Секрет

      Поздней ночью Минхо пробудился от жара рядом с собой, а уже после почувствовал, как затекло всё его тело от неудобной позы, в какой он продолжительное время лежал. Тяжёлые веки раскрылись с неохотой, ресницы трепетали неустанно, пока взор привыкал к тусклому свету торшера, озаряющего небольшую комнату. Чуть осмотрелся и привёл в норму дыхание, осознавая, кто он и где. Запоздало сфокусировался на Джисоне, который, свернувшись клубком, лежал под боком и шумно сопел, порой похрапывая. Суни беззастенчиво устроился сверху на парне, пока Дуни и Дори дремали в подушках, но лениво посматривали на очнувшегося хозяина. По какой-то необъяснимой причине на душе царило спокойствие. Может, виноваты были транквилизаторы. Может, всё просто растворилось в пучине привычной боли. Картинки обрывистыми лентами пролетали перед глазами, будто хотели отравить устоявшийся порядок эмоций и чувств. Не было понимания того, что истина и к какому фонарю, словно заплутавшему мотыльку, нужно было лететь. Чужое тепло согревало. Небольшие ладони сложились вместе, уложенные у лица, а пальчики переплелись — мило. Иссушенные губы забавно причмокивали, пока капля слюны стекала из их уголка — очаровательно. Брови чуть хмурились, нос немного морщился, щёки надувались от неправильного дыхания — сладостно. Его Хан был рядом, и Минхо совсем не было страшно.       Не хотелось сбежать, не желалось отодвинуть или спрятаться. Джисон был необходимой нежностью после жестокости. Джисон не имел никакого отношения к произошедшему, но стоически защищал Ли, почти убив человека. Джисон никогда не был груб с ним, хотя его характер порой чувствовался просто невыносимым. Джисон простил метку, позволил воспользоваться своим телом, пусть и был напуган. Джисон даровал счастье, какого Минхо, по своим же словам, не заслуживал. Всё это был Джисон. Его маленький мир с широченной улыбкой-сердечком, звонким, а порой и невероятно низким голосом, с безграничным океаном талантов и огнём, способным поджечь чьё угодно сердце. И всё это теплилось в небольшом теле, какое было заметно меньше тела самого Ли, особенно, если Хан не обувал ботинки на платформе или каблуке, да ещё и надевал самую простую одежду. Крохотный. Но сильный, стоически принимающий удары судьбы. Поэтому Минхо не удержался и вплёл пальцы в чужие мягкие волосы, чуть почёсывая кожу головы, прежде чем услышал тихие стоны недовольства, ведь будили. Не сразу, однако Хан распахнул глаза и встретился сонным взглядом со спокойным взором глубоких глаз, где плескались необъяснимые искры будто эфемерного удовольствия. — Хён, — шумно выдохнул Хан, смаргивая сонливость, — хённим. Врача? Что болит? Мне уйти? Тебе плохо? Тебе страшно? — Минхо. Я Минхо, Ханни. Всё нормально. — Как оно может быть нормально? — всё же Джисон чуть дёрнулся дальше от возлюбленного в боязни причинить боль и дискомфорт. — Всё уже случилось. Сейчас я ничего не чувствую. Ни боли, ни запахов, ни переживаний. Всё закончилось. — Малыш, я… Мне так жаль! Так не должно быть. Не должно было этого произойти. — Я люблю тебя, ты же знаешь, верно? — Минхо смотрел пристально на испуганное и взволнованное лицо Джисона. — Сильно люблю. И хочу спросить, что нам делать? — Нам? Минхо-я, мой любимый, я… — Хан не знал, что говорить. Он просто боялся. Понимал, что в данный момент Ли под контролем препаратов, ведь та разница между человеком, кричащим в углу менее суток назад от ужаса, и тем, кто перед взором предстал сейчас, виделась колоссальной. После совершённого надругательства никто не мог быть в порядке. Особенно если это повторилось вновь. — Всё зависит лишь от тебя. Я… Потерял запах. Не спас тебя. Оставил тебя одного. Мне нет прощения за это. — Это не так… — Помолчи, Минхо. Ты сейчас под таблетками, которые блокируют твои эмоции, притупляют чувства. Что наступит с рассветом, никто не знает. Ни я, ни ты, ни врач. И мы однозначно вернёмся