Секрет

— Прости, — тихо ластился Минхо, шепча в самое ухо, пока обрабатывал рану. — Пожалуйста, прости меня. Я не знаю, как так вышло. — Хён, всё нормально, — последний раз всхлипнув, заверил Хан.       Как только узел спал, а у Минхо заметно раздулся живот, ведь юный организм Джисона отдал ему буквально всё, лишь бы, по жадности и подлости природы, Ли забеременел, с трудом оба добрались до ванной и не проронили ни слова. Только судорожно и рвано Хан дышал, пока прижимал к себе потного возлюбленного, позволяя тому вычистить себя самостоятельно. Ощущал напряжение каждой мышцы его восхитительного и накаченного тела и вслушивался в тихие стоны: и это всё не казалось чем-то мерзким. Ему нравилось происходящее, до покалывания в пальцах, потому что омега открывалась, доверяла и льнула близко-близко. Пусть и жаждалось произошедшее обсудить, многое уточнить и прояснить, а смущение продолжало лупить по щекам даже излишне болезненно. Всё случилось. Не так, как представлялось в розовом мирке, где уже затухла и яркая радуга. Вероятно, всё оказалось даже лучше, пусть и было спровоцировано инстинктами. В момент первой близости Джисон чувствовал себя нужным и способным дать всё, о чём бы его попросили. Он чувствовал себя желанным альфой.       А потом всё тепло смыло вмиг. Прокус на тонкой коже был глубоким и кровоточил, обнажив яркую плоть взорам. Минхо бережно, усадив Хана у себя между ног в не сильно широкой ванне, сначала убирал капли свежей и ручейки засохшей крови, а потом сразу же обрабатывал, удивляясь силе, с какой он это сотворил. Это была не просто метка, а полноценная травма, которую, как предложил Ли, необходимо было зашить. Но Джисон тактично отказался и лишь тихо плакал, ведь с каждой минутой от притупления природы возвышалась острая боль. И когда ванна набралась до краёв, а Минхо бережно спрятал укус за широким пластырем, только тогда он смог обнять Хана и заставить его улечься спиной себе на грудь. Руки осторожно обвились вокруг всегда манящей талии, прежде чем Джисон откинул голову назад и устроил её на широком плече, обнажив тонкую шею, где рвано дёргался кадык. Или же, при будто болезненном сглатывании вязкой слюны после продолжительного плача, часть горла заметно впадала внутрь, что постоянно приковывало взгляд Ли. — Прости, дорогой, — снова зашептал Минхо. — Мало того, что я поставил метку, так ещё и изуродовал твоё тело. — Минхо-я, — голос низкий, жутко хриплый. Джисон был сонным и словно опьянённым, хотя вовсе не его одолевали гормоны. — Я теперь навсегда твой, — глупый смешок, — а рана заживёт. Только придётся постараться, чтобы в гримерке никто этого не увидел. Как ты себя чувствуешь? Тебе стало лучше? Больно… Там?       С тяжестью Хан повернул голову и распахнул глаза, окаймлённые влажными от слёз ресницами. Он смотрел на возлюбленного с такой безграничной любовью и нежностью, отчего у Минхо просто сердце сжималось. Всё ещё было сложно поверить, что Джисон не оттолкнул, узнав всю правду; не накричал сейчас, после опрометчивого поступка; а только ластился и смотрел доверчиво и открыто, чуть дуя потрескавшиеся губы. Уложил руки поверх рук Ли, где взбухли вены красивой паутиной от горячей воды и от ярчайшего перенапряжения после всего произошедшего, и продолжал отдавать всего себя. Безвозмездно. — Я люблю тебя, — вместо ответа на вопросы произнёс Минхо, не смея отвести ясного взгляда от затуманенного взора Хана. И тот расплылся в улыбке. — Почему ты смеёшься? — Ты такой милый сейчас. Мне так повезло, что ты принял меня и мои чувства. Знаешь, — Джисон говорил медленно, всё чаще сглатывая слюну, пока пальцами цеплялся за мокрые руки омеги, — я мечтал быть с тобой. Мне было плевать, омега