Секрет

      Последующие несколько дней для Хана были сущим адом. Он метался по своей комнате от разрывающей тело дикой, абсолютно необузданной жажды по чужому телу. Казалось, что от перенапряжения болела каждая мышца, каждый сустав, а ещё нещадно ломило кости, будто он наркоман со стажем, которому срочно нужна была доза. Доза Минхо. Не помогали и подавляющие феромоны, испускаемые Чаном, ведь запаха Джисон попросту не чувствовал, как и всего остального, поэтому продолжал изнывать и скулить, обезумевший и отчуждённый. Отбившийся от своей стаи, потому что все его раздражали и выводили из себя, даже если просто разговаривали за дверью спальни. А на четвертый день наваждение как рукой сняло, зато позорные воспоминания заструились по сознанию ядовитой змеёй, подло подкидывая все те картинки, блуждающие в голове в пик гона. Чуть позднее вспомнились и слова, брошенные им старшему, отчего под ложечкой где-то рьяно засосало — проснувшуюся тревогу уже ничего не могло унять. Надо ли говорить, что Минхо не отвечал ему? Для Джисона это было вполне очевидным, но из раза в раз его пальцы сами набирали номер, просто для того, чтобы вновь послушать длинные гудки до момента рассоединения несостоявшегося звонка. Чат молчал тоже. Сообщения доходили, однако, закономерно, оставались непрочитанными. И Хан даже пытался придушить себя подушкой, потому что слишком ярко в голове звучал собственный голос и собственническое «хочу», брошенное заботливому, в тот момент не на шутку взволнованному старшему. Что он подумал о нём? Вряд ли теперь Джисон осмелится хотя бы в глаза взглянуть Ли.       И по прошествии этой небольшой, вынужденной разлуки Хан осознавал, как сильно скучал. Ему не хватало ласк от Минхо, тепла его тела, нежности его рук, чуткости и размеренности прикосновений, исходящих от него только лишь к взбалмошному Джисону в таком трепетном ключе. Странных шуток и заливистого смеха не хватало тоже. Рассказов про котов и рандомных вбросов их фоток в чат, с отцовской любовью подписанных забавными примечаниями. Джисон умирал по Минхо. Ему как-то и не думалось, что может быть больнее на сердце, чем уже было. Вроде он принял тот факт, что старший для него навсегда будет недосягаемой мечтой, но такой, к коей можно прикоснуться с позволения, а после удушить себя запахом терпкого парфюма и лишь воспоминаниями об украденном тепле. А потом то прикосновение в ночи напомнило о себе жжением под рёбрами, что аж пальцы сами к губами, проводя и касаясь грубыми подушечками из-за частой игры на металлических струнах старой гитары. Может это был просто глупый сон? Такая вот игра разума, ведь Хан болен. Болен сильно. И его диагноз влюблённость. Запретная, мучительная, якорем удерживающая на месте и не позволяющая помочь себе хоть чем-нибудь. На сердце и в душе становилось всё мрачнее и тяжелее: своими грязными руками, которыми он буквально довёл себя до исступления, удерживая в голове образ Ли, ещё и разрушил их хрупкую дружбу. — Отрубить бы вас, — тихо произнёс Джисон, рассматривая кисти своих рук. — Что же я натворил?       Ладони опустились на зардевшее в стыде злобы на себя лицо, будто просигналив организму, что можно расслабиться. Слёзы потекли по нежной коже щёк отчаянно, крупными дорожками, пока основание ладоней покалывала ощутимая щетина небольшого подбородка. И стука в свою дверь Хан не услышал, тихих шагов тоже, только когда большая рука опустилась на сгорбленную спину, он вскинул голову испуганно, устремляя растерянный взгляд на Бан Чана. Тот снова рядом, снова поддерживает и тянет на себя, чтобы устроить на своих ногах и укачать, словно ребёнка. Хотя Джисон таковым и являлся. Отдав свою юность тренировкам, репетициям, борьбе за первенство, бессонным ночам, он только начинал жить. Урывками хватался за всякие детские вещи, дурачился и не боялся быть собой с теми, кто стал семьёй. А Чан был для него самой настоящей опорой, заботливым отцом и верной поддержкой. Научил многому, всегда защищал, успокаивал и дарил много своей любви. Вот и сейчас: бережно утирал щёки, со смехом трепал по спутавшимся волосам и осторожно щекотал, вынуждая выбраться из кокона самоуничтожения. — Словно мамочка, — промямлил Хан, получив лёгкий поцелуй в лоб. От Чана такое действие слишком привычное и обыденное. Для всех. — Отстань!       