позднее к этому разговору. Но вопрос не стоит, что нам делать. Если честно, то я совсем не понимаю, что нужно делать. Как поступить. Как пройти через всё. Даже нет, не так. Как мне провести тебя через всё. И нужно ли тебе это. Нужен ли тебе я. Позволишь ли ты находиться рядом с тобой. Насколько твой страх передо мной, перед нами огромен. Я не думаю даже про прикосновения, про совместный быт, про продолжение деятельности группы. Думаю и не понимаю, как тебе в этом всём находиться. То, что я видел, то, от чего не смог сберечь — это самое ужасное, что мне довелось пережить. И я правда не представляю, что необходимо сделать. — Ты задаёшься не теми вопросам, Джисон, — тон голоса Ли был холодным, неприятным. Будто иголками кожу прокалывал. — Я пережил это один раз, потому что был слабым. Я пережил это другой раз, потому что вновь оказался слабым. Не готовым, нисколько не способным дать отпор. — Это всё не так, — Хан поднялся на постели достаточно резко, хоть голова и шла кругом из-за полученной травмы. — Тебя принудили, подавили. Взяли силой. Я не знаю, как это верно работает. Как работают полноценно чёртовы феромоны. Но последнее, что ты должен, это винить себя. Ты… Ты тогда сказал, что боишься нас, потому что мы альфы. Так должен ли я быть здесь? Мне хочется быть… Но могу ли?       Минхо немного небрежно почесал перешедшего на подушки Суни за ухом и поднялся с кровати под растерянный взгляд Хана, который просто ждал ответ на свои вываленные разом вопросы. Ведь у него не было ощущения правильности своих действий. Ему желалось быть рядом, лежать в одной постели, только бы чувствовать тепло чужого тела и слышать размеренное дыхание. Но это лишь его желания, в момент совершения которых он был явно не в себе. Хотя слова Минхо о том, что он сам хотел объятий от него, хотел тепла и запаха, отдавались приятными волнами робости где-то под кожей. Неожиданные движения потягивающегося с некой ленцой Минхо вывели из сторонней задумчивости, чтобы начать погружать в расползающийся по венам страх непонимания происходящего. Тёмные глаза смотрели на него, не моргая, будто изучали, пока сам Ли принимал какое-то решение. Джисон же взгляда оторвать от безумного спокойствия не мог, несмотря на яркое головокружение и жгучую боль в затылке и зашитой метке, вероятно, требующей сменить пластырь. Но он даже вздохнуть полноценно боялся, шевельнуться, потому что не знал, чего стоило ожидать. И когда Ли неторопливо включил в комнате полное освещение, Хан дёрнулся в порыве обнять его всего, закутать в одеяло и спрятать от безжалостного мира, подарившего столь уродливые шрамы на сердце и душе обоих.       Однако всё, что последовало дальше, мерещилось леденящим каждую клеточку тела кошмаром. Ли замер перед кроватью, прежде чем с особой грубостью чуть отросшими ногтями провести себе по шее там, где виднелись следы чужих зубов, чудом не оставивших метку. Глаза слегка щурились от проявленной к своему же телу боли, но продолжали смотреть в упор на смолкшего Джисона, до кого слишком медленно доходило то, что собиралось произойти. Тонкие пальцы соскользнули с шеи вниз по к грудной клетке, ловко ухватываясь за край мягкой кофты: Минхо смотрел и не моргал. Потянул ткань вверх рваным движением, обнажая свою светлую кожу и выставляя напоказ перекатывающиеся под ней мышцы и немногочисленные следы от ногтей на талии: его хватали и удерживали грубо. Кофта бесполезным комком упала на пол, к босым стопам, но Ли продолжал смотреть на реакцию парня перед собой. Тот заметно вздрагивал плечами, будто заглушал в себе подступающий плач, потому что осознание начинало расцветать чрезмерно ярко. Лишь на короткое мгновение свой взгляд Минхо обратил на себя, подметив те самые следы, какие приобрели кровавый оттенок за прошедшие часы. Что-то внутри говорило о том, что продолжать не стоило, необходимым стало остановиться в красочном сумасшествии, только вместо этого он снова взглянул на Хана и устроил свои руки на поясе штанов, чуть оттягивая их резинку. — Прекрати… — сдавленно попросил Джисон, роняя слёзы. — Прошу, прекрати. — Смотри, не смей отводить взгляд, — Ли начал стягивать с себя пижамные штаны, какие внутри были испачканы следами крови, вытекшей из трещин ануса. — Смотри на меня внимательно и дай ответ, нужен ли я тебе?       