Зимой всегда холоднее

      Понедельник.       Гоголь стоял на школьном дворе в ожидании Фёдора. Ещё тогда они договорились встретиться сразу же после уроков, чтобы вместе сходить в библиотеку и купить бумагу — всё-таки проект дело ответственное, на которое хуй так просто не положишь (так сказал Достоевский, Коля, в свою очередь, хотел харкать на это дело с крыши монастыря). И сейчас, с чистой совестью, стоя около школьных ворот, Гоголь думал о том, какой же прекрасной была идея надеть дома ещё одни штаны, которую он, к собственному неудовлетворею, самым жестоким образом проигнорировал. Отметив у себя в голове воображаемую галочку напротив путкта "почаще прислушиваться к внутреннему голосу", Николай вздохнул, выпустив в воздух маленькой облачко пара, после чего засунул руки поглубже в бездонные карманы. Когда же закончится этот отвратительный холод? До конца зимы ещё далеко, куда дольше, чем до нового года, праздник, в честь которого в этом году обещал быть прекрасным.       Пронзительный школьный звонок был слышен даже на улице. Переминувшись с ноги на ногу, парень достал из кармана телефон и посмотрел на время. Через пару минут Федор выйдет из старого здания школы и они вместе пойдут в библиотеку — ну разве это не чудно?       Постепенно из школы начали выходить ученики. Старшие, младшие — все старались поскорее прийти домой и наконец-то скинуть с плечей тяжёлые рюкзаки и сумки. Школьный двор быстро наполнился громкими голосами и скрипом снега под ногами бегающих пятиклашек. Кто-то весело обсуждал последние новости, кто-то молча шёл домой — разницы между ними было никакой. Никому не нравился холод, но все любили снег, и вот, уже через несколько минут после звонка на улице во всю летали снежки, врезаясь в потресканные стены школы и высокий забор.       Когда Федор вышел из школы, во дворе все ещё царил громкий гомон учеников. Оглядевшись, парень, к собственному удивлению, не обнаружил среди кричащих детей Гоголя — а ведь он-то думал, что тот точно будет стоять в первых рядах рядом с неугомонным школьниками. Почувствовав в груди некий укол сожаления, парень приспустил рюкзак с плеч и полез за телефоном.       Внезапно в плечо Достоевского врезался снежок, и из-за спины раздался громкий смех:       — Эй, ты что, потерялся? За выходные разучился ориентироваться?       Федор обернулся. В паре метров от него стоял Гоголь, широко улыбаясь.       — Ну что, рассказывай.       — Коля блять, только попробуй ещё раз так сделать, — недовольно сказал было тот, но сразу же улыбнулся. — Я не пойму, почему ты каждый диалог с этой фразы начинаешь?       — А ты имеешь что-то против? — всё ещё посмеиваясь, ответил Гоголь и потрепал Федора по его шапке-ушанке, которую тот неизменно надевал перед походом на продрогшую улицу. — Это был риторический вопрос, — воздохнул Достоевский и поправил шапку. — Все равно ты не перестанешь так говорить, даже если я попрошу. — Тогда зачем спрашиваешь? — Я уже сказал, что это риторический вопрос, дубина. Порой приятно задаться вопросом, на который ты никогда не получишь ответ, не так ли? Гоголь внезапно остановился. — У вас последним что, литература была что ли? Или философия? —...У нас нет философии. — Правда? — искренне удивился Гоголь. — Не знал. Достоевский снова обречённо вздохнул. — Как я понимаю, расписание уроков для тебя это шутка? Ты хотя бы в дневник заглядываешь? — Наивно полагать, что он у меня есть. — И то правда. Коля снова рассмеялся. — Короче, пошли сначала сходим в магазин, а потом в библиотеку, они там рядом. Ты же знаешь куда идти? — Нет, поэтому надежда только на тебя, имей ввиду, — ответил Федор. — Если ты не забыл, я только недавно в этот город переехал. — Аа, да. Ну так что сегодня было в школе? Достоевский все же достал из рюкзака телефон и посмотрел на время. — Ничего необычного, тебя вряд ли заинтересует. — Неужели? Федор промолчал. Парни вышли за территорию школы. С каждым шагом голоса школьников становились все тише и тише; их заменяли звук собственного дыхания с свист