Совсем без злобы бросил Джисон, и в ту же секунду чужие руки защекотали сильнее, выбив из лёгких громкий, искренний смех — приятное утешение, обошедшееся без каких-либо слов. Бан снова обнял тёплого Джисона, прижимая к себе, а тот просто ластился, забываясь. Эта сторона его характера иногда пугала и мешала, но ему были жизненно необходимы прикосновения, тактильность, ласка и любовь. Понимание того, что в своё время Чанбин и Бан Чан избаловали его своим вниманием, как к младшему в их продюсерском коллективе, где-то маячило на горизонте, и Хану хотелось отругать их обоих. Но нежась вот так вот, в тепле и комфорте, отпуская мрак и темноту из души, было слишком хорошо, непозволительно. — Не могу отстать. Ты с каждым месяцем становишься всё более милым! Как такое возможно? — тон лидера потрясающе ласковый. Он правда был слаб перед мемберами. — Чего расчувствовался, малыш?       Джисон искренне любил то, как старший подбирал слова иногда. Потому что «расчувствовался» и «разнылся» имели абсолютно разное значение, хотя Хан был ведомый своими чувствами всегда, но в данной ситуации он позорно ныл из-за последствий своих же действий. Альфа, настоящий самец, воплощение силы и мужественности. Вот, кем являлся Джисон по документам. Но отчего-то это осознание ранило. Он не соответствовал ни единому слову из характеристики своего второго пола, и даже если в сторону откинуть максимально омежью внешность. Ранимый, нуждающийся в заботе и внимании, чувствительный, хрупкий, по уши влюблённый в своего лучшего друга. Альфы — это те, кто захотел и взял, подчинил и поимел. Даже беты не способны были им противостоять. А Хан, максимум, чего мог захотеть, бургер и взять его — на этом его альфьи полномочия всё. Уж подчинить кого-то и подавно не мог. Даже Ппама его особо не слушался, а вот вылизать всё лицо и улечься на грудь в знаке своей истинной привязанности, пожалуйста. Джисон постарался принюхаться к старшему, но вновь ничего не ощутил, хотя был уверен, что тот выпускал феромоны для подавления тревоги неправильного альфы. — Хён, мне Минхо не отвечает. Кажется, я натворил нечто ужасное, — хлюпнув носом промямлил Джисон, уткнувшись в тёплую шею Чана, пока тот поглаживал его по спине, обтянутой плотной тканью толстовки. — И я очень скучаю. — Ханни, всё в порядке. Не знаю, что ты там себе напридумывал, но Минхо просто уехал домой, — бесцеремонно Бан запустил пальцы в тёмные волосы младшего, почёсывая короткостриженый затылок в жесте успокоения. — Он просил передать, что будет недоступен пару дней. — Нет. Я знаю, что всё испортил, — заверил Хан, вновь отдаваясь эмоциям. — Как мне избавиться от чувств? Это так больно, прямо здесь, — маленькая ладонь легла на грудь туда, где загнанно стучало юношеское, наполненное запретной любовью сердце. — Послушай, — вновь руки сдавили щёки. Джисон растерянно заморгал. — Тебе придётся узнать всё самому, потому что рассказывать что-либо я просто не имею права. Но скажу лишь одно, ты небезразличен Лино. Хотя, думаю, ты это понял ещё после того поцелуя. — Чегфо?..       Щёки сдавили сильнее, пристальный взгляд, наполненный тревогой и волнением, был направлен точно в душу. Бан Чан огладил нежную кожу большими пальцами, растирая остатки влажных дорожек слёз. Старательно и усердно Джисон пытался разобрать чужие мотивы сказанных слов, но нежные ласки притупляли позывы понять происходящее. — Ты мой малыш, ты знаешь? — кивок. — Каждый из вас, вы все — мои малыши. И я за вас беспокоюсь. — Хфён! — Не только ты плакать мне в плечо любишь, — Хана словно озарило. — Минхо, ещё ночью, когда вернулся к себе, написал мне целую поэму своих безрассудных действий. А потом носом в трубку хлюпал, потому что испугался, что перешёл границу, которую сам же и провёл. — Отпуфти! — взмолился Джисон, и, наконец, был услышан. — Линорин сам рассказал тебе? — Нет того, чего бы я не знал о вас. Эта моя зона ответственности, моя к вам любовь. Мне нужно иметь возможность защитить вас, поэтому необходимо знать всё, — серьёзно изрёк лидер. — Изначально, когда Феликс и Хёнджин изъявили желание влюбиться друг в