Секрет

      Два дня безмолвия ощущались вечностью для Джисона. И если все вокруг были чем-то заняты, то он, даже будучи запертым в своей небольшой студии, думал о случившемся, закапывая себя с какой-то небрежной любовью к душевной боли всё глубже. Ни одна нота не звучала так, как хотелось. Ни одно слово не рифмовалось с другим, что Хан находил крайней степенью издевательств своего мозга — ведь подлыми ночами ему снился только кричащий в ужасе маленький Минхо. Тот образ его забившегося в угол и закрывшего свою голову руками становился лишь ярче и насыщеннее в сознании, умерщвляя какие-либо надежды на лучшее. Ещё совсем недавно Джисон был готов пойти на всё, только бы видеть возлюбленного прежним. Без зазрения совести он чувствовал своим огромным сердцем, как его болезнь развивалась всё быстрее и грубее: влюблённость переставала быть трепетной и зыбкой, она взращивалась в истинную, оформленную осознанием любовь. Но тут же рядом распускался и страх — а нужна ли эта любовь Минхо? Всё, что между ними произошло в тот день, было спонтанным и беспочвенным, эмоциональным и пагубным. Слова тогда могли вырваться неосознанно, никто из них не был готов к тому, что случилось, хоть, видимо, уже должно было пролить свет на их взаимоотношения пусть даже и такое событие. Сколько разговоров ещё необходимыми были, дабы разобраться во всём? Ответа не находилось.       Но всё остальное массивным осадком на душе улеглось и бултыхалось временами, когда сердце начинало отбивать ритм ужаса, потому что боязнь потерять Минхо становилась всё более реальной и животрепещущей. Даже банальную встречу Хан себе представить не мог. Будет ли всё так, как было? Притворится ли Минхо странным придурком, делая вид, что ничего вообще и не случилось? Или же вовсе начнётся игра в отстранённость? Честно, Джисон склонялся ко второму варианту. Уж заядлый кошатник порой умел ловко надевать и менять свои маски, когда ему это было необходимо, дабы заполучить своё. И этот диссонанс бил по рассудку сильнее, чем что-либо. Уязвимость из-за течки, как и сказал Чан, сошла бы на нет, а, значит, Минхо снова бы превратился в странного парня из соседнего корпуса общежития со своими двусмысленными шутками и ехидной ухмылкой, чтобы потом всех порвать на выступлении своей харизмой и очередной маской. Оттого и дикий, необузданный испуг бился пульсом в висках и горле: вдруг то признание было лишь ошибочным? От своих чувств Джисон бегать не собирался, их он принял и понял, ведь несмотря на взбалмошный характер и отсутствие жизненного опыта, дураком он не был. Зависимость от Минхо распознавал, как и яркое желание заботиться о нём. Было ли это выраженно инстинктами альфы, Хан не знал, потому что даже в течку Ли понять того, что перед ним омега — не смог, не почувствовал. Игра природы подключилась к отягощающему чувству нежности и пряности под рёбрами. — Я так больше не могу! — Джисон кинул карандаш в стенку, и тот тут же отлетел ему обратно в лицо, ударяя по лбу заострённым грифелем. — Да за что?!       Взор расстроенных глаз пал на экран смартфона. Время перевалило за полночь, а тетрадка с заметками оставалась пустой, как и количество уведомлений. И Хан просто растворялся в ненависти к себе и своей фантазии. Вместо того, чтобы работать, создавать новое для будущих альбомов, он самолично пытался утопить себя в пучине того, о чём даже понятия не имел. Все его умозаключения складывались только из своих же мыслей и предположений, а внутреннее осознание себя фальшивым по всем параметрам альфой и вовсе размазывало по стулу в приступе жалостливого скулежа. Всё, в чём сам он был уверен — у Ли Минхо есть семья. В которую Джисон хотел попасть, ведь был готов открыть своё сердце целиком и полностью. Но потом снова погружался в отчаяние: а если ничего не получится? А если он всего лишь ненужная шестерёнка в уже работающем механизме? Та ответственность, кою необходимо было бы взвалить на свои плечи, не могла быть окуплена одной безоговорочной любовью. Был ли он готов к настоящей семье; к ребёнку, у кого уже свои мысли и мнения; к тому, что в сердце Минхо он всегда будет на втором месте? Потому вновь хотелось что-то бросить в стену, ведь Хан превращался в трусливого мальчишку с океаном бурлящих сомнений и страхов, а разбивать сердце Ли ему не хотелось своим незрелым поведением. Стук, неожиданный и тихий, остановил парня в жажде размазать телефон, где как раз высветилась фотография Джисона и Минхо с одного из цветочных свиданий, ещё совсем дружеских, о пол, швырнув его со всей дури. «Воспоминания» айфон подкинул слишком вовремя, будто издевался, сговорившись с больной головой. — Кому не спится? Я работать пытаюсь! — буркнул Хан и отомкнул дверь, резко дёрнув на себя. — Хён? — Привет, Ханни, — Минхо неловко мялся возле двери, пока, словно замороженный, Джисон стоял и не пропускал его внутрь. — Ты позволишь? Зайти?.. — О, да, конечно, проходи, — отошёл в сторону парень и неуклюже закрыл дверь, споткнувшись о собственные ноги, потому что разглядывал изменившегося Ли. — Ты волосы перекрасил? Красиво. — Да, обсудил с менеджером это вчера. Мама выбрала чёрный цвет. — Тебе очень идёт, — тепло улыбнулся Джисон.       Оба смущённо опустились на диван и более не произнесли ни слова. Атмосфера была тяжёлой и тянущей, будто жаждала уже вонзиться когтями в глотку, дабы порвать её поскорее, ведь воздух всё равно уже не поступал в лёгкие. Хотелось сказать так много, прояснить всё и даже больше, но будто всё стало вмиг чужим и безликим. Стенания и терзания поутихли под рёбрами: вот он, Минхо, рядом, источает тепло. Можно ли было желать чего-то большего? С ним всё было в порядке, он не казался таким бледным, как в тот день ужасного признания, и румянец, совсем лёгкий, невинный, осел на немного впалых щеках. Только вот взгляд, глубокий и чувственный, пропитан был горестными слезами — Джисон понимал, что Ли плакал буквально перед тем, как постучаться в дверь его укромной студии. Рука Минхо оказалось на острой коленке неожиданно, посему задумавшийся над тленностью и трусостью собственного бытия Хан резко вздрогнул и пискнул. Старший на это лишь ласково похлопал по ноге, будто извинялся. Тишина начинала звенеть в ушах своим лютым безмолвием. Один заложенный нос Джисона порой разрывал её шумным сопением, пока оба парня рассматривали лица друг друга, словно хотели найти там все свои ответы, только бы слов не выбрасывать в липкую пустоту. — Ханни… — Линорин… — Ты первый, — Ли потупил взгляд и уже было скользнул рукой по стройной ноге, дабы убрать, но влажной ладошкой Хан придавил её, не позволяя. — Дорогой?.. — Знаешь, я много думал обо всём, — совсем тихо, крайне смущённо. — Разыграл в своей голове миллионы или даже миллиарды сценариев, но так и не нашёл верного, — тусклый взгляд был поднят на Джисона, а у того сразу дрожь по всему телу: Минхо не должен был быть таким расстроенным и поверженным. — Я люблю тебя, хён. Сильнее, чем кого-либо. В этом я уверен. За эти два дня, думаю, что довёл себя до точки невозврата. Я правда не понимаю, как мне быть. Что мне сделать для тебя? Позволишь ты быть рядом? Я не настаиваю на отношениях, но просто хочу оберегать тебя, защищать. Пр-пр-прикасаться? Спрятать от всего того ужаса, что ты пережил! — Хан созерцал заплаканными глазами изумлённое лицо парня, а рукой стискивал чужую сильнее. Ему нужно было вылить всё, что поселилось в душе. В любом случае, Минхо всё ещё оставался его лучшим другом, поэтому, даже если его не приняли бы, как партнёра, то приняли бы, как соулмейта. — Могу ли я просить об этом? Ты достоин быть счастливым. Я хочу видеть, что о тебе заботятся, тебя любят, дарят ласку и тепло, ведь ты нуждаешься в этом, хён, больше, чем кто-либо. Даже если это не я буду дарить тебе всё перечисленное… — Минхо… — Что? — рука Ли заскользила по ноге в какой-то отчаянной нежности, а Джисон впал в ступор, смаргивая слёзы. — Хён? — Называй меня просто Минхо сейчас. Не надо «хёнов», не хочу, — голос скрипел, что отдавалось неприятными волнами боли под кожей, словно стеклом исполосовали плоть. — Ханни, я очень привязан к тебе. С момента встречи и по сей день мы будто связаны невидимыми нитями, и я осознаю, насколько же сильно претит мысль отказаться от тебя из-за своей лжи и с трудом выстроенного мира с нуля. Но… Но ты понимаешь, что я всё равно буду причинять тебе боль? Не специально! Нет, конечно. Просто… Моё сердце занято другим альфой, кого я всегда буду ставить даже выше себя. — Это твой сын, Минхо, — хрипотца нагло вонзилась в тягучую тональность Джисона, он нервничал, и это всё выдавало его. — Я не прошу тебя обещать мне всегда быть рядом. Я вовсе не глупый. Конечно, Дэхён для тебя будет важнее, чем мы. — Это не так. Ты важен, ты очень мне важен, — Ли почти забрался на Хана, укладываясь на тёплое, мягкое тело, пока руки последнего осторожно улеглись на спину, хватаясь пальцами за тонкую ткань ветровки. — Я не знаю, как всё может сложиться. Мне кажется, что вы подружитесь. Но нужно ли тебе это, Джисонни? Ребёнок от другого альфы, уже взрослый, очень упрямый, хоть и очаровательный. Это я его вижу таким, потому что я отдал ему всю свою любовь за всё то время, что был вынужден держать его в том пансионате, — у Хана сердце сжималось, когда он испуганно смотрел в темнеющие глаза омеги, где радужка уже полностью поглотилась непроглядной тьмой. — Я чувствую такую вину перед ним, порой даже думаю, что пытаюсь откупиться от него подарками и прогулками. В моей памяти запечатлён каждый его взгляд с застывшими слезами, когда я уходил. И уходил надолго. Моя мама делала для Дэхёна многое, но ему всегда нужен был я рядом, и это изводит меня. А ещё… А ещё я боюсь, что у нас не сложится с тобой ничего, но вдруг мой Дэхённи привяжется к тебе? И я буду вынужден разлучить вас? Мы с тобой ещё и работаем вместе. Это всё так сложно! — Малыш, — сорвалось с губ неосознанно, ведь Джисону очень хотелось унять и забрать всю ту печаль и ядовитый мрак из сердца столько дорогого человека. — Я уверен, что ты замечательный папа. Хоть мне и сложно представить тебя, того Ли Минхо, которого я знаю, в роли родителя. Но у тебя это в крови. Все шоу, где ты был с детьми… Я видел, как ты тянулся к ним, как они тянулись к тебе. Ты потрясающий! Не вини себя в том, к чему у тебя не было власти. Ты был ребёнком, а у тебя всё отобрали. Будучи совсем маленьким, кто ещё только должен был начинать жить, ты выносил в своём теле человека. Мне даже страшно представить, какие мучения тебе пришлось пережить. Как тебе было тяжело, как тебя, ещё юного, это всё сломало, наверное, именно поэтому ты так боязливо проявляешь эмоции. Поэтому ты так часто уходишь боксировать, просто, чтобы сбросить стресс, быть готовым постоять за себя. И теперь я понимаю историю твоего шрама, что ты так стыдишься и всячески прячешь. Настоящую историю. Но я не посмею тебя обидеть. Не смогу. Да и мы с тобой оба, думаю, сможем научиться разграничивать работу и личную жизнь, как сделали это Ликс и Хёнджин. — Я… Могу поделиться? — нервно спросил Ли, сдавливая пальцами мягкость чужого тела. — Конечно! Я здесь, с тобой. Ты можешь рассказать всё, — те чувства, что распускали по венам сомнения и тревогу, куда-то забились в подсознании и притихли. В тот момент для Джисона перестало существовать всё, только тихий голос и обнажённая искренность были центром его мира. — Моё тело было истощено. Я с трудом смог выносить Дэхёна до восьмого месяца, потому что без конца у нас была полиция. Меня допрашивали, будто унижали, каждый раз вынуждая рассказывать всё содеянное отцом. А его никто не мог найти. Мне было страшно засыпать, любой шорох вызывал панику. Только мой друг мог спасти меня от этого. И я ему благодарен, однако от моих мыслей защитить ему меня не удавалось, я продолжал терять вес и болеть. Поэтому меня экстренно отвезли на кесарево, тело не выдерживало. Да и сам я был весь измучен. Ещё и штрафы от агентства начали приходить. — Ты тогда был в другом агентстве? Верно? — Хан старался вести беседу непринуждённо, просто чтобы позволить Минхо высказать всё, что сидело так много лет внутри его истерзанной души. — Да. Меня вышвырнули с первыми прогулами, ну, а потом уже мне не было особо дела до этого, — честно признался Ли, — пока я не увидел счета, которые они выставили, ведь я им даже обратной связи не дал. И это тоже упало на плечи моей мамы. Прости. Я, по-моему, только и делаю, что ною. — Я не представляю, что было бы со мной, если бы я пережил такое. Знаешь, даже поймал себя на мысли, что моя жизнь не такая и ужасная. Перетерпеть избиения всяк лучше, чем изнас… То, что произошло. Ты не ноешь, Минхо, — Джисон смаковал дорогое сердцу имя, — ты делишься всем тем, что убивает тебя. Если я могу что-то прямо сейчас сделать для тебя, ты только скажи.       Как-то странно Минхо склонил голову, приподнимаясь над завалившимся на диван парнем, отчего стал похож на кота, выжидающего ласку. Джисон же смотрел на это завороженно: он не видел Ли таким никогда и, вероятно, это были последствия течки. Рука сама потянулась к чёрным волосам, практически сразу запутывая в них тонкие пальцы, дабы погладить и помассировать кожу головы, и это банальное действие вызвало у омеги приступ яростной дрожи, а с губ сорвался непонятный стон. Удерживающие весь вес Минхо руки, расставленные по обе стороны от головы Джисона, вмиг ослабли, и тело почти упало на замершего от открытости происходящего младшего. Привычно, обыденно, но в то же время жутко трепетно, острый кончик носа Ли уткнулся в тёплую шею Хана, будто в попытках отыскать запах. Минхо, не осознавая себя, тёрся носом о влажнеющую от проступившего пота кожу в том месте, где должны были располагаться пахучие железы, что посылало по телу Джисона доселе неизведанные ощущения. Это казалось чрезмерно интимным, но Хан поддавался этому небрежному вожделению, потому что скучал по Ли, по его прыткости и по безудержным прикосновениям. Широкие ладони опустились на часто вздымающуюся грудь, сжимая мягкость до грубости, отчего Хан проскулил несдержанно — было болезненно, но зато в момент отрезвило потерявшуюся омегу. — Ох, прости, Ханни, — Минхо чуть отпрянул и прикрыл рот широкой ладонью. — Я не знаю, что нашло на меня… — Всё в порядке. Ты всегда так делал, — неуклюже Джисон приподнялся на узком диване, чтобы сразу же лечь удобнее на небольшую подушку и поманить к себе заплаканного и расстроенного Минхо. — Просто немного неожиданно. — Я скучал, очень скучал, — мямлил Ли, а Хан понимал, насколько тот всё ещё уязвимый. Кроме чувства желания успокоить и спрятать от всего мира и тяжёлых воспоминаний, парнем руководила жажда стать опорой. Настоящей, осязаемой. — Спасибо, что ты тогда не ушёл. Спасибо, что сейчас не закрыл передо мной дверь.       Совсем нерасторопно, что обычно не было свойственно ловкому и грациозному Ли, только если он не пытался дурака валять, тот стянул с себя ветровку, оставаясь в одной плотной кофте, слишком огромной для его тела. Джисон шумно вздохнул, заметив, как на руках и шее вздулись вены от напряжения и волнения: красиво, но опьяняюще страшно из-за осознания причин. Очень осторожно Минхо устроился между разведённых ног, и улёгся на грудь Хана, где загнанно билось сердце при виде разбитого старшего. Пледа не было, одеяла тоже, но тепло их тел смешивалось, порождая для обоих то нужное и необходимое. Руки альфа боязливо пристроил на спине Ли, дабы гладить неустанно и ласково, а колени чуть согнул, будто запирал дрожащее тело между своих ног, слабо сжимая. Сам же Минхо притих, понурил голову и смотрел куда-то в сторону горящего в полумраке студии монитора. Он держал свои руки прижатыми к своему телу, словно ребёнок, и просто отдавался робким поглаживаниям и тихому сопению сверху. — Ты хочешь спать? — шёпотом спросил Хан, ощутив лёгкие подрагивая тела на себе, какие у Минхо случались перед тем, как провалиться в сон. Он очень хорошо его знал. — Я не спал последние сутки. Дэхён донимал меня весь день играми, а потом я глаза сомкнуть не мог, потому что не представлял, как мне прийти к тебе. — Тогда отдыхай, если тебе удобно. Я буду рядом, — Хан сильнее прижал к себе Минхо, немного подтягивая выше по своему телу, просто чтобы чувствовать запах яркого парфюма. — Мы же ничего не решили, — Ли чуть вскинул голову в жалких попытках заглянуть в юное лицо. — Как нам быть? — Просто ответь, малыш, ты хочешь, чтобы я был тебе чуть ближе, чем просто друг? — с замиранием сердца спросил Джисон, хотя сам понимал, насколько абсурдно звучал вопрос. — Хочу. Я люблю тебя, Ханни. Давно потерял себя в тебе, но мои страхи до сих пор только душат и уничтожают всё то, что я мог бы хотеть и желать, будто я не имею на это никаких прав. Могу ли я просить тебя быть моим? — Ты достоин всего мира, — глупо фыркнул Хан, теряя связь с реальностью из-за чувственности и почти какой-то бессмысленности диалога. — Ты можешь просить меня обо всём. Я люблю тебя. И от этих слов не откажусь никогда. Даже, если ты посчитаешь нужным порвать нашу связь. Я всё равно буду любить тебя, — шёпотом, под давлением дрожи и ощутимого страха, вещал альфа. — Мы с тобой очень странные альфа и омега, и я хочу, чтобы ты понимал, что мои чувства не могут быть вызваны к тебе природой. Потому что… Я до сих пор принимаю тебя за бету. И не уверен, что смогу почувствовать хоть когда-нибудь. — Ты самый потрясающе странный альфа, какого я встречал, — Ли тепло улыбнулся, комкая пальцами ткань толстовки младшего. — И мне это в тебе нравится. Но если ты думаешь, что я всегда буду таким, как сейчас, то это не так. Эта слабость… — Со мной тебе не нужно притворяться, — руки сжали сильнее рельефное тело. — Всё, что есть в тебе, тебя и делает тем, в кого я влюбился. Твои странности, глупые и неуместные шутки, — лёгкий толчок в плечо и тихий смех, — твои слёзы и яркие улыбки. Я хочу быть частью твоей жизни. Оберегать тебя. И хочу, чтобы ты оберегал меня. Порой, когда я совсем один, то понимаю, как сильно нуждаюсь в тебе. В твоём ко мне отношении. — Не смущайся, — голос становился привычно твёрдым и уверенным, а тонкие пальцы проскользили по зардевшей щеке. — Я отдам тебе столько, сколько смогу. Потому что ты, Ханни-ни, моя маленькая нежность. Та часть мозаики, какой, видимо, мне не хватало. — Отдыхай, Минхо-я, мы ещё много раз с тобой обсудим всё. — Люблю тебя, мальчик-квокка. — Чего? — тёплую негу словно рукой сняло. — Кто я? — Мой сын тебя так называет. А ещё, — Минхо удобнее устроился на широкой груди, — он сказал, что ты ему нравишься. Это так странно и забавно. Вы с ним очень похожи.       Совсем тихо Хан рассмеялся, вновь начав поглаживать проваливающегося в сон возлюбленного. Представления о том, что будет в дальнейшем, он всё ещё не имел. Жить в иллюзиях не хотелось, но от одного осознания, что недоступная по всем параметрам фальшивая бета сейчас лежала на нём и тихо сопела — уже ощущалось, как нечто правильное. И словив себя на мысли, что вот таких вот объятий, почти как раньше, только со взаимным признанием, уже было достаточно для расцветающего под сердцем счастья. Пусть они оба были странными, но именно эти странности и любили друг в друге.