Секрет

      Все застыли в мгновении холодной вечности и смотрели на Джисона, чья левая рука немного подрагивала, а кровь из носа продолжала течь. Первым очнулся Сынмин. С грохотом опустился на колени перед другом и осторожно поднял его голову, чтобы тот не захлебнулся собственной кровью. Минхо с ужасом глядел на то, как Ким осторожно подтягивал бессознательное тело Хана на себя, придерживая его голову за подбородок, пока Хёнджин и Феликс пытались дозваться до сознания Ли: — Хён, где аптечка? Лино-хён? — Хван прикоснулся к его телу и тот так сильно вздрогнул, чем напугал рядом стоящего Феликса. — Я не альфа. Я могу находиться рядом с тобой? — На кухне… Там… — махнул рукой Минхо в сторону, куда сразу поторопился Феликс и Чонин.       Бан Чан тоже вышел из оцепенения и невыносимо аккуратно взял на руки тело Джисона, пока Сынмин продолжал придерживать его голову, нашёптывая лидеру, что на затылке тоже кровь. Всё казалось абсолютным бредом, чем-то нереальным, что заставляло Минхо терять собственное «я», несмотря на обилие препаратов в венах. Его тёмный, разбитый взгляд, где более не отражалось ни нежности, ни чувств, ни эмоций, созерцал того, кто поселился в сердце, пустив там корни. Бледное лицо выражало умиротворение, а холст кожи так отвратительно окрасился красным цветом, что наизнанку выворачивало от контраста. Несколько шагов вдоль стены под пристальным взором Хёнджина, стоящего чуть позади и выжидающего ответа на свой вопрос, и Ли опустился на колени перед диваном, где устроили Хана. Руки Чана продолжали придерживать его голову, дабы позволять крови вытекать через нос, а не попадать в горло, во время чего рядом крутился Сынмин, перенимая аптечку из дрожащих пальцев Чонина. — Ханни, взгляни на меня, — шёпотом, на фоне о чём-то переговаривающихся парней попросил Ли, — я не хотел толкать тебя. Ханни, открой глазки.       Переборов внутренний страх, который приутих и за счёт того, что запах Джисона в одно мгновение исчез, Минхо немного истерично начал руками утирать яркие дорожки с невозможно бледного и опухшего из-за слёз лица. Бан Чан смотрел на это с безграничным отчаянием, ведь Ли продолжал просить Хана очнуться. Окровавленные руки касались губ, щёк, шеи, словно искали живое тепло, пока из безумно глубоких глаз катились крупные капли слёз неостановимым потоком. Если бы не стоящий за спиной Минхо Хёнджин, то пришлось бы хуже, потому что даже его прикосновениям тело Ли противилось, и он звучно просил убрать руки, только бы быстрее вновь вернуться к ласкающим движениям безмятежного лица. Хван просто был вынужден осесть за спиной старшего, чтобы осторожно остановить его хаотично двигающиеся кисти рук и позволить парням позаботиться о Хане. — Хён, пойдём, не стоит тебе тут находиться, — проговаривал он медленно, старательно избегая лица Джисона взглядом. — Всё будет в порядке. — Ханни… — Минхо-я, — робко позвал Бан, — прости, но мы побудем здесь, пока Джисонни не придёт в себя. Хёнджин останется с тобой, если ты позволишь. Не знаю, как тебе удаётся чувствовать нас, если мы все на таблетках, однако усугублять твоё состояние я не хочу. — Все на таблетках? — отвлёкшись от созерцания Хана, глупо спросил Ли. — Ты же сам это знаешь.       