Хан содрогался в подавляемых всхлипах, закрывал рот ладонью, заглушая рвущиеся из горла стенания, и смотрел на тело того, у кого хотелось просить прощения за каждую уродливую отметину на фарфоровом холсте. Кого мечталось сокрыть от боли, от невзгод и проблем. Спрятать в своём безутешном от искренней любви сердце и согревать теплом и нежностью. Помочь избавиться от мыслей о случившемся, от чувства беспочвенной вины за сотворённое ублюдком, кто не заслуживал даже адских пыток. Лишь бы не видеть вздрагивающих плеч, искажённого в отчаянии лица и холодного, какого-то пустого взгляда. Взор круглых глаз скользил по телу рвано: стопорился на синяках, цветущих уродливым рисунком на ногах и мягких боках; поднимался выше, подмечая засохшие дорожки крови на внутренней, нежной стороне массивных бёдер; цеплялся за вздымающуюся грудь, но ретиво избегал зоны гладкого паха. Будто Хан чувствовал, что если бы взглянул туда, то ему было бы уже не отмыться от порочности и мерзкой грязи. От него желали другого. И когда глаза, наполненные отчаянием, встретились с мрачным взором Ли, то с губ сорвалось тихое: -Нужен. Хён мне нужен.       На ватных ногах и с неописуемым, удушливо неровным биением сердца под рёбрами Хан поднялся с постели и подошёл к застывшему Минхо, чуть заглядывая в безэмоциональное лицо. На безмолвную просьбу ему неуверенно протянули руку, и Джисон отвёл возлюбленного к кровати. Усадил на смятую простынь, накинул на дрожащие плечи ещё тёплое одеяло и ласково стёр бусины редких слёз с бледных щёк. Делал всё это осторожно, почти невесомо, прежде чем опустился на колени возле чуть разведённых ног. Не понимая того, что задумал Хан, Минхо просто с трепетом смотрел на него и чувствовал собственное сердцебиение — там не было ноток страха, ужаса или желания оттолкнуть. Там было чувство нужности и какого-то пробуждающегося счастья. Уверенности, что боли больше не будет. Темп был размеренный, ровный, не отдающий пульсацией в висках и желудке, как бывало раньше при испуге, лишь спокойствие. И будто в подтверждении этих ощущений тонкие пальцы заскользили по гладкой коже ног, еле-еле касаясь её холодными подушечками. Каждый уродливый след очерчивался с такой заботой, любовью и желанием стереть это навсегда и именно в этот момент, что у Ли мурашки вдоль позвоночника расползлись, заставляя невнятно дёрнуться. — Больно? — голос напуганный, дрожащий. Руки отнятыми оказались в этот же миг. — Нет. Приятно, — Минхо стянул края одеяла теснее, пряча себя от неприятного холодка комнаты, пока Джисон вновь и вновь касался его ног.       Подушечки пробегались еле ощутимо, поглаживая каждую гадкую метку, синяк, царапину. Бережно проходились по засохшим каплям крови, и сие действие сопровождалось судорожными выдохами. Но все закончилось возле острых коленок: выше Джисон подниматься не стал, хотя невыносимо хотел убрать бордовые, отвратительные дорожки с красивых ног. Что-то щёлкнуло у обоих, когда на секунду Хан вскинул напуганный взгляд в абсолютном безмолвии на возлюбленного, а тот лишь кивнул, будто знал, о чём его просили. Первое касание губ отразилось на коленке, словно на пробу сделанное: Минхо просто смотрел и внимал чужой робости, неуверенности в правильности. Отчего-то его не пугало это, не заставляло в страхе оттолкнуть, как он сделал раньше, чем и нанёс вред. Это успокаивало — ему не сделают больно. Поэтому тихо позволил и следующему поцелую зацвести на своей коже, чуток выше, возле кровавой дорожки. Но продвинуться ещё выше себе вновь не разрешил Хан, просто бережно подхватил чужую ногу за лодыжку, дабы чуть выше поднять, и медленно осыпал кожу своими ласковыми прикосновениями, оставляя лёгкий след на каждом синяке.       