ледяного ветра в ушах. Он хлестал по лицу и ногам, из-за чего совсем скоро Гоголь почувствовал, что замерзает. Снег все искрился на солнце, но через пару часов и оно совсем скроется за горизонтом. Было бы хорошо закончить со всеми делами как раз до этого времени, ведь с наступлением темноты на улице станет ещё холоднее, чего Николаю совсем не хотелось. — Раз в нашей школе ничего не происходит, расскажи мне про твою старую. Достоевский на секунду замер и посмотрел на Гоголя. — А про нее-то ты что хочешь знать? Школа как школа. Они все одинаковые, разве нет? Просто где-то больше людей, а где-то меньше, вот и все. — Правда? — Коля взял с земли горстку снега и начал лепить из нее что-то вроде снежка. — А мне всегда казалось, что везде все по-разному. Вот у тебя были хорошие одноклассники? — Одноклассники? — переспросил тот и задумался на пару секунд. — Обычные. Кто-то умнее, кто-то глупее, все как везде. Говорю же, обычная школа. Такая же старая как и эта. Только в моей унитазы в мужских туалетах всегда разбиты были, а так одинаково. — Ясно-о, — протяну Гоголь и снова кинул снежок в плечо Федора. — А что о наших одноклассниках думаешь? Уже подружился со всеми? С очередным порывом ветра восокие сосны, под которыми они шли, зашатались, и на парней посыпался снег. — Да вроде бы нормальные. Честно говорю, пока они мне кажутся даже получше тех, — спокойно ответил тот. — Только вот у тебя не особо новеньких жалуют, как я понял. Коля слабо улыбнулся. — Да, есть такое. Когда формировали десятые классы многие уже и так знали друг друга, а новых учеников к нам не добавляли. У нас была дружная параллель. Новеньких у нас никогда не любили, так что мы как шли вместе с первого класса, так все и остались. — Оно и видно. Но неужели даже в тех классах к вам никого не добавляли? Гоголь замолчал, думая, что сказать. Не мог де он признаться в том, что собственно лично выживал всех из класса, если они ему не нравились? Это позвучало бы не просто странно, но и как-то даже жутко. — Так получилось, — после раздумий, которые заняли всего несколько секунд, произнес Коля. — Наверное, нам просто везло. — Возможно. И снова тишина. Тема о школе была явно не самой удачной. — Так мы скоро придем? — спросил Достоевский через несколько минут. — Хочется успеть до темноты. — Скоро. А что, ты уже устал? Могу поднести тебя, если захочешь, — с привычной улыбкой ответил Гоголь. — Ты меня не поднимешь, — серьезно сказал Федор. — Силенок маловато. — Я могу считать это как вызов? — Не дай боже. — Правда? — Коля приблизился к Достоевскому и положил ладонь на его шапку. Тот смерил парня подозрительным взглядом. — Чистейшая правда. — Вот и славно! — воскликнул Гоголь. — Значит, ты не против, если я понесу тебя? — Да ради всего святого, только не это! — взмолился Достоевский. — Ты сам сказал, что мы скоро придем, так про прошу придержи свою гиперактивность хотя бы до того, как мы придем в библиотеку. Думаю, она понадобиться тебя для поиска нужных книг. — Какой же ты душный, Федь. — Зато меня не забирали в ментовку. Почему-то мне кажется, что ты там давольно частый гость. — Когда кажется креститься надо, — самодовольно произнес Гоголь. — Знаешь, мне тоже кажется, что ты обо мне слишком плохого мнения. — Ох, понятно. Ну и сколько раз ты от них убегал? — Трижды. — Я не удивлен. В скором времени парни увидели большое здание городской библиотеки, величественно возвышавшейся над скучными пятиэтажками. Его можно было по праву считать самым красивым зданием во всем городе — большие колонны, украшенные лепниной стены и крыша, сейчас покрытая толстым слоем белого декабрьского снега. Библиотека была здешним кульрутрным центром, куда стоило сходить всем, кого когда-либо вообще заносило в этот маленькой город. Около нее вечерами часто прогуливались мамы с колясками, а под светом ажурных уличных фонарей и жёлтого месяца то и дело можно было заметить милых парочек. На лавочках частенько сидели бабушки, что на старости лет решили выйти и полюбоваться красотой родного города, которая, по