друга, при этом старательно провалились в попытках скрыть свои потуги быть ближе, я был против отношений внутри группы, ведь считал, что это всё разрушит. Но позже осознал, что ошибся. Тем более идти против взаимности, глупо. Ваше счастье для меня превыше всего. Просто видеть то, как Хван светится, стоит Ликсу взять его за руку, моя услада, — тепло роптал Чан, предаваясь приятным мыслям. — Тогда почему ты отговаривал меня ранее от… Минхо? — Потому что с Минхо всё сложно. Он не понимает, что ему можно быть счастливым. Что он этого достоин. И поверить не может в то, что ты готов ответить ему взаимностью, потому что… Есть веские причины. — С ним когда-то плохо обошлись? — Джисон чувствовал волнение. Он даже подумать о чём-то таком не мог. Проще было считать, что Минхо просто Минхо. Такой же манерный и странный, как и его коты. — О, чёрт!       После лёгкого кивка от Бана, Хана уже было не остановить. Он превратился в настоящий беспорядок, какой оставлял и за каждым своим действием. Вроде как Чан и пытался его остановить и вразумить, но по факту просто смотрел, как младший неловко бегал из угла в угол, собираясь, спотыкаясь и попутно приводя себя в более вразумительное внешне состояние. Напоследок лидер что-то выкрикнул о том, что Джисону нужно быть готовым ко всему, но тот уже ускакал вниз к вызванному такси. После четырёх дней заточения улица встретила Хана тёплым ветром и приятной погодой, а подогреваемый мыслью о том, что для своего объекта обожания он значил чуть больше, чем друг для простой дружбы с привилегиями, Джисон торопился поскорее увидеть Минхо.       В его глупой голове даже не возникло ни единой картинки, коя могла стать проблемой между ними. Пуще прежнего захотелось извиниться, возможно, упасть в ноги, лишь бы тех позорных слов Ли не вспоминал никогда, даже если они и отражали настоящие желания Хана, пусть и порождённые ярче инстинктами гона. И весь такой воодушевлённый, смущённый, настроенный на разговор он ехал в такси, нервно отбивая пальцами какой-то неровный ритм. Ощущение того, что Джисон мог утешить, поддержать, узнав нечто неприятное, скорее всего произошедшее ещё до их знакомства, радовало. Потому что Хан точно не был способен причинить боль Минхо. Никогда. Однако при этом тяжёлым грузом на душе лежало и то, что Ли не делился этим раньше, словно не доверял, ведь они часто могли обсуждать какие-то слишком потаённые вещи. И чем больше Хан это смаковал, тем сильнее росла обида. Ведь сам Джисон делился со старшим даже тем, что никому никогда не рассказывал — проблемами в семье. Всеми теми событиями, когда отец поднимал руку, нанося очередной удар, а мать даже не пыталась защитить, старший брат тоже не гнушался бить Джисона, даже когда тот, уже будучи известным, приезжал домой, чтобы повидаться с родными. И та зависть брата выливалась в агрессию, ненависть, потому он наносил удары ожесточённо и грубо, рассыпая узор синяков по телу. Хану же приходилось их прятать ото всех, только Минхо знал про это. И редкими ночами, когда они спали рядом, потому что «влом возвращаться к себе, теперь это моя кровать», тонкие пальцы ласково поглаживали каждое повреждение на нагой коже в жесте убаюкивания и успокоения.       И вот знакомая дверь перед глазами, в руках небольшой букет для мамы Минхо, которая относилась к Хану, как к родному, отчего он был ей нескончаемо благодарен. Неловкий стук, будто в ожидании, что вот-вот откроют. А потом привычным движением набирание кода, чтобы проскользнуть на первый этаж, а там уже спешно подняться на второй. Разуться. И замереть возле полупрозрачной арки. Только теперь Джисон осознавал насколько ярко и насыщенно его волнение, наполнившее тело тонкими нитями страха, будто дрожащими при каждом движении. Тёмная фигура за стеклом показалась Хану пугающей, потому он даже отшатнулся назад, спустившись на несколько ступеней. Дверца приоткрылась, и из-за неё выглянула мама Минхо, ласково улыбаясь, пусть и растерянность была заметна на её лице. — Джисонни! Привет, — она открыла дверь шире, приглашая зайти. — Минхо не говорил, что ждёт гостей, пока он в таком состоянии. — Он заболел? — взволнованно спросил Джисон, прежде чем протянуть скромный букет и поклониться женщине. И как же Минхо был на неё похож. Просто копия. Невероятно красивая копия. — Нет, нет, ох. Я думала, он давно рассказал тебе. Проходи скорее, — Хана пропустили в узкое подобие коридора, что сразу вело в большую гостиную. — Я сейчас позову Минхо, располагайся. — Спасибо, госпожа Ли.       