Минхо повернул голову в сторону, и на него в ответ посмотрели взволнованные Феликс и Чанбин, кто только тихонько кивнули. Это осознание заставило принюхаться: больше не было Джисона — аромат свежескошенной травы растаял вместе с теплом возлюбленного; его смещал непонятный запах горького кофе и чего-то елового. Сердце неприятно защемило, пока дыхание рвано срывалось с губ, потому что только сейчас Минхо всё понял. Он понял, что не из-за друзей его тело разрывалось в агонии страха, не из-за Хана, чей аромат умирал в закате каких-либо чувств и эмоций, а дело в отце. Это был его запах. Его, смешавшийся с собственным, заглушенным подавителями и блокаторами. Запах опороченности и подчинения, принуждения и насилия, какие Ли уже никогда не сможет отпустить, как сделал это тогда. Поэтому его напуганный взгляд вновь коснулся Джисона, скользя по таким родным чертам — душа требовала Хана, его запах, его любовь и ласку. Инстинкты вынудили оттолкнуть того, кто чуть не убил монстра, дождавшегося своего часа. Того, кто был необходим больше, чем кто-либо другой в этой огромной вселенной, дабы спасти себя, стать счастливым хотя бы ненадолго. Теперь Хан безмолвно лежал на диване и, казалось, не дышал, а Чан нежно гладил его шею, нащупывая слабый пульс. — Мы не враги тебе, хён, — осторожно заговорил Феликс. — Мы семья. Мы так долго друг друга знаем. Мы никогда не причиним тебе боль, наоборот, будем защищать. Нет разницы, кто мы по своему второму полу, ведь все мы просто люди. И моя любовь к тебе не изменилась от осознания, что ты омега. Мы на твоей стороне. — А это был мой отец. Мой родной отец, — Ли повернул голову к другу. — Как я могу довериться снова? Ты же всё им рассказал, да? — обратился он к Чану и получил кивок. — И как вы будете ко мне относиться теперь? К такой грязной шлюхе? — Хённим! — Чанбин рыкнул. — Не смей говорить о себе такого! Винить можно только того ублюдка, кто сотворил такое. Ты жертва. — Правду не говорить?! — обезумел Минхо. — А кто я? Меня запросто кто угодно может подавить запахом и трахнуть. Здорово, да? Омеги и альфы определённо равны! — Мы никогда с тобой так не поступили бы, — ледяным тоном произнёс Бан Чан, но выбросил в воздух феромоны, дабы заставить чувствительную омегу успокоиться. — Твой отец уёбок, который использовал против твоего уязвимого положения свою власть дважды. При этом я уверен, что он подавлял тебя и родственной связью. Ни один гребаный альфа больше не причинит тебе боли. Джисон не причинит. Я отгорожу тебя от него, если потребуется. — Нет! — Ли громко заплакал, содрогаясь в руках Хёнджина. — Это мой Ханни. Мой милый малыш Ханни. Он… Мой… — Мы даже помыслить не могли о том, что ты пережил такое, — Сынмин тихо бурчал, убирая следы засохшей крови с лица Хана, — что такое произойти могло снова. И это разочарование, что ты скрывал от нас свой пол. Мы все друг про друга знаем много, слишком даже. Но мы настолько недостойны быть близкими к тебе? Мне очень мерзко на душе от самого себя, что я не смог защитить тебя! — Ким, ты просто не понимаешь о чём говоришь! Ты — альфа, твои родители беты, да почти ни у кого из вас нет друзей-омег. Быть омегой — отвратительно, тяжело и невыносимо! — разозлился Минхо, хоть отчасти и признавался себе в том, что давно надо было всем раскрыться. — У меня сын от собственного отца. Я позволил себя снова изнасиловать. Ты знаешь, каково это? Когда тебя трахают через боль, а ты сделать ничего не можешь? Вряд ли… И раскрыть это позорное прошлое… Как я мог, если попросту хотел забыть? Забыть, кто я… Но Ханни… Ханни заставил меня впервые почувствовать себя хорошо, почувствовать счастье, будто я этого достоин. — Хён! — голос Феликса ощущался слишком низким, с нотками грубости, словно он был неимоверно зол. — Ты достоин счастья. Каждая омега достойна счастья. Мы когда-то показывали плохое отношение к кому-либо? Я люблю тебя, и мне плевать, какой твой второй пол. Но не плевать, что я не смог разделить с тобой твою боль. Ты наш самый заботливый хён, всегда рядом, когда это нужно. Подставляешь своё плечо и помогаешь пройти через все трудности, но не позволяешь помочь себе! — Я… Я не мог рассказать. Не мог. Я так боялся. Вас боялся, только забываясь во лжи, мне становилось проще. Не думать о том, что я кусок мяса, что я создан только для того, чтобы быть использованным… — Минхо плакал и дрожал в руках Хвана неимоверно сильно, таблетки совсем уничтожали своим смешавшимся действием организм, который с удовольствием расщеплялся на крохи, дабы убить грубой реальностью Ли окончательно. — Я жил так. Верил, что я чёртова бета до каждой течки, а потом терял себя в этом ужасе. Этой боли. Хотите ли вы знать, что в течку, когда меня трахал менеджер, чтобы угомонить мою природу, я чувствовал отца? Вспоминал из раза в раз о том, как меня в детской… Чтобы после этого впасть в беспамятство! И становиться податливой шлюхой, которая звала собственного насильника. — Пиздец, — выдохнул Чанбин. Никогда он не мог представить, что его весёлый, глуповатый моментами старший, мог испытывать такое и прятать, заталкивать глубоко в себя, лишь бы не позволить узнать хоть кому-то о своей же придуманной слабости. Со сделал шаг к разбитому вдребезги Ли, глазами цепляясь за следы зубов на красивой шее, пока тот продолжал сквозь всхлипы что-то бормотать. — Минхо-я… — Я ненавижу себя! — невероятно громко выкрикнул Минхо, словно на последнем издыхании. — И только мне удалось найти своё мнимое успокоение, — взгляд чёрных, безжизненных глаза упал на бессознательного Джисона, кого тихо поглаживал Сынмин, временами измеряя замедленный пульс. — Свою любовь. Как моё прошлое отобрало это у меня! Но… — голос резко сел. — Я не подведу вас. Команду. Если позволите мне выступить. Потом я могу навсегда уйти. Мне уже не отмыться от этого позора. — Хватит! — Чан вышел вперёд. — Я могу подойти к тебе? — поинтересовался он у Ли, и тот только понурил голову, чуть кивнув. — Я вроде помню, где спальня. Уложу тебя, — снизошёл до шёпота. — Ты плохо выглядишь. В тебе говорит страх, пережитое и препараты. Ты нужен нам. Нам всем. Любой. Мы не позволим тебе проходить всё это в одиночку.       На ледяные и тяжёлые слова Ли только ответил тихое «да», ведь совсем не чувствовал реальности, полностью отдавшись скопившемуся в сознании ужасу и боли: порванный анус болел, всё тело ощущалось чужим, ноги, где касались руки отца и оставили следы, жгло. А ещё тошнило. От себя. От слабости. Но ему было необходимо позволить друзьям позаботиться о себе, потому что ощущал, как сознание разрушалось, умервщляя остатки рассудка. Заметив как Минхо расслабился в руках Хёнджина, Чан подхватил его на руки настолько осторожно, словно в любое мгновение Ли мог рассыпаться, превратиться в пепел, сгорая в своей же ненависти к себе. На такое действие Минхо болезненно простонал и тяжело закрыл лицо окровавленными ладонями, однако ничего не произнёс, лишь тихо роняя слёзы. Тишина в моменте возникла в комнате, чем воспользовались измученные коты и вышли из своих укрытий, ведь кушать хотелось.       Чанбин громко чихнул и испуганно перевёл взгляд на Феликса, в чьих глазах стояли слёзы. Он безмолвно кивнул и пошёл в сторону кухни, подозвав к себе пушистых комочков, что так быстро поторопились к мискам. Все продолжали стоять и молчать, словно никто уже и слов не находил. Чонин уселся возле дивана и запустил руку в спутанные волосы Хана, чтобы поглаживать и ласково шептать, что всё будет хорошо. Как и сидящий рядом Сынмин, кто продолжал касаться нежно бледных щёк друга и смотреть в закрытые веки, потому что ждал, что они вот-вот распахнулись бы. Дыхание Джисона оставалось слабым, как и пульс. Кровь из носа течь перестала, повязка под головой более не намокала от красной жидкости. Никто не хотел и представлять, что всё произошедшее вообще могло быть реальностью. Увидеть такого Минхо: обезумевшего, кричащего, еле живого, казалось чем-то страшным. А задуматься о том, какие чувства ему безжалостной судьбой даровано было пережить — возрождалось под рёбрами чем-то поистине подлым и гадким.       