из мнению обязательно заключалась в здании библиотеки. А что поделать, если оно было единственным в городе, заслуживающим хоть какого-то уважения и даже некоторой толики восхищения. Однако сейчас около не было до жути пусто и одиноко. Несомненно, тому виной был исключительно зверский холод и толстый покров снега, лежащий на лавочках и ступеньках библиотеки. Внутрь позволяла пройти только узенькая тропинка, протоптанная людьми, чей смысл жизни заключался исключительно в нахождении около старых книг и энциклопедий. Быстро забежав в канцелярский магазинчик около библиотеки, парни купили нужную бумагу и устремились в пропахшую запахом пожухлых от времени страниц библиотеке. Зайдя в нее, Гогль выдохнул. Здесь было намного теплее морозной улицы. Теперь его тело могло хотя бы в какой-то степени расслабиться и отдохнуть от жуткого холода и ледяного ветра. Поднявшись на второй этаж, Коля бросил пуховик на ближайший стул, и с довольной улыбкой сел за стол, потягтваясь. Достоевский занял место напротив него и тоже снял куртку и пресловутую шапку, повесив их на высокую спинку стула. Рюкзан он положил на пол, чтобы не мешался под руками. — Коля, давай, доставай бумагу. Я пойду поищу книги, — сказал Достоевский. Открыв в телефоне список нужной литературы, парень несколько секунд полистал его, запоминая названия и встал из-за стола. — Пожалуйста, займись хоть чем-нибудь полезным. Гоголь перевел свой блуждающий по книжным полкам взгляд на Федора и закатил глаза. — Ты серьезно думаешь, что я сюда пришел хуи пинать? Поверь, я мог бы сделать это и дома. — Очень надеюсь на наше сотрудничество. Коля промолчал. Когда Федор отправился за книгами, парень снова откинулся на спинку стула и посмотрел на потолок. Центр огромного стеклянного купола, служившего крышей для читательского зала, находился ровно над место, где они расположились. Несмотря на то, что он был почти полностью покрыт снегом, некоторые лучи зимнего солнца все же проскакивали через толщу снега, отбрасывая на стол светлые полосы. Гоголь зажег лампу, стоящую на столе, и распаковал бумагу. Через несколько минут вернулся Достоевский, держа в руках несколько увесистых книг. — Взял все, что было. У нас проект о произведениях, так что нам обоим придется парочку прочитать дома. Гоголь зевнул. — Ой, да ладно тебе. Почитаю, если будет желание, можешь не волноваться. — Искренне надеюсь на то, что оно у тебя появится. — Ну можешь поплакать и помолиться, чтобы уж наверняка, — предложил Коля. — Спасибо, откажусь. — Зря. Тогда я бы точно не забыл прочитать все, что ты скажешь. — ..И все равно я против молитв, — вздохнул тот. Федор аккуратно поставил книги на стол и начал рыться в своем рюкзаке. Совсем скоро на столе, помимо книг и бумаги, оказался ещё и целлофановый пакет с печеньем, который парень вытащил откуда-то из недр сумки. — Ты взял с собой еду?! — с некоторой долей удивления произнес Гоголь. — Я только после школы, логично, что я хочу есть, — ответил Достоевский и, сев за стол, открыл пакет. — Можешь взять, если хочешь. — Правда? — обрадовался тот и взял из пакета сразу несколько печенек. — Конечно. Федор открыл книгу и начал читать. — Смотри, я буду читать, а ты записывать на листки. Потом все сложим в папку. Учительница сказала, чтобы все было исключительно в рукописном виде. Ты, кстати, писать умеешь? Николай на секунду перестал жевать и осуждающе посмотрел на Федора. — Ты блять.. — Все, пиши. Не подавись только. В библиотеке снова повисла тишина, нарушаемая только тихим шуршанием страниц и пакета с печеньем. Достоевский ел не глядя, все свое внимания просвещая книге, в то время как Гоголь занимал себя тем, что разглядывал замысловатые картины на стенах библиотеки и громкие заголовки книг на высоких стеллажах. Время от времени Федор диктовал Коле необходимую информацию, которую тот как можно более старательно записывал на листы бумаги, стараясь писать без ошибок и памарок, что даволось ему с некоторыми трудностями — парень привык сначало писать в черновик, а потом уже переписывать