Джисон вновь поклонился, испуганный странной атмосферой уютного дома, но когда заприметил сонного Дори, чья мордочка показалась из кошачьего жилища, то всё будто померкло. Тихий чих раздался спустя несколько секунд, как только рука прикоснулась к маленькой пушистой голове, чтобы почесать за чувствительными ушками очаровательное создание. Выпить таблетки от аллергии парень вовсе не подумал. Учуяв новый запах, из укромного домика вылезла рыже-белая моська, с интересом рассматривающая незваного гостя, что вызвало улыбку у Джисона. Он любил эти комочки нежности, как любил и самого Минхо, потому что они для него значили всё. Целую личную вселенную. «Многодетный отец» звучало гордо, и Ли не стеснялся так себя называть, презентуя Джисону или всем участникам новое видео из дома, снятое его мамой. — Ты же Суни, да? — ласково проворковал Джисон, подманивая к себе кота, а тот медленным, излишне вальяжным шагом приблизился и позволил к себе прикоснуться. — Ты точно Суни, так похож на своего отца. — Да, это Суни, — тёплый голос раздался позади, чем напугал и без такого зашуганного Джисона. Он дёрнулся, но не обернулся. — Зачем ты приехал? — Извиниться, — нерасторопное движение головой, чтобы посмотреть на такого домашнего Минхо, слегка облокотившегося на дверной косяк. — За свои слова, что я сказал. — Оу, так это не так? — брови Ли вопросительно надломились, а уголки губ опустились, будто он злился.       Сложно было юному мозгу сосредоточиться на генерировании быстрого ответа, потому что его владелец, очевидно, скончался от остановки сердца, потому что взглянул в бездонные тёмные глаза. И увидел там всё. Печаль, боль, тоску, ненависть, непонимание, страх, тревогу. Медленно Хан поднялся с корточек, бросив почёсывать разомлевшего Суни по спине, и уже хотел было подойти к парню, но застыл на месте, словно его ноги приросли к полу. Минхо был красив. В длинной светлой кофте, широких штанах и забавных тапках-кроликах, кои сам Хан ему и подарил в шутку однажды. Волосы были убраны с лица ободком, вещью, что Ли ненавидел больше всего; на носу болтались очки в тонкой оправе, а весь он сам был достаточно напряжён, и Джисон подумал, что зря приехал. Ли казался болезненно бледным и уставшим, вина кольнула сердце. Хану необходимо было предупредить, а не заваливаться со своей наглостью в чужой дом. Щёки вновь залил стыдливый румянец. — Я не отказываюсь от своих слов, — тихо, — хён, я хочу те… — Ой, я не вовремя? — женщина изумлённо прикрыла рот и прошла мимо растерянных парней, остановившись лишь на мгновение. — Общайтесь, я не потревожу вас. Только пройдите в другую комнату, пожалуйста. — Боже, как стыдно! — взмолился Хан, пряча своё пуще прежнего зардевшее лицо за широкими ладонями. — Прости, Лино-хён. — Глупый, — над самым ухом.       Объятия показались настолько нужными, что Джисон заплакал. Это ощущение тепла и нежности. Ему этого так не хватало, что хотелось просто не отпускать старшего от себя ни на миллиметр, пока тот нерасторопно, но уверенно водил руками по вздрагивающей при всхлипах спине. Тонкие пальцы Хана впились в ответ в плотную кофту Ли, цепляясь, будто за соломинку при утоплении в болоте хаоса эмоций и чувств. Вроде нужно было сказать так много, признаться во стольких вещах, однако слов не находилось, только жгучее под рёбрами нечто, жаждущее погубить, ведь разговор ещё не состоялся. Джисон прижимался к чужому телу, вслушиваясь в тихий смех, гладил руками предплечья, невзначай касался обнажённой кожи шеи, чувствуя под подушечками пальцев лихорадочный жар, отчего сразу отпрянул. Их небольшая разница в росте показалась умилительной: Джисон всё же альфа, но даже бета была выше и больше него в теле. — Ты заболел, хён-а? — круглые глаза смотрели с бесконечной любовью, а слипшиеся из-за слёз ресницы придавали взгляду тонкое очарование. — Может, нужны лекарства? Отдых? — Я не болен, — Минхо надломленно улыбнулся и поправил очки на переносице, отстраняясь. — Но всё же, зачем ты приехал? — Чан-хён наплёл мне каких-то странных историй, ты не отвечал, я был напуган, он сказал, что нам надо поговорить, я обрадовался, побежал к тебе, не подумал ни о чём, просто хотел увидеть, потому что соскучился, потому что виноват, потому что не понимаю, что между нами, потому что боюсь потерять тебя, потому что… — Тише, тише, ну, — Ли остановил поток обрывочных фраз, льющихся с искусанных губ, ведь не понял почти ничего. — Значит, Чанни-хён, да? И что он тебе рассказал? — Ничего! Честно! — заверил Джисон, взмахивая эмоционально руками и чуть повышая голос, отчего Суни повёл ушами и удалился из комнаты. — Прости. Он ничего не рассказал, только… То… Что я тебе небезразличен.       Глаза в глаза, будто в вечность безмолвия во взорах друг друга они смотрели, и каждый что-то обдумывал. Атмосфера осязаемо накалялась, словно пылала жаром недосказанности и тайн, отчего по коже неприятные мурашки разбегались. Всем собой Джисон чувствовал, что итог разговора будет печальным, но не мог понять почему. Его не отталкивали, ему были рады и даже обняли, однако всё равно было тяжело на душе. — Это правда, Ханни. Но ты обо мне многого не знаешь. И я планировал всю жизнь это скрывать от тебя. Не подпускать тебя к себе, потому что я раню тебя. Много раз я причиню тебе боль. — Почему ты так думаешь? — Хан не понимал. — Мы же… Столько лет ладим, так давно вместе, словно нас сама судьба свела. И за это время ты никогда не причинил мне боли. — Потому что у нас иные отношения, отличные от тех, которые ты хочешь от меня. Мог бы хотеть. Я понимаю, что дело не в сексе, — заметив недовольство на чужом лице опередил Джисона Ли, — а именно в том, чего я тебе не смогу дать. Романтику, любовь, обещания быть рядом, чем и буду ранить. А ты заслуживаешь всей заботы, всей ласки этого мира, потому что ты нежность, Ханни. — По-п-почему не сможешь? Хён, если тебя кто-то обидел раньше, какой-то тупой альфа или самодовольная бета, а, может, даже подлая омега, то я так не поступлю. Я готов на всё ради тебя. И мне обидно, что ты мне не доверяешь! — вновь Джисон сорвался и повысил голос. — Пойдём со мной, я тебе покажу кое-что.       Ли осторожно взял руку парня в свою и чувственно переплёл их пальцы. Они много раз так делали, на сцене, в машине, просто, когда сидели рядом. В этом жесте не читалось что-то странное, он был привычный и особенный, однако сейчас, отчего-то, явно пугал. Ведомый, Джисон тащился сзади за старшим, понимая, что они шли к его спальне. Они бывали там много раз, спали в обнимку на узкой кровати, играли в какие-то настольные игры и просто проводили время, когда оно выходило у них хоть немного свободное. Пусть это было достаточно давно, каждый такой момент Хан лелеял в душе. И вот они замерли возле запертой двери. Минхо заметно нервничал, а Джисон всё ещё не понимал причин, но его сердце оголтело стучало в груди, готовое проломить её и выпорхнуть прямо в скомканные ладони. — Джисон, прости, что скрывал всё. Я не хотел, чтобы кто-то знал, кроме моей семьи и Чана, потому что он помогал мне стать частью группы, — голос был настолько серьёзным, что Хан просто растерялся и кивнул болванчиком на тихие слова. — Прости за бесконечную ложь. Ты мне очень дорог, и всё это время я боялся потерять тебя, поэтому держал на расстоянии и продолжал врать. А потом этот твой гон! Чёрт! Всё так невовремя. — Хён, просто скажи, я всё пойму. — Не поймёшь. И если ты сразу же уйдёшь, не дослушав, это будет правильным решением, которое я приму, — Минхо бережно взял чужое лицо в свои взмокшие ладони, слабо сдавливая пухлые щёки. — Я вовсе не болен. У меня течка из-за тебя, Хан Джисон. Как и твой гон, который случился по моей вине, ведь я пропустил таблетки. Ханни, я омега, а никакая не бета. И если бы у тебя не было проблем с запахами, сейчас ты бы точно смог меня почувствовать. Потому я и сбежал, чтобы никто в группе не догадался обо мне. А здесь, — Ли осторожно отворил дверь, затаскивая Джисона внутрь, где на широкой, видимо новой, постели спал мальчик, уютно устроившийся в ворохе одеял, — мой сын. У меня есть сын, Джисон. И ему уже девять лет.