Подрагивающего в судорогах агонии боли и смутного понимания всего происходящего Минхо усадили на смятую детскую постель. Бережно его ноги спрятали под одеяло, лишь невзначай рассматривая ярко-отвратительные следы на бледной коже из-за задравшихся широких штанов. Судорожный и злобный выдох сорвался с губ Чана, пока он укладывал рвущегося к Джисону друга на подушку. Тихо нашёптывал успокаивающие слова, приглаживал растрёпанные чёрные волосы, нежно убирая отросшие пряди за уши, и осторожно касался обнажённой кожи рук и шеи, словно боялся. Ему звонко и отчаянно жаждалось утереть слёзы с красивого лица, потому что видеть Ли Минхо таким — разбивало сердце слишком яростно. — Я могу прикоснуться к твоему лицу? — пугливо спросил Бан, отчего Ли утих в истерике. — Да? — глубокие глаза Минхо уставились на парня перед собой с явной тревогой и насыщенной пустотой. — Да, хён. Бан Чан аккуратно, почти не притрагиваясь шершавыми подушечками пальцев к щекам, убирал следы порочности и горечи. Но потом начал гладить нежность, чувствовать под ладонями щетину и жар фарфора, понимать, насколько его друг уничтожен, испепелён от всего произошедшего. И верить ведь не хотелось. Оно всё было. С тем, с кем Чан разделял много ответственности и забот, на кого равнялся и кому порой завидовал в лёгкой беспечности и неиссякаемом пожаре хорошего настроения и озорства. В голове никак не могла отрисоваться картина того, как кто-то посмел тронуть это произведение искусства, осквернить второй раз. Как родной отец мог совершить такое? Чан считал, что альфа рождён защищать омег, а здесь… Его лучшего друга… Тот, кто подарил жизнь… Никак не складывалась в рассудке мозаика, да и желания её увидеть полноценно — не было. Необходимым стало только восстановление Минхо и Джисона. Джисон. — Здесь лежит снотворное, — продолжил вполголоса вещать Бан, — я дам тебе дозировку, указанную врачом. И ты уснёшь. А когда проснёшься, я буду рядом. И помогу пройти всё это, — руки от лица Минхо были убраны. Думалось использовать феромоны на плачущей омеге, однако она сама окончательно утихла. — Никто из нас не готов отказаться от тебя. Если ты захочешь уйти, покинуть нас, мы примем это. Но от нашей любви ты не уйдёшь. — Я и не хочу, — голос Ли неожиданно чувствовался спокойным и ровным. — А Ханни? — Отвезу его в больницу. Потом в общежитие. — Не нужно. Ханни должен быть рядом. Мне надо извиниться. Хочу обнять его, — роптал он, потеряв себя. — Нужен Ханни рядом. Мой маленький альфа. Рядом. — Т-ш-ш, хорошо, — ласково, — Джисонни будет рядом. Ты… Ты не хочешь мне рассказать, что произошло?       На несколько секунд Минхо застыл, словно пытался собрать в кучу остатки разума, еще не подверженного препаратам. Руками он мял складки одеяла и тихо урчал, что вызвало в душе Чана огромную трещину: омега страдала невозможно горестно и болезненно. Маленький комок, который хотелось завернуть во все одеяла и пледы, усадить на колени и неустанно укачивать, дабы поскорее позволить уснуть и забыть обо всём — вот таким сейчас был Минхо для старшего. Ему даже захотелось забрать свои слова назад, потому что требовалось вернуться в зал, там его ждал сломанный Джисон, чей взволнованный запах растворился слишком резко и неожиданно. — Я думал вернулся Ханни, — Ли вскинул взор чёрных, невозможно мёртвых глаз на друга. — Побежал вниз, а там он. Стоял и смотрел на меня. Таким голодным взглядом, прямо как тогда. Я… Я растерялся. Он сразу же использовал свой запах. Тот был острым, яростным, смешанным с феромонами контроля. И у меня не было шанса дать отпор, — вещал Минхо тихо, размеренно, и даже не моргал. — Я упал в коридоре. Из-за чувствительности после псевдотечки его аромат был невероятно ярким и пагубным. Моя омега поддалась этому и скулила. Громко, что я даже своих мыслей не слышал, — Чан успел включить диктофон, чтобы предъявить рассказ полиции и не позволить касаться Минхо расспросами и допросами. — Отец за волосы меня оттянул в спальню и затащил на постель, — Минхо указал пальцем в стенку, за коей располагалась та комната, где сначала была нежная любовь поздним вечером, какую изуродовали мерзким насилием уже утром. — Я не боролся, хён. Только скулил, будто забыл слова. И меня взяли, хён. Он вогнал в меня член одним движением. — Минхо-я… — Ты брал когда-нибудь омегу силой? У нас не вырабатывается смазка. Было так больно. Было очень больно. И почти сорок минут меня трахали, рвали и кончали в меня, — не было места смущению, Ли выкладывал всё, чтобы у Чана появилось понимание, чтобы ему тоже было противно. Но Минхо думал, что противно будет от него, а его другу было противно от того, что не смог защитить. Противно от альф, кто считал себя богом. И это всё позволяло злости и гневу распаляться в венах. — А потом вошёл Джисонни. И его запах отрезвил. Мой Ханни был готов убить из-за меня. Он почти уничтожил лицо моего отца, — Минхо улыбнулся невероятно безумно, — представляешь? У него аж глаз выпал. Ради меня мой Ханни совершил такое. Моя любимая нежность защищала грязного меня. — Блять, я убью всех, кто причинил тебе боль! И уничтожу всю дурь в твоей голове. — Я мерзкая шлюха. Ссылаюсь на природу, хотя просто слабый, чтобы дать отпор тому, к встрече с кем готовился всю свою жизнь. Может, мне просто не нужно было подпускать Джисона к себе и отдать своё тело всем альфам. Думаю, таких нашлось бы много. Я, может, правда рождён, чтобы меня сношали. Я же омега. — Замолчи, пожалуйста, — в комнату завалился Хан. — Не смей такого говорить! Ты самое прекрасное существо, какое этот мир создал. Ты моя любовь. Прости меня, хённим, что не почувствовал, что не спас. Позволь остаться рядом и оберегать твой сон. А потом можешь выкинуть меня из дома, избить, обвинить во всём. Я не достоин и взгляда твоего, хённим. Прости меня. Прости меня. Прости меня за всё. Только моя вина. Оставил тебя одного. Моя вина. Прости.       Тишина звонкая резво затопила комнату. Минхо и Джисон смотрели друг на друга: оба были абсолютно не в себе. Кое-как Хан подобрался к кровати, и только Чан успел его словить до падения на пол. Везде была кровь: затылок, место прокуса, одежда пропиталась влагой красочной и яркой. Дрожащие руки Минхо потянулись вперёд, в немыслимом желании коснуться опухшего лица, чтобы кожей ощутить родное тепло, однако запаха не было. Раздосадованно и как-то опьянённо Ли покачал головой, но накопившиеся за сон силы покинули его, поэтому он уцепился за тонкие запястья и потянул на себя Джисона, кому Чан помог улечься на узкой кровати. В одно мгновение два тела переплелись конечностями, прежде чем всё утихло. Оставляя Бан Чана озадаченным в полнейшем безмолвии. Резко в комнату ворвался Сынмин и задушено пискнул, увидев картину того, как парни слились воедино, как два котёнка, и тихо плакали, пока не раздалась последняя рваная фраза Хана: — Я чувствую тебя, Ли Минхо. Ты пахнешь сладким апельсином и елью.