Это не избавило бы от боли. От мыслей и воспоминаний. Но Джисон видел, как Минхо позволял себе расслабиться, отпустить всё на эти секунды, да и сам жаждал этого. Жаль, каждая такая нежность не могла стереть уродство, но она несла нечто иное, что-то сдержанное и мягкое, успокаивающее. Вероятно, не сильно нужное в сложившихся обстоятельствах для сознания Ли, только тот не думал отталкивать. Тихие феромоны Хана, неосознанно вырывающиеся, приятно ласкали омегу внутри, отчего та лишь крепче засыпала, окончательно утихомириваясь в заунывном скулеже. Просто умиротворение, словно всё осталось позади. Словно можно было позволить себе этот глоток единения без подтекстов или неопрятных, порочных желаний. — Я твой, Минхо. Ты не должен спрашивать меня о том, нужен ли мне, — тихо говорил Хан и смотрел строго в глаза. — Мне стыдно за свою никчёмность перед тобой… — Не говори этого, — осёк его Ли. — Нет, хён, я мог почувствовать, защитить. Это моя обязанность. Моя к тебе любовь. И твоя метка, оставленная на мне, говорит о том, что ты принял меня. Доверился. Позволил себе быть просто собой. Таким славным ребёнком, отзывчивым и счастливым, — вспоминал Хан мягкую улыбку и задорный огонёк глубоких глаз, какой горел ещё сутки назад. — И это уничтожили по моей вине. — Я знал, что он рядом, — Минхо склонил голову немного в сторону. — Его запах… Я уговаривал себя, что мне это кажется, что я надумываю. И не поделился этим с тобой. Может, тогда всё было бы хорошо? Если бы я не пытался всё тянуть самостоятельно.       Эти тихие слова заставили Джисона изумлённо застыть. Потому что, словно ярчайшей вспышкой воспоминание перед глазами возникло, ослепляя. Странное поведение Минхо днём ранее. Тот момент, который заставил испугаться самого Хана, ведь тогда растерянность, страх и безумие во взгляде были пойманы. И, возможно, если бы прозвучали иные слова, а не те, какие произнеслись, только бы не беспокоить, не заставлять думать и переживать, всё и правда обернуться могло иначе. Всей ласки, нежности и осторожности на смену пришла злость. Хан злился. На себя, на глупого Минхо, на судьбу. Их отношения изначально оказались построенными на обмане, просто приобретали новые оттенки, а сейчас, как ощущалось, готовыми стали истлеть в момент. Только задать вопрос не получалось, сказать что-то холодное, грубоватое — тоже. Зато порочно и прочно засела в голове мысль, что в глазах Минхо Джисон настолько недостоин стать ему опорой, защитой, кем-то, кому можно довериться. Загорающийся огонёк гнева Ли уловил в чужом взгляде, поэтому уложил свою тёплую ладонь на пухлую щеку, большим пальцем поглаживая пламенеющую кожу. — Прости, — тихо, немного боязливо. — Я должен был сказать. Но побоялся… — Чего? Снова. Чего ты снова побоялся, хён? — Хан исподлобья посмотрел на Ли. — По имени. Зови меня по имени, пожалуйста… — Ты не можешь доверять. Не только мне, всем нам. Ты никогда не сможешь нам поверить, открыться. Мы будем продолжать жить в тайнах? Как я могу помочь и защитить, если ты остерегаешься меня? Если бы ты сказал… Я бы не оставил тебя, не посмел бы. — Это не так! Может… Может… Это должно было произойти, чтобы я понял, что сам не справляюсь? Может, моё наказание в этом чёртовом насилии за какую-то гордыню, которую я прячу за страхом? Я всё рассказал тебе! Ты стал моим воздухом, понимаешь? Мне дышать стало легче, когда я открылся тебе. Но я не могу, просто не могу показать то, что прятал так долго, всем сразу. Не могу! Потому что слаб, потому что боюсь! Да, я боюсь всё потерять! Всех боюсь потерять! Но при этом мне страшно увидеть отвращение на лицах тех, кто мне дорог. Я многое уже услышал, понял. Осознал. Сколько ещё кругов ада мне надо пройти? М? Чтобы получить искупление.       