол члена. — Смазка. Надо найти, у меня есть, — кое-как вспоминает Николай. — Подожди. — Не надо, — Паша тянет в рот кровоточащий палец — когда и зачем успел резануть по нему? Специально или неосторожно? — Я тебя не стану трахать без смазки после всего, что ты здесь нёс... Поднимись. Неожиданно никаких препирательств не следует. Паша поднимается на ноги, слабо пошатываясь, поворачивается спиной и спускает с себя брюки, опираясь локтями на раковину. — Заботливый, — протяжно произносит, почти мурлычет он. — Мой заботливый Коля. Соберёшься вышибить мне мозги, сделай это сейчас, когда во мне будет твой хер. Настоящий расстрел это слишком банально. — Я однажды заткну тебе рот... И буду бесконечно счастлив, клянусь... — Вода. Вода и правда уже готова перелиться через бортик. Пока излишки стекают в трубу, Николай заторможенно трахает Пашу пальцами, стараясь не столько доставить удовольствие, сколько оставить внутри больше смазки. — Тебе больно, когда я занимаюсь с тобой сексом так? — Пошел ты в задницу, Нико... — Так тебе больно? Отвечай или я ухожу. — Я хотел бы, чтобы твой член был во мне вот до сюда, — Паша разворачивается к нему, резко очерчивая линию на уровне солнечного сплетения. — Чтобы ощущать задницей, насколько гладко я выскоблил твои яйца, это достаточно понятно? — Хорошо, — с ощущением удивительной лёгкости соглашается Николай. — Это достаточно. Воды все равно оказывается слишком много. Она выплёскивается на пол, не выдерживая их попытки устроиться вдвоем в столь узком пространстве. — У меня телефон в кармане брюк... — безо всякого волнения отмечает Николай. — Я бросил на полотенца... Не на кафель. — Хорошо... Смазка смывается, для чего мы вообще, — она и правда легко смывается с пальцев, но Паша склоняется за поцелуем, не дав закончить вопрос. — Придержи сам, пока я не наебнулся в этом корыте... Придержать член у основания оказывается недостаточно, Николай проводит пальцами до головки, сам направляя ее. Паша издает какой-то одобрительный звук. — Мне казалось, что такое обычно делают с лепестками роз, а не обещая наебнуться. — Какой ты романтик... Я закажу тебе целый букет, если мне когда-нибудь снова разрешат звонить. Только оплачивать его будешь сам. — Почему мне вообще в какой-то момент показалось, что с тобой... — Потому что я знаю, — Паша останавливается в своем движении, насадившись до упора, и мимолётно морщится, — что ты терпеть не можешь зелёные яблоки, боишься, что летом тебя обсыпает веснушками, вот здесь, на переносице... Я знаю, как ты укладываешь член, когда по утрам надеваешь белье, и как бесконечно подводишь наручные часы, когда нервничаешь. У всех действительно важных вещей причины скорее простые, чем сложные, Коля. Как обычно, не обращая ни малейшего внимания, в какое смятение привел Николая, он закидывает руки ему на шею и делает несколько неторопливых движений. Вода плещется на пол и щекотно окатывает тела. Николай удерживает его за талию. — Да, дурацкая была идея, — Паша зачерпывает воду в горсть, брызгая Николаю в лицо. — Хотя все ещё нравится мне больше, чем наручники. Его собственный член остаётся без внимания, почти целиком скрытый водой. Николай торопливо прикасается к нему, но дрочить неудобно: смазка и правда моментально смылась и двигаться надо осторожно. — Оставь... Оставь, я хочу не так... Паша укладывается ему на грудь, все равно толком не зажав член между телами, нервно ёрзает, пытаясь потереться, но скорее трахая Николая собой, чем сам добиваясь какой-то стимуляции. — Потому что я не сумел бы тебя убить. — Что?.. — Ты спрашивал, почему я поручил тебя другим, и не сделал этого сам. — Паша... — Помолчи, — он поднимается, пристально глядя в лицо возбуждённым и совершенно сумасшедшим взглядом. — Помолчи и вдохни. И попробуй не вырываться... Три, два... «Один» Николай уже не успевает услышать. Как и вдохнуть. Вода смыкается над ним, оглушает на долгих несколько секунд. Пашины пальцы цепко удерживают за горло, не позволяя вырваться и снова начать дышать. Не сопротивляться невозможно, это выходит рефлекторно. Ногти впиваются в чужую ладонь, стремясь избавиться от нее. Паша не сильнее, но его позиция выгоднее. И он был готов, он знал, что делает. ...и говорил, что не сможет убить.

***

— Нужно было устроить целое восстание, чтобы ты наконец перестал смущаться и позволил ходить с тобой в душ... — Это был не душ... И не... — И не восстание, и ты не смущаешься, и я тут почти Мария, омывающая ноги Христу, если бы только что не отмывался от твоей спермы, текущей из меня как из порядочной шлюхи на оргии. Стоя на коленях на абсолютно мокром полу, он сосредоточено вытирает полотенцем влагу с живота и бедер Николая, осторожно промакивает тканью выбритый лобок, проскальзывает под яички. — У меня есть одна эротическая фантазия, о которой я уже говорил, но ты не принял к сведению. — И какая же? — Кляп, Паша. Кляп и совершенно молчаливый ты, не действующий мне на нервы. — А я помню, как уже отвечал, что есть более удобный способ... — Он касается поцелуем обмякшего члена, просто коротко трогает губами, затем запрокидывая голову и вопросительно глядя в глаза.

***

Зачем ему нужна эта очная ставка, Николай не смог бы объяснить даже самому себе. Она определенно должна утопить, если не одного, то сразу обоих. Но то мягкое, опрометчивое «Сережа» никак не выходит из головы. Сергей не допускает подобных ошибок, называя всех сообщников только по фамилиям. Но он тоже читается с полуслова. Бесполезный талант видеть в людях то, что они пытаются скрыть — когда ты младший и нелюбимый ребенок, то это помогает угадывать чужие настроения. Когда ты император — скорее мешает, заставляя сопереживать. Николай уверен, что эти двое не позволят себе ничего излишнего. Никаких постыдных драматических картин со сплетенными пальцами и гремящими наручниками. Но достаточно оказывается взгляда. Того, как они смотрят друг на друга. Абсолютно молча. Так, что хочется выйти за дверь заскулить от ощущения тоски и бессилия.

***

Паша лежит в его постели поверх одеяла абсолютно голый, чуть согнув колени, но не подтянув их к груди. Так, что поза не демонстрирует беззащитности, хотя и слишком, слишком к этому близка. На исхудавшей спине отчётливо виден хребет, бесконечная череда позвонков. Загривок с отросшими и смятыми влажными волосами. Обнаженные ягодицы. Неожиданно узкие лодыжки и мокрое полотенце где-то в ногах. Николай садится рядом с ним на постель, сразу же торопливо зарываясь пальцами в волосы и отводя их со лба. — Прости. Я не хотел, чтобы это выглядело так... — Как? — Словно я издеваюсь и заставляю тебя ждать. — Я неплохо провел время, если тебя это всерьез волнует. Даже... подготовился к твоему приходу. — Да, — соглашается Николай. Получает в ответ удивленный взгляд. Словесная перепалка явно заведет их не туда, куда он хотел бы. — То есть — да, меня волнует. Я хотел рассказать. Только помолчи, — он нажимает указательным пальцем на губы Паши, дожидаясь, пока его ответно невсерьез сожмут зубы. — Пожалуйста. Я знаю, как ты ненавидишь... Ненавидел Сашу. Но мне сложно рассказывать, а ты всегда перебиваешь. Паша послушно молчит, пытаясь сбросить с постели ступней чем-то вдруг помешавшее ему полотенце. Нагота его не смущает, Николай тоже не может толком сосредоточиться на чем-то, связанном с сексом. Сегодня — про другое. Но слова все равно не находятся. — Если не можешь начать, то начинай так, словно тебе абсолютно все равно, — Паша толкает его ладонью в плечо, насильно укладывая на спину. — В одной далекой-далекой и очень просвещенной монархии... — Я никогда не смотрел, как расстреливают заключённых, — видя над собой только потолок с замысловатой лепниной, становится легче говорить. — Саша рассказывал, что отец однажды отвел его... Показать. Знаешь, чтобы он понимал, что делает, когда будет подписывать приговоры. Я ужасно боялся, что мне исполнится... Не знаю... Не помню, кажется, двенадцать, и меня тоже туда поведут. Весь день рождения прятался по углам. Кажется, мне даже снились кошмары. — Но ничего не произошло? — Нет. Отец про меня забыл. Или не посчитал нужным. — Почему это плохо? — Потому что сегодня я увидел. Сам. Никому уже не нужно было водить меня за руку. Нет, — отвечает он на невысказанное Пашино напряжение, — не кто-то из твоих. Я просто... Хотел заранее увидеть, что должен с ними сделать. — На поле боя всегда есть кто-то, кто добивает выживших, но командующим на это не обязательно смотреть, не так ли? Это то, чему стоило бы научить тебя, не пытаясь сделать вторым Александром, — Паша удерживает его за подбородок, разворачивая лицом к себе. А потом и вовсе тянет за плечо, переворачивая набок. Проталкивает колено между ног, лодыжку между голеней, прижимается голой грудью к форменному кителю, расслабленным членом к колкой брючной ткани. Это не возбуждающе, а скорее странно. Да он и не пытается вызвать возбуждение, совершенно спокойно перебирая волосы Николая. Со стороны они должны выглядеть как пара сумасшедших. — Бедный Нико, мы ведь и правда втянули тебя во все это по чистой случайности. Стечению нелепых обстоятельств. — Уходи, — произносит Николай. Он нес это слово весь день, удерживал в себе, словно воду в лёгких, подавляя желание с отвращением выкашлять его. — Уходи, Паша. Вот мой ключ, тебя приказано не задерживать. Пластиковая карта тычется в Пашину ладонь, и он принимает ее, но отодвигает в сторону по одеялу. — А ты? — А я сделаю вид, что поверил, что у тебя не было в планах убить меня. Этого достаточно. Это больше, чем ты заслужил. — Дурачок, — Паша качает головой, растрепав и без того смятые после душа волосы. Но это не мешает ему чувствовать себя вполне уверенно. — Тесное общение с Трубецким никому не идёт на пользу, так много драмы. Давай ты... Попробуй уснуть, а я расскажу тебе историю... Или сказку. Или историю, похожую на сказку. Не понимая, чего от него хотят, Николай послушно подтягивает к себе подушку. Натыкается рукой на что-то твердое. — Я же сказал, что подготовился к твоему приходу, — Паша забирает у него бритву с бежевой костяной ручкой, небрежно взвешивает ее в ладони и откладывает туда же, где уже лежит магнитная карта. Его ладони гладят Николая по спине, одна проскальзывает под ремень брюк, недовольно дёргает его, сминает ягодицу сквозь ткань, но быстро разочаровывается в своих попытках, и обе руки смыкаются в замок на талии. — Итак, в одной светлой и просвещенной монархии совсем молодой император... Нет, это не о тебе... Совсем молодой император завел любовницу восточных кровей. У тебя нет любовницы, Нико, не усмехайся так скабрезно, словно знаешь, каково это... Историю Николай до конца так и не выслушивает. Может быть, и сам Паша не доводит ее до конца. Выпутывается из сонных объятий, очень тихо одевается и уходит, забрав с собой пропуск.

***

Утро начинается в пустой постели. Проспавший несколько часов в одежде, Николай чувствует себя скорее измученным, чем отдохнувшим. Одеяло, сбившееся некрасивыми складками, не хранит тепла чужого тела. Подушка не пахнет Пашей — даже если он и спал бы на ней, то вымылся вчера шампунем Николая, привычный запах, не чужой, не завораживающий. Нужно будет обнулить пропуск, чтобы у этой истории не оказалось никакого печального продолжения. И вставать. И что-то делать, не выдавая ощущения отчаяния и пустоты. — Вот и всё, — произносит он шепотом. — Категоричность — не главный твой недостаток, но один из, — тот самый злополучный пропуск ложится на подушку перед его лицом. — Паша? — Зато ты никогда не называл меня в постели чужим именем. Это льстит, — Паша, в этот раз одетый, легко переворачивает его на спину и удерживает руки над головой. — Ты же уходил. — Уходил, вернул старый должок Бестужеву, и вернулся, можешь не заморачиваться такими мелочами. — Выпустил их? Зря. За час мы перекроем все аэропорты, им некуда будет бежать. — Боюсь, что час уже прошел, — Паша встряхивает рукой, на которой красуются наручные часы Николая. Не самые любимые, одни из тех, что пылятся в столе. Рукава рубашки — слишком длинные, не по размеру — закатаны и обнажают запястья. — Возможно, три часа. Мне жаль было тебя будить и я не следил за временем. А потом увлекся, разбирая файлы у тебя в компьютере и даже отослал пару писем нашему уважаемому Михал Михалычу. — Знаешь, как это называется? — Николай жмурится под его прикосновениями, ощущая, как тяжело прижимает его к кровати чужое тело. — Бессмысленная сентиментальность, приходящая с возрастом? — Государственная измена. — Государственная измена, — словно пробует на вкус Паша. Хмурится, кривит уголок рта. — Кажется, за такое меня уже судили, а повторяться — это дурновкусие. Пусть в этот раз будет государственный переворот. Неожиданно оказываясь сверху и ощущая чужое колено, неудобно упирающееся в пах, Николай думает, что никогда, ни единого разу ещё не сумел переиграть Пашу, особенно в таких постельных разговорах. А где-то Сперанский уже открывает письма. Опасная бритва под подушкой тоже не идёт из головы так запросто. — И что... Что ты собираешься со мной сделать? — Называть тебя «мой император», если ты не попросишь говорить «Коля». — Сумасшедший... Конечно, Коля... Лучше Коля... — Лучше «Нико». Хочешь меня поцеловать прямо сейчас? Или после того, как я тебе отсосу? Или после того, как...