информацию на чистый лист, из-за чего письмо на чистовике с самого начала оказалось весьма затруднительным. Совсем скоро стеллажи и стены были посностью рассмотренны Гоголем, и тот, от нечего делать, начал изучать Федора. Видеть то, как он читает, как его руки переворачивают страницы было действительно чем-то настолько завораживающим, что парень невольно пропускал мимо ушей то, что говорил Достоевский, из-за чего тому приходилось отвлекаться от книги и немного рассерженно повторять сказанное ранее. И Коля записывал, с недовольным лицом отрываясь от лицезрения такой прекрасной картины — вы только подумайте, какая же наглость! — Эй, ну сколько там ещё? — спросил Гоголь, подпирая голову руками. — Ещё недолго, — ответил тот, не отрываясь от чтения. В очередной раз перевернув страницу, Федор вновь взял из пакета печенье. — Тц. Скоро уже совсем стемнеет, а мы даже половины сегодня не сделаем! — Ты серьезно думаешь, что за день тут можно сделать хотя бы половину? — спросил Достоевский и недовольно перевел взгляд на Гоголя. — Нам на то и сказали про проект за месяц, чтобы мы успели сделать всё вовремя. — Да начто мне этот проект, я, может, с тобой поболтать хочу! — воскликнул Коля и встал со стула. — Да ладно тебе, отвлеклись ты от своей книги, давай поговорим. Федор вздохнул. — О чем ты хочешь со мной поговорить? — произнес он и продолжил чтение. — Мы все уже обсудили по дороге сюда. — Нет, не все! — Гоголь подошёл к Федору за спиной и нагнулся к нему, заглядывая в книгу. — Ну что тут у тебя? — Коля, иди, — отмахнулся от парня тот. — Прошу, займись делом. — Да блять, тебе так сложно отвлечься? Мы тут уже больше часа сидим, давай сделаем перерыв! — Я все сказал. Встанем тогда, когда сделаем. Гоголь закатил глаза и улыбнулся. — Что мне сделать, чтобы ты отвлекся и поговорил со мной? Федор промолчал, сосредотачиваясь на книге. — Ну и чего ты молчишь? Я же нормально спросил! — Что я хотел, то уже сказал. — Тогда думаю, ты будешь не против. Парень аккуратно взял Достоевского за подбородок и слабо притянул к себе. Тот, неожидав внезапных действий со стороны Гоголя, резко повернул голову, встречаясь своими губами с губами Гоголя. Коля осторожно просилонился к нему, целуя, с каждой секундой еще крепче сжимая его подбородок. Не почувствовав сопротивления от Федора, парень начал проникать в его рот все глубже, слабо покусывая губы Достоевского. Они были очень мягкими; в некоторых местах на губах остались крошки от печенья. Гоголь сам не ожидал от себя подобного, однако сейчас, чувствуя на своих губах вкус чужих, было уже поздно думать о чем-либо другом. На мгновение парень отстранился от Федора, но тут же с новой силой впился в его губы, не думая ни чо чем другом. Достоевский, казалось, был совсем не против поцелуя — любой другой человек на его месте давно бы уже с криком выбежал из библиотеки, однако Федор продолжал сидеть, замерев в том же самом положении. Прикусив губы Федора в последний раз, Гоголь, наконец, отстранился от него, все ещё сжимая рукой подбородок Достоевского. Парень глядел на него шикорок открытыми глазами; было видно, что его зрачки были неприлично расширены. Когда Коля отпустил его, парень немного ошарашенно опустил взгляд на пол, прикасаясь к собственным губам. — Ты.. Только что... Поцеловал меня?.. Гоголь слабо улыбнулся и выпрямился. — А как же иначе я смог оторвать тебя от книги? Что ж, раз ты уже не читаешь, давай поговорим. — Погов.. Ох, Коля, намучаюсь же я с тобой. Парень тоже улыбнулся, закрывая книгу. — Ну и что же ты так сильно хотел мне сказать? Думаю, это что-то галактической важности, раз уж ты решил прибегнуть к таким мерам. Коля обошел стол и сел на свое место, снова опираясь гововой на сложенные в замок руки. Достоевский все ещё выглядел слегка удивлённым, хоть он и постарался придать себе как можно более верьезное выражение лица,что сейчас, как ни странно, получалось у него из рук вон плохо — а Гоголь-то думал, что оно стоит у него по умолчанию. — Ты ведь уже слышал ярмарке в честь нового года?