Полные слёз глаза уставились на ошарашенного Джисона, который просто поддался порыву подлой эмоции и причинил боль в такой хрупкий момент. Сердце болезненно сжалось, прежде чем сорваться на оголтелый ритм. Им надо всё спокойно обсудить, мирно, не в такой обстановке. Хан почувствовал несправедливое отношение к себе, просто потому что сам себя винил в произошедшем. И гнев отчасти взыграл из-за того, что шанс избежать всего был. Но не имел он права высказываться даже в мыслях в таком ключе, в каком подумал - ему уже открылись, доверились. Да и прямо сейчас Минхо сидел перед ним полностью обнажённый, как телом, так и душой. Даже сложно было представить, какой хаос чувств и мыслей творился в нём. Насколько сильно его это всё губило и разрывало. И самого всё выворачивало наизнанку. В таком состоянии нельзя было говорить хоть что-то, подвергаться действию слившихся в единую бесформенную массу тлена чувствам. Вновь вина ядом по венам. Но переживания обо всём Джисон решил отложить, пока оба не придут в себя. Пока Минхо не станет собой: насколько это было бы возможным. — Прости, — ещё тише прошептал Минхо. — Прости. Я говорил, что буду ранить тебя. Неосознанно. И ранил. — Не ранил, Минхо-я. Это я придурок, — Хан смотрел в глаза возлюбленного и утирал дорожки непрошенных слёз тонкими пальцами. — Не извиняйся. Этого ты делать не должен. Не передо мной. Не сейчас. Просто позволь позаботиться о тебе, хорошо? — Ты не отказываешься от меня? — Ли сощурился, когда подушечка прохладного пальца убрала влагу возле нижнего века, чуть надавливая на кожу. — Не говори глупостей, — шёпотом. — Никогда. Я всегда это говорил. И буду повторять. Я люблю тебя. Ты меня сделал своим. И я хочу таковым быть. Просто… Ох, малыш, ты такое пережил. Мы… Я… Я ничего не понимаю, не представляю, что делать. — Оставайся со мной. Когда ты рядом, мне не больно. Ничуть не страшно. С тобой. — Мы… — Хан хотел сказать что-то, но передумал. Передумал, потому что всё видел. Слов больше было не нужно. — Пойдём в душ? Ты хочешь чего-нибудь? — Спать. Я просто хочу спать. С тобой, — Ли тоже решил не продолжать что-то выяснять. — Давай сходим в душ? Я обработаю… Там… Если ты позволишь. И мы будем спать, — осторожно говорил Джисон, ластясь к протянутой руке, с усилием оторвав взгляд от кровавых дорожек на ногах Ли. Всё стало бесполезным в секунду. Всё, кроме чуть улыбнувшегося Минхо. — И ты не уйдёшь? Будешь рядом. — Буду, малыш. Я буду. — Мне нужно, наверное, позвонить. Мама знает? — Минхо учащённо задышал после заданного вопроса. Страх и боль на время заставили позабыть обо всём на самом деле важном и весомом в его жизни. О его огромной любви. — Дэхённи? — Мама знает, — проскулил Джисон и поддался головокружению, склоняя голову и смыкая веки. — Ей надо позвонить. Я попросил их не возвращаться, пока… Пока… — Я позвоню. Не уверен, что им надо видеть меня таким. Но мне необходимо с ними поговорить. Мой малыш там извёлся. Я чувствую. Знаю. — Мы с Чанни-хёном можем что-то сделать? — Пока не нужно ничего, — Минхо трепал пушистые волосы Хана, когда тот устроил голову у него на ноге, всё ещё не открывая глаз. — Мне нужно поспать. А потом всё станет более ясным. До утра есть время. — Я люблю тебя, — неожиданно выпалил Джисона и распахнул глаза. — Говорят, что повторяя эту фразу, у неё теряется смысл, но я не согласен. Я люблю тебя. Я останусь рядом до того момента, пока ты сам не скажешь мне уйти. Поэтому никогда не спрашивай больше, нужен ли ты мне. Мой ответ всегда один. Ты моё всё. Неважно, как оно началось, важно то, что есть сейчас. Позволь просто быть рядом. Я не посмею более сделать того, что может причинить боль тебе. Но ты можешь причинять её мне. Словами, вынужденными действиями, отталкивать меня можешь, я всё приму. — Глупый. Ты меня спасаешь. Ты подарил мне возможность почувствовать себя любимым и желанным. Дал мне надежду на счастье. