Секрет

      Пока Джисон приходил в себя, созерцая детское лицо, что уткнулось в одеяло, отчего полностью рассмотреть его не удавалось, Минхо обошёл его, замершего, словно каменное изваяние, и сел на колени возле кровати. Невообразимо ласковым движением Ли откинул чёрные пряди достаточно длинных волос с бледного лица, а после погладил нежную кожу щеки, на что ребёнок шумно засопел, глубже зарываясь во множестве одеял. Это трогательное действие настолько кольнуло сердце Хана искрой трепета, что он даже не почувствовал, как его взяли за руку и потянули к выходу из спальни, как провели на кухню, где усадили на невысокий стул и протянули кружку горячего какао. Очнулся он только тогда, когда тыльную сторону его ладони нежно огладили подушечки холодных пальцев. Испуганный взгляд взметнулся к расстроенному лицу Ли. Тот явно выглядел загнанным в угол и заметно растерянным. Они сидели совсем рядом, абсолютно привычно, но отчего-то соприкоснуться предплечьями не представлялось возможным. — Сын… Девять лет…       Минхо кивнул на тихие слова и сильнее сжал чужую руку, словно боялся, что Хан сбежит, пусть и заверял себя в том, что готов был к такой реакции. Не собирался он рассказывать эту свою историю, хотя и не понимал, как мог бы скрывать и дальше. Заталкивал во мрак души свои чувства к Хану грубо и жестоко, иногда травмируя себя в тишине общежития, потому что хотелось быть рядом, жаждалось быть любимым и любить, ведь понимал, что Джисон для него слишком дорог. И всё испытанное им было впервые, этому хотелось отдаться и сгореть без остатка, но было нельзя. Сломать хорошо выстроенную годами ложь — тяжело. Открыться омегой — позорно. Но он позволял себе подло уводить и себя, и Джисона дальше, в глубину придуманного мира фальши и игры, где часто баловал себя прикосновениями к желанному телу, но не разрешал нечто большее. А тот поцелуй просто сам сорвался, потому что сил держать себя в руках больше не было. И предательски забытая таблетка сыграла свою роль в сбившихся гормонах. Всё случилось само по себе. Будто вселенная уже давала знаки о том, что Минхо заигрался. — Подожди, — Джисон вскинул свои руки, растопыривая пальцы, чтобы произвести какие-то математические расчёты, — если ему девять, то ты… Родил… — В шестнадцать, да. — Ахуеть, — перестал себя контролировать Хан. — Наверное, — поёжился Минхо, будто был готов, что его начнут как-то оскорблять. — Но он мой ребёнок. Мой самый любимый альфа. И моё сердце всецело принадлежит ему, пусть всё произошедшее мне бы хотелось позабыть. — А где его… Ну, отец? Ты, получается, в отношениях? — Джисон нервничал. Он не понимал, как себя надо вести, но сжал в ответ чужую руку сильнее. — Нет. Я же упоминал, что не готов к отношениям, потому что вся моя жизнь так или иначе подчинена сыну и его благополучию. И, послушай, напомни потом убить Бан Чана, если бы не он! Мне сейчас бы не пришлось всё это переживать, — опустив голову, Ли уткнулся лбом в стол, всхлипывая. — Нет у него отца. А то, что биологическое… Надеюсь, он давно горит в аду. — Линорин, мне так жаль, правда, я-я-я-я не знаю, что сказать. Не плачь, пожалуйста.       Через силу Минхо поднял голову, а Джисон судорожно выдохнул: слишком редко Ли плакал, почти всегда сдерживаясь, чтобы оставаться в своём защитном коконе. Хан пододвинулся чуть ближе, тихо вымолвив: «могу обнять?», на что получил неуверенный кивок. Руки обвились вокруг плотной талии, чтобы прижать подрагивающее тело к себе, а Ли позволил обнять младшего в ответ, утапливая своё раскрасневшееся лицо в его тёплой шее. Он искренне надеялся почувствовать запах, однако его ждало полное разочарование: теперь точно блокаторы. Ли бы соврал, если бы сказал, что не думал о том, чтобы позволить себе вступить в отношения с Джисоном. Глупо было полагать, что Хан испытывал к нему лишь дружеские чувства — всё было видно, и оно было вполне осязаемым. Его любовь и забота чувствовались. Но раскрыться Минхо не решался, потому что без конца врал, безостановочно. На каждый праздник, выходной день, любое свободное время он придумывал оправдания, почему не мог провести хотя бы немного часов с Джисоном. Видел горечь и обиду в круглых глазах, но продолжал лгать, ведь его дома ждал сын. — Если ты думаешь, что на этом всё, то нет, Ханни, — подал неожиданно голос Ли. — Это лишь верхушка айсберга. Наверное, ты меня сейчас представил какой-нибудь шлюхой, раз я в шестнадцать, когда буквально начинается первая течка у омег, уже родил, — злости в глазах Минхо не было, лишь яркая горечь и сожаление. Он немного отстранился от потерявшегося Джисона. — Нет, боже, хён! Как ты можешь… Я даже подумать о таком не мог!       И Хан не врал. Ему, правда, в голову такое даже прийти не могло. Особенно сейчас, когда перед ним весь такой открытый и уязвимый сидел его возлюбленный. Услышанная информация воспринималась тяжело, потому что представить спонтанного Ли Минхо в роли настоящего родителя удавалось с трудом. Он сам был ребёнком, как и каждый участник их группы. Часто повторял, что не хотел бы взрослеть; любил, как и Джисон, дурачиться; а ещё Ли был просто странным. Очаровательно странным. И только теперь Хан понимал, что это всё могло быть защитной реакцией организма. Даже представить себе не мог, как Минхо было всё это время тяжело, как, вероятно, он нуждался в сильном альфе или хотя бы надёжном партнёре рядом. Вновь колкая обида: Хан осознавал, что, видимо, в глазах старшего, он совсем не подходил на роль даже преданного друга. Весь пыл от жажды разговора поубавился. Джисон был крайне растерян. Слабо поглаживал Ли по чистым волосам, иногда запутывая в прядях пальцы, почёсывал кожу головы, успокаивая, и грустно смотрел в огромные глаза, где, как ему виделось, умерло нечто красивое. Сгорело дотла, превращая всегда живой взгляд карих глаз в два пустых зеркала, отчего даже собственное отражение можно было увидеть. — Всё в порядке, даже если подумал, — Ли попытался улыбнуться. — Мне продолжать? — Если хочешь, Ирино, — ласково ответил Джисон, не выпуская чужую талию из рук. — Я никуда не ухожу. Я могу спросить? — Да, Ханни, теперь уже всё, что угодно. — А почему я раньше не видел твоего сына? — Хану не хотелось заставлять чувствовать потерянного в собственных эмоциях и переживаниях Минхо ещё хуже, поэтому вопросы были немного отстранённые. — Как его зовут? — Моего малыша зовут Ли Дэхён, — та искренняя улыбка, коснувшаяся бледных губ, заставила Хана проронить слезу. Он чувствовал, что что-то не так. — Красивое имя, — Джисон улыбнулся в ответ, стискивая пальцами тёплого Минхо сильнее. — Мама выбирала, — Ли смолк на несколько секунд. — Со своих двух лет он проживал в частном пансионате, где позже и начал обучение. Когда была возможность, мама забирала его домой, но она работала в то время, а я пытался стать хоть кем-то в этой жизни, чтобы обеспечить их всем необходимым. Чтобы мама полноценно могла отдыхать и посвятить своё время лишь нам. Сейчас он на домашнем обучении, я в состоянии оплачивать всех учителей и репетиторов, тем более он у меня очень скромный. Пансионат стал давить на него. — Это всё так… Необычно. — Всё могло бы быть иначе, Ханни. Если бы я не был придурком! — повысил голос Минхо, на что Суни под его ногами, видимо только зашедший на кухню, громко зашипел. — Прости, Суни-я, не хотел тебя пугать.       Минхо высвободился из ослабевшей хватки Джисона, чтобы согнуться и поднять пухлого кота. Суни сразу же кинулся урчать и ластиться к хозяину, попутно поглядывая на полумёртвого Хана, который, казалось, даже забыл, как дышать. Он явно не на то рассчитывал, когда ехал в дом к самому дорогому человеку. Сердце пропускало удары только при взгляде на бледное лицо, а осознания того, что перед ним хрупкая омега, и вовсе не было. Рассудок штормило в диссонансе. Все дни, когда оба смеялись и веселились, померкли. Теперь ощущалось всё какой-то наигранностью, будто Джисон и вовсе не знал Ли Минхо. Вроде бы ему хотелось что-то сказать ободряющее, однако было боязно и тоскливо. Он не понимал, что ему чувствовать. Вопросов было так много, слишком, потому и задавать не хотелось, ведь сейчас было неподходящее время для выяснения отношений между ними. Своим нутром Хан чувствовал напряжённость атмосферы в помещении, и даже Суни затих в своём ласковом урчании, устроившись наглым образом на обеденном столе под руками Ли. Тишина давила на голову. Непривычная, мерзкая тишина, коей никогда не было. Словно весь комфорт и уют пропал бесследно. Словно они стали вмиг чужими друг другу. — Дэхён это сын моего родного отца, — изрёк Ли и замолчал, будто давал Хану время переварить информацию, пока сам почёсывал нежные ушки кота, успокаиваясь. — Чего?.. — Меня оплодотворил мой собственный отец, Ханни. Изнасиловал, когда у меня случилась первая течка. И насиловал каждый день, пока всё не закончилось.       Джисон застыл, почувствовав приближающуюся к горлу тошноту. Его начало знобить в каком-то диком ужасе: поверить услышанному не представлялось возможным. Это не могло быть истиной ни в одной из вселенных, какие только могло нарисовать красочное воображение Хана. Но Минхо продолжал рассказывать свою историю, окунаясь в тот период своего прошлого всем своим сознанием. Пусть он видел искажённое лицо Хана; его крупные слёзы, льющиеся по щекам, пока слова ядом стекали с пухлых губ, остановиться и замолчать уже не выходило. Его разрывало от этого всего, от собственной лжи. Много раз он хотел всё раскрыть: потому что это событие тяжёлым грузом лежало на сердце; потому что иногда ему нужна была забота и ласка со стороны того, кто ему небезразличен; потому что душа мечтала верить в то, что даже такой испорченный, он может быть нужен кому-то без особых причин. Однако только он открывал рот, чтобы позволить с губ сорваться отвратительным словам, как в нём что-то сломалось, превращая его в свой защитный образ: холодную и недоступную бету.       Ему хотелось так давно поведать, как он тогда воодушевлённый пришёл домой после удачного прослушивания в агентстве, как позвонил маме, делясь своей радостью, как счастливо хлопал в ладоши, когда его лучший друг принёс небольшой торт, чтобы поздравить. Потому что он чувствовал себя настоящим ребёнком благодаря маминой любви и её бесконечной заботе. А после ему так жаждалось разрушить это фантомное счастье, сказанное ранее, дальнейшими словами о том, что уже ночью организм подвёл его, разрывая сознание всколыхнувшимися гормонами первой течки. И любимой мамы не было рядом, потому что она много работала за границей, в то время как ленивый отец-альфа учуял потрясающий запах и пришёл на тихий скулёж собственного сына. Склонился над постелью, словно коршун над своей жертвой, любовался, поглаживал хнычущего от яркой боли мальчика, небрежно сжимая его мягкие участки подросткового тела. Касался между ног: нагло и бесцеремонно, будто это было в порядке вещей, а Минхо сгорал от стыда, пока ещё мог контролировать свой, относительной незатянутый едкой пеленой жажды быть взятым, рассудок. — Наша маленькая омега стала совсем взрослой? — тот голос до сих пор отдавался в голове эхом при всех ночных кошмарах. — Как же похож на маму. Такой же красивый и женственный. Так вкусно пахнешь.       Прикосновения из прошлого по-прежнему ощущались на коже ожогами, словно клеймили каждый участок меткой позора, стоило только на мгновение погрузиться в те воспоминания, которые должны навеки быть запечатанными где-то глубоко в подсознании. А Джисон видел, как накрывало Минхо от этого всего, как тот не мог вымолвить и слова, лишь губы дрожали неустанно, нервно, пока из глаз лились крупные слёзы. Разум Ли полностью окунулся в то время, потеряв связь с реальностью безвозвратно. Осторожно, боясь причинить вред, Хан бережно дотронулся до вздрагивающего плеча парня, и тот испуганно дёрнулся в сторону. С грохотом упал на пол, отполз к стене и выставил перед собой руки, чтобы после закрыть ими голову, вторя и моля не трогать его. И то отсутствие жизни, промелькнувшее в бездонных глазах Минхо, напугало Джисона, заставив плакать сильнее и поддаться безумию, что разворачивалось перед собственным взором. Два чёрных омута, почти стеклянных из-за пелены слёз, смотрели на него, как на врага. В той темноте не было ничего кроме страха и необузданного ужаса, усилившегося, когда Джисон опустился на колени перед возлюбленным в попытках дозваться до него, но Минхо уже пропал.       Ничего не понимающий он тогда смотрел на отца и думал, что тот пришёл помочь ему, но всё оказалось вовсе не так. Лихорадка одолевала юное тело рьяно, без устали; разум был затуманен непознанным возбуждением, с которым не было представления, как можно и нужно справляться; а желание чего-то странного росло изнутри, ломая рёбра: мальчик был невинен. Страшно осознать себя было в тот момент, понять, что его тело вырабатывало смазку, которая уже пропитала собой пижаму насквозь, и увидеть склонившегося над кроватью отца, смотрящего с каким-то странным интересом на родного сына. Вот уже огромные руки проникли под его тёплую кофту, стягивая её, обнажая мягкое, чуть полное тело. Пальцы нагло касались юношеской груди, абсолютно неплотного живота, сжимая нежную кожу и небольшие складки, образовавшиеся, стоило Ли немного свернуться клубком в надежде так избежать неправильного желания родного человека касаться чрезвычайно интимно. А потом и штаны были стянуты, прежде чем мужчина нагло развёл полные ноги в стороны, чтобы провести грубыми пальцами между ягодиц, отчего Минхо закричал громко, пытаясь вразумить отца, но всё было тщетно. Они уже двигались в нём, разгоняя обилие смазки. — Такой красивый, сладкий, податливый. Папочка не сделает тебе больно. Омеги рождены удовлетворять альф, и я рад, что ты именно омега. Твоя мама постарела, её тело уже не такое, как раньше. А ты юный, сочный. Да ещё и течка у тебя первая, мне так повезло, — болезненным эхом по сознанию по сей день.       И человек, пусть которого Минхо особо никогда и не любил из-за отношения к маме; человек, кто был родным по крови, отцом, взял небрежно его на маленькой кровати. Грубо трахая огромным членом даже без особой подготовки, упиваясь громкими стонами мальчика, распластанного под огромным телом на перепачканных простынях. Сцепка за сцепкой, никакой заботы о собственном ребёнке. Он просто наполнял его семенем из раза в раз и игнорировал надрывный плач, ведь считал, что омегам такое нравится, быть использованными и подчинёнными, даже если это родной сын. Отца Минхо не останавливали ни просьбы, ни дикий крик уже сорвавшегося голоса, ни заметно вздувшийся живот из-за обилия спермы. Он наслаждался, словно сумасшедший, сотворяя неописуемую дикость с сыном, вновь и вновь вонзаясь в его ослабленное тело, которое даже узел было сжать не в состоянии.       День сменялся днём, вот только для Минхо ничего не менялось. Ему даже не давали еды, просто продолжая трахать сквозь вытекающее из ануса семя, смешанное с омежьей смазкой; подавляли запахом и феромонами, чтобы вынудить позорно скулить. Каждую секунду того времени Минхо жил в надежде, что хоть кто-то найдёт их, ведь оба пропали на несколько дней. Хоть кто-то придёт в дом и изобьёт слетевшего с катушек мужика. Но ничего не происходило. Им продолжали пользоваться, имея во всех позах, пока Минхо попросту не отключался. Но стоило тяжёлым векам разомкнуться, картина ничуть не менялась, его снова натягивали на толстый член, сминая кожу до синяков. Только когда течка пошла на спад, отец очнулся, осознав последствия всего содеянного. Но вместо того, чтобы предпринять хоть что-то, чтобы помочь сыну, чьё тело было изувечено и измучено; кто нуждался в чистке и помощи, он просто оставил его одного. Плакать и убиваться от осознания случившегося. А потом и вовсе начал избивать, ведь испугался, что мальчик всё расскажет, таким образом запугивая. Вот только Минхо было стыдно признаться приехавшей маме в случившемся, потому что во всём он винил лишь себя. Побои списал на то, что начал снова заниматься боксом, а отец его гордо приобнимал и целовал в висок — гадко, мерзко, позорно.       Но «плюс» на тесте не заставил себя долго ждать, потому что никакой защиты не было, а юный организм с радостью принял всё, что ему дали. Однако и в этом Ли сознаться побоялся, лишь хватался за любую подработку вне занятий в агентстве, чтобы в тайне сделать аборт. Но его мама была вовсе не глупая, она всё видела. Видела каждую перемену в сыне, его болезненную худобу, изменившую тело за несколько недель, заплаканные глаза и полную изнеможённость. Ей пришлось насильно отвести Минхо к врачу, где она всё и узнала. Про повреждения внутри тела, про развивающуюся продолжительное время беременность, про неправильный приём блокаторов и подавителей, которые могли навредить плоду — Ли готов был умереть прямо на той кушетке, где его осматривали. И видеть слёзы мамы было тем, чего не хотелось никогда, потому что Минхо всегда обещал ей быть её защитником и опорой, помощником, а сам так подвёл. Пришлось всё рассказать, потому что жить под одной крышей с собственным насильником было страшно, ведь тот по-прежнему зажимал мальчика по углам, грозясь повторить всё вновь или же избить в очередной раз. Полиция, разбирательства, слёзы, истерики, всё это сопровождало жизнь Минхо до самых родов. Потому что мама не позволила сделать аборт из-за упущенного времени для беспроблемного исхода. Отец сбежал. Его так и не смогли найти. А Минхо пришлось учиться жить новой жизнью — с младенцем на руках и огромными шрамами на сердце. — Хён, пожалуйста, я умоляю, приди в себя, — требовал сквозь собственную истерику Джисон, пока Суни и Дуни крутились возле него, мяукая сипло и громко, словно взывали к помощи. — Минхо, я люблю тебя, пожалуйста! Это невыносимо! Очнись.       Ли же продолжал сидеть возле стены и судорожно хватать ртом воздух, рыдая. Дори ластился к нему, будто пытался унять ужас. Но сломанное сознание в те далекие времена оставалось сломанным, поэтому потребовалось время, чтобы Хан смог успокоиться сам и утихомирить возлюбленного. Напоил его тёплой водой, усадил на диван и крепко обнял, позволяя расслабиться, выдохнуть, вернуться. В его душе царил хаос и опустошение. Эмоции затихли, только Минхо был важен. Его состояние и судорожные вздохи, вскоре сменившиеся размеренным дыханием. Джисон гладил его по спине, позволяя прижиматься, тыкаться острым носом в шею, лишь бы даровать спокойствие. На большее он способен не был. Мысли в голове тоже смолкли: полное отрицания произошедшего. — Прости. Ты не должен был всего этого видеть, — Минхо поднялся с Хана, но в глаза ему не посмотрел. — Я приму любое твоё решение в отношении меня. Нас. Прости, Ханни. Всё произошло слишком… Спонтанно. Но, видимо, так было нужно. — Ирино, тебе не за что извиняться. Мне… Не подобрать слов, чтобы высказать свои чувства. Что я могу для тебя сделать? — Джисон неловко переплёл пальцы своей руки с пальцами Ли, тоже не поднимая взгляда. Его мир рухнул. — Дать нам обоим время? — глупо спросил старший. — Можешь, пожалуйста, уехать? Мне очень тяжело сейчас быть так близко к тебе, потому что я боюсь тебя, как альфу. Потому что я хочу быть так близко, но не могу. Не в данный момент. Всё вернётся на прежние места через пару дней. — Я… Я… Не могу же тебя… Оставить, — казалось, слёз уже не было, но Хан снова заплакал, опуская голову. — Не уверен, что это всё правильно. — Так надо, дорогой. Каждому из нас есть, над чем поразмыслить, — Минхо повернул голову Джисона к себе за подбородок, чтобы утереть его слёзы. — Прости, что врал. Прости за всё. Думаю… Я тоже полюбил тебя. Давно. Безвозвратно. Но не могу… Уезжай, пожалуйста. — Как скажешь, хён. Извини меня. Моя вина, что всё… — Глупый, — поцелуй в щёку, где виднелась новая дорожка слёз. — Езжай.       Джисон кивнул и потопал к выходу, так и не подняв пустого взора на разбитого в эмоциях Ли. Коты побежали следом, будто проводить, оставляя Минхо одного на диване. Заплаканного внешне и убитого изнутри. Хан Джисон нужен ему. Но нужен ли он Хан Джисону? Теперь. Дверь сбоку скрипнула, и на кухню вошёл заспанный ребёнок, кутающийся в одно из одеял. Мелкими шажками он подобрался к Минхо и коснулся его коленки маленькими пальчиками, отчего Ли немного дёрнулся, ведь ушёл в себя снова. — Па, ты чего здесь? — Дэхёна подняли на руки, прижимая в ласковых объятиях к груди. — Я проснулся, а тебя нет рядом. Мне было страшно. — Всё хорошо, солнышко. У папы были гости. — А-а-а, гости. Тот мальчик с большими щеками? Он мне нравится.       Тёплый смех Минхо залил кухню, заставляя ребёнка в руках смутиться, потому что подумалось, что рассмеялись над ним. Ли нежно поцеловал мальчика в лоб, предварительно откинув длинные волосы назад. Дэхён был его полной копией, что радовало, ведь в ребёнке ничего не напоминало отца. Красивый и очень застенчивый, имел некие сходства с самим Ли в ранние годы. А сейчас, по характеру, больше походил на Джисона, хотя они вовсе не были знакомы. Только заочно. Потому что Минхо любил с сыном смотреть видео с их выступлений, разные шоу или просто фанкамы, где каждый раз не забывал упоминать, что «вон та очаровательная квокка — мой лучший друг». И Дэхён заведомо сильно прикипел к глупым шуткам Хана и его яркой улыбке. Какие-то странные альфы окружали Минхо — слишком нежные, к кому он питал бесконечную любовь. — Он уже далеко не мальчик, а мужчина, — Ли потрепал сына по голове. — Нет! Он такой же глупый, как и я! — радостно заверил Дэхён. — Значит, маленький мальчик!       Минхо рассмеялся снова.