ты, альфа, бета, да хоть энигма. Я просто хотел быть с тобой. Ты даже представить не можешь, как я злился, когда ты игнорировал мои знаки внимания к тебе. Мою лирику. При этом всём мне приходилось отговаривать себя от этих мыслей, потому что долгое время приучал себя к тому, что у нас ничего не может быть. — Ханни… — Смотрел на Хёнджина и Феликса и завидовал, хён, — прозвучал отчаянно. — Они были такими счастливыми всегда. Когда Хёнджину было не по себе из-за его ранимого характера, или когда Ликс плакал от накативших чувств, они так мило заботились друг о друге. И их пара такая странная! Альфа и бета. Совсем не вписывающиеся в стандарты общества. Два айдола, кто вечно на глазах у публики, отыгрывали свои роли на сцене идеально, а позже тихо нежились в объятиях друг друга. Без пошлости или чего-то такого, — невнятно продолжал бормотать Джисон, — просто утешали и успокаивали горящие после расписания нервы. Мне было завидно. И я даже не представлял себя с кем-то другим. Мне хотелось чувствовать только тебя. — Дорогой мой, маленький, — Минхо прижимал Хана к себе всё сильнее, пока взгляд цеплялся за окровавленное место на коже, ведь повязку пора было сменять, а вода в ванне остывала. — Но ты отталкивал, а потом притягивал. Играл, как мне казалось. Но я так радовался, ведь мне всё равно было дозволено намного больше, чем кому-либо. Ты всегда меня так касался, — на мгновение Хан замолчал, — я боялся возбудиться. Но этого не происходило, хотя изнутри просто разрывал пожар. И всё это лишь усиливало мою тягу к тебе, понимаешь? Что я не был ведом телом или же природой. Моё сердце выбрало тебя, моя душа. Как вот такого вот странного парня, Ли Минхо, чей второй пол для меня не играл особого значения. Просто, хён, — Джисон вновь заглянул в широко распахнутые глаза Ли, где кроме искренней благодарности и светлой любви ничего не видел, — я хочу, чтобы ты понимал, что я люблю тебя. По-настоящему. Мне… Мне особо нет дела до секса. Но я хочу заниматься с тобой любовью… Потому что понравилось, — щёки вновь зашлись румянцем, и Минхо не удержал себя от того, чтобы не поцеловать одну из. — Хочу быть рядом, когда тебе грустно. Хочу быть рядом, когда тебе хорошо. Держать тебя за руку и обнимать ночью. Отмечать с тобой праздники и играть с твоим сыном. Наверное, я повторяюсь, но мне важно донести до тебя, что ты нужен мне. Что дело не в природе. — Я знаю, малыш, — Джисон удивлённо вскинул голову, ведь Минхо очень редко выбирал именно такое обращение к нему. — И люблю тебя безгранично сильно. Было тяжело топить все чувства в себе. Было тяжело врать и видеть в твоих глазах печаль, когда мне приходилось отказываться от тебя и уезжать. Было тяжело каждую чёртову течку, потому что хотелось тебя рядом, как партнёра, несмотря на то, что я даже не знал твоего запаха. А теперь ты со мной. И такое ощущение, что теперь всё будет хорошо, — Ли снизошёл до шёпота. — Я чувствую себя спокойно. Может и брежу, конечно, потому что прошло совсем мало времени, но я не чувствую эффекта от препаратов. Будто всё закончилось. Может, потому что твой тихий запах сейчас так влияет. Ты особенный. Во всех смыслах особенный.       Минхо нежно поцеловал зардевшие щёки Джисона, а тот в ответ вяло мазанул по губам, тихо мяукнув от сильных рук, что сдавили талию в волне трепетных чувств. А потом Хан потерял себя. Совсем не чувствовал, как его вытаскивали из воды и обтирали; как, укутав в огромное полотенце, унесли обратно в спальню и заставили ждать в кресле, пока торопливо меняли бельё; как обрабатывали рану и меняли повязку, нашёптывая тихие ругательства. Слишком поздно Ли осознал причину резкого изменения состояния Хана: метка. Не различающий запахи альфа оказался подверженным сразу сильной и явной связи с феромонами и гормонами омеги, что так яростно отдала часть себя через слюну. Поэтому Минхо и сокрушался на себя, укладывая шумно дышащего Джисона в постель, где его в тот же миг оплели три кота, урча, словно избавить пытались от внезапной слабости. — Ты куда? — вопросил сонный Хан, когда заметил, как Ли подобрался к двери из комнаты. — Закину бельё в стирку и вернусь. Ещё даже двух часов ночи нет. Мы успеем выспаться, — забавно хмыкнул Минхо на раскрывшуюся картину с его ластящимися «детками» к опьянённому возлюбленному. — Мило смотритесь. — Мне холодно, Линорин, — тяжёлый вздох: Суни устроился на груди. — Сейчас я вернусь и согрею тебя, потерпи, Ханни-я.       Пришлось поторопиться в зону прачечной, куда не хотелось заходить из-за отсутствия отопления даже в полах. Наспех Минхо затолкал бельё без особой надежды на то, что оно отстиралось бы с первого раза от всей смазки, но всё же всыпал побольше порошка, звучно постукивая зубами от пролезающего под тонкую пижаму холода. И только подумалось, что эффект таблеток отпустил, как по ногам снова потекла смазка, отчего-то менее густая, чем обычно. Рука опустилась резко на самый низ живота, где острой болью, словно хорошо заточенным ножом, разрезало плоть изнутри. По стене Минхо сполз к полу, рвано хватая ртом воздух, и застыл, принюхиваясь. — Пиздец, — шумно выдохнул он, рассевшись. — Ты сам себе всё придумываешь, Минхо. Не будь придурком. Всё в порядке, — рука поглаживала живот, будто только касания могли унять боль, — со мной только Ханни. Всё в порядке, — тише повторил Ли в попытках заставить дрожащее тело угомониться, — он защитит меня. Всё хорошо. Всё давно прошло.       Ему потребовалось время, чтобы поднять себя с пола. Обнаружить в аптечке последнюю таблетку обезболивающего. Отмыть ноги от засохшей смазки и только потом вернуться к храпящему Джисону. У того снова не дышал нос, а все три кота нагло устроились у него на груди и животе, чем создавали дополнительное давление на лёгкие, какие не могли полноценно принять в себя кислород. Эта картина заставила Минхо улыбнуться, прежде чем он решился переложить урчащие тела в конец кровати, к самым ногам. Осторожно забрался под три одеяла, которыми укутался его возлюбленный, и нежно обхватил узкую талию холодными ладонями, моментально согреваясь жаром медовой кожи. Лёгкий и спокойный аромат свежескошенной травы пропитывал Минхо полностью, обволакивал ласковым коконом и утихомиривал разыгравшееся сознание. Кончиком носа Ли водил по тонкой шее, вынуждая пахучие железы активизироваться и подарить больше запаха альфы. Руки всё сильнее прижимали расслабленное, полностью обнажённое тело к себе, пока внутренняя омега Минхо ликовала в трепетном восторге и не просила большего. Вскоре под тихое мурлыканье Суни, нагло завалившегося у голов парней, Ли провалился в сон, лишь перед этим почувствовав, как медленно изменялся аромат Джисона, ведь начал распаляться тем, что ему даровал сам Ли.       Проснулся же Минхо от недовольного мяуканья рядом с собой. Дуни смотрел на своего хозяина с осуждением и озлобленно лупил хвостом по постели. Тяжёлые веки раскрываться не хотели, поэтому при каждом моргании Ли проваливался обратно в сон до очередного громкого звука. Неохотно он сел на кровати и потянулся: тело ныло и ломало, потому что озноб не собирался отпускать. Место рядом было пустым и холодным. Рука огладила скомканную простынь — ни капли тепла. Зато все три одеяла были бережно подтиснуты под бок, словно в кокон Минхо укутывали. Под собственное ворчливое бурчание, будто старика, Ли поднялся на ноги, и смазка тут же потекла по ногам вновь, будто только этого организм и ждал. — Заебало, — раздосадовано выдохнул Минхо и поправил боксёры на себе, — уже все штаны перепачкал. В общагу, видимо, в трусах поеду! А ты чего? — обратился уже ласково к Дуни, вмиг переменившись в настроении. — Голоден?       Неловко Ли потоптался на месте, ощущая холод босыми стопами, поэтому первым делом увеличил отопление, а уже после натянул на себя огромную кофту от спортивного костюма, что прикрывала его широкие бёдра. Запустил очередную стирку, немного прибрался в спальне и только потом осознал слишком звонкую тишину дома: для неуклюжего Джисона несвойственно. Дуни же сопровождал каждое действие хозяина мяуканьем, но радостно побежал сзади, когда тот направился в сторону кухни. Минхо с удивлением там обнаружил двух слоняющихся без дела котов, кто изредка пихал моськи в уже почти опустевшие миски: они были накормлены. — О, так ты всё проспал, малыш, — присел на корточки Ли и насыпал сухого корма для Дуни, — как и обычно, твои братья тебя объели.       Хруст разлетелся по помещению незамедлительно, на что парень только рассмеялся и потрепал пушистый комок по ушам ласково. Поднялся и осмотрелся, застыв в удивлении возле кухонного стола: на нём расположилась тарелка с яичным роллом и подгоревшим беконом, а возле лежала и записка, оставленная корявым почерком Джисона. «Я вышел до магазина. Нашёл пустые блистеры из-под обезболивающего и не нашёл больше пластыря, поэтому загляну и в аптеку. Честно, я пытался приготовить для тебя что-то вразумительное, но мои кулинарные навыки… Прости, хён. Надеюсь, это съедобно. Твоих деток я покормил! Лотки вычистил. Скоро вернусь!»       И улыбка сама потекла по губам, пока лениво Ли заталкивал в рот кусочек остывшего ролла. Несколько раз проскользил взглядом по листку бумаги и ощутил, как загнанно застучало сердце в груди от рвущейся изнутри теплоты. Его любимый Хан непривычно встал раньше, обнаружил отсутствие таблеток, на которых порой Минхо только и выживал, и пошёл в магазин, хотя мог бы просто заказать доставку. Ещё и завтрак приготовил. Очень вкусный, пусть таковым и вовсе не выглядел. Та радость, струящаяся по венам, превращала парня в ребёнка, каким ему хотелось быть, ведь когда-то такую возможность отобрали. Он беззаботно болтал ногами в воздухе, крутясь на высоком стуле, пока доедал завтрак и наблюдал за ленивыми передвижениями Суни и Дори по кухне. Первый раз за долгие годы ему довелось испытать полное удовлетворение от всего происходящего, словно только сейчас собралась вся картина целиком: счастье накрыло его с головой. То самое чувство, какого, как считал он сам, не был достоин, ведь оказался испорченным и сломленным, хоть и старался это спрятать за миллионами красочных масок.       Хан же тоже чуть ли не вприпрыжку шагал уже в сторону дома, тихо напевая себе под нос какую-то звучную мелодию. В его руках был небольшой пакет для пополнения аптечки и красивый торт, украшенный ягодами, какой он купил для семьи своего возлюбленного. Ему просто жаждалось порадовать маму и сына Минхо, когда они вернулись бы, поэтому и постарался подняться раньше. Он не чувствовал себя достаточно хорошо, однако стоило увидеть крепко спящую омегу рядом, как силы будто прибавились. Поэтому Хан долго и упорно рассматривал красивое лицо: немного надувшиеся щёки с явным румянцем; приоткрытые пухлые губы; слегка сведённые к переносице брови из-за шевеления самого Джисона на постели; и тёмные волосы, рваными волнами разбросанные по светлой подушке, ведь заметно отросли уже. Рука сама потянулась к голове, и альфа приласкал свою омегу, какую, как ещё не осознавал, начинал ощущать изнутри.       Вот и шагал довольный домой, чтобы поскорее оказаться в тёплых объятиях и заполучить порцию утренних поцелуев. Этот момент ожидания портила только сочащаяся из-под наложенной повязки кровь. Хан даже отрывать её не стал, когда пробудился, но теперь она полностью вымокла, отчего хотелось уже получить осторожную помощь от аккуратных пальцев Минхо, кто обработал бы прокус и пожалел после. Но всё пошло не по плану, стоило добраться до распахнутой настежь двери. Страх безжалостно сковал всё тело, заставив сердце пропускать удары, пока паника начинала руководить органами чувств и сознанием. Отчего-то ощущалась яростная боль под рёбрами, хотя даже представления не имелось о причинах резкой смены самочувствия. Наспех Джисон скинул ботинки и ввалился в гостиную: никого. Кухня: пусто. Коридор, ванная, прачечная — полная тишина и даже котов не было видно. С пакетом и тортом Хан влетел в спальню и замер на пороге. Упаковка с десертом выпала у него из рук и тут же сломалась, пачкая сладостью намытый пол.       Минхо придавили к постели, заломив руки за спину и вынудив встать на колени. Его кофта была задрана, обнажая ягодицы. Лицо заплаканное и раскрасневшееся, а стеклянные глаза смотрели прямо на вошедшего Хана, пока мужик беззастенчиво трахал уничтоженного в пепел Минхо. Джисон застыл не в силах сделать хотя бы шаг или выронить хоть слово. Он смотрел в распахнутые глаза возлюбленного, где уже совсем не было жизни. Смотрел на раскрытые губы, откуда вырывался хриплый крик и болезненные стоны, когда его голову вжимали в кровать, а руки заламывали сильнее. Смотрел, как огромный член вонзался в напряжённое тело того, кого Хан любил больше собственной жизни. Минхо насиловали. Снова. — О, это тот самый щенок, который позарился на мою малышку? — голос низкий, грубый. — И как тебе его крошечный член? Папочкин же лучше, да?       С губ Минхо сорвалось тихое «да», что окончательно уничтожило все стоп-краны у Джисона в рассудке. Перед ним предстал тот, кто сломал Ли однажды и теперь повторял содеянное, громко шепча, что Минхо принадлежит только ему и никому больше. Тошнота у самого горла, тело не двигалось, сердце пропускало удары всё чаще, а картинка перед глазами позорно застилалась слезами. Мужчина на мгновение вышел из тела, отойдя чуть в сторону от края кровати, дабы позволить увидеть Хану, как из ануса вытекала смазка и сперма, которой парня наградили. А потом снова торопливо толкнулся вперёд — Минхо обессиленно закричал, ведь смазки было мало, очень, он даже не был возбуждён, чтобы хоть как-то минимизировать ту яркую боль от проникновения. Вот только думать ему не удавалось, совсем, ведь в голове кровавым цветом горело единственное слово «шлюха» и ничего больше. Его брали грубо, разрывая изнутри, толкались до отвратительнейших звуков удара яиц и собственную кожу. Было противно и омерзительно, но уже не пугало. Словно дежавю, всё повторялось вновь. К члену изредка добавлялись пальцы, посему трещины становились только больше от невозможной растяжки. А вот слёз не было. И сил кричать уже тоже не осталось. Минхо принимал всё, что ему давали, даже не сопротивляясь. Его подавили запахом и феромонами. Он был слабым и беспомощным. — Я так давно хотел снова сделать это, — произносил тот, кто являлся отцом Минхо. — Так скучал по твоей узости. Жаль, запаха нет. А ты чего там встал, щенок? Проваливай! Как только посмел коснуться того, кто тебе не принадлежит. Ещё и перепачкать его своей мерзкой травой. — Джисонни…       Совсем тихо, будто мольба. Но Хану хватило. Он проигнорировал то, что мужик был буквально на две головы выше него и заметно шире в плечах, и подлетел к нему, резко отпихивая, отчего тот не удержался и свалился на пол. Руки Минхо, более несдерживаемые чужой хваткой, ослабли и упали вдоль тела, пока сам парень оставался неподвижным. Джисон увидел распухший и местами порванный анус и взвыл в агонии. Схватил рядом стоящий стул и уже намеревался ударить им мужика, но тот опередил его, всадив ногой, облачённой в массивный ботинок, ему в колено. Но, будто подверженный инстинктам, Джисон устоял и всё же нанёс удар прямиком по спине насильника, когда тот попытался подняться. Без раздумий вдарил в лицо пяткой и уселся сверху, кинувшись рассыпать безостановочные удары.       Всего лишь несколько раз Хан ходил с Минхо на бокс, где совсем не преуспевал, а только чувствовал боль. Однако теперь не чувствовал ничего: он превращал лицо отца Ли в кровавое месиво вместе с собственными руками. Ни боли, ни понимания, ни сожаления. Только злость, агрессия, ненависть. Словно всё вымещал сейчас, срываясь до рыка. Мстил за содеянное ранее и сотворённое в этот самый миг, пока Минхо на постели перевернулся и тихо скулил. Упал на бок и поджал ноги к груди, в то же самое время надавливая себе на живот, будто хотел, чтобы вся сперма уже вышла из тела. Хотел не чувствовать себя настолько грязным. А после взгляд упал на Джисона, кто был вне себя, был совершенно чужим и пугающим. Казалось, что мужчина под ним уже не дышал, но тот резко потянул руки к парню и схватил за тонкую шею, изувечивая медовую кожу, не спрятанную за тканью куртки, уродливыми ногтями. Но Хана будто это не беспокоило. Он оторвал руку от себя, ухватившись за пальцы, и резко дёрнул их вниз, ломая сразу три. Вой мужского голоса разнёсся по дому. И удар уже пришёлся другой рукой по лицу Хана: рассеклась нижняя губа. Секундное замешательство обоих, но Джисон вновь кинулся наносить удары, смещаясь от лица ниже. Ему даже задумалось оторвать чудовищу член, однако эту мысль развить дальше не получалось. — Ханни, ты-ты-ты убьёшь его! — заикаясь проскулил Минхо, когда приподнялся и увидел лицо отца, где не было и живого места. Казалось, что даже глаз немного вывалился, пугая. — Ос-с-стан-н-новись.       Но Джисон не слышал. С огромным трудом Ли дотянулся до телефона и вызвал полицию, пока его возлюбленный продолжал уничтожать того, кого Минхо надеялся никогда в своей жизни не увидеть. И стоило огромных усилий, чтобы сползти с кровати. Схватить тонкое запястье и потянуть. Только тогда Хан «очнулся» и кинулся к Минхо. Поднял его на руки и усадил обратно на постель, сумбурно рассматривая его лицо, хватаясь за него окровавленными руками. Затуманенный взгляд изучал всё, подмечал, пока зрачок бессовестно затапливал тёмную радужку всем собой. Животная сторона всё же побеждала. — Милый, милый, любовь, милый, — бессвязно звал он Ли, а тот пялился на мужика на полу, заходившегося хрипами в попытках подняться. — Прости, нельзя было оставлять тебя. Прости, милый. Малыш, прости.       Поцелуи мелкие и нервные рассыпались по заплаканному лицу, где проступила сетка отвратительно синих вен и уже отражались кровавые следы из-за касаний дрожащих пальцев. Непослушными руками Минхо сам хватался за широкие плечи Джисона, прося его унести из комнаты. Тот болванчиком кивал, оправлял кофту на изуродованном теле возлюбленного, позволил ему уткнуться себе в шею ледяным носом и уже приобнял, дабы поднять, как получил резкий удар по голове. Звон в ушах заглушил крик Ли. Тело ослабло, и Хан упал на спину, глухо стукаясь о пол. Его расфокусированный взгляд был направлен на отползающего по смятому белью Минхо, к которому медленно приближался мужик. Он схватил его за волосы, оттягивая, и притронулся разорванными от яростных ударов губами к фарфоровой коже там, где обычно оставляли метку.       Джисон взревел вместе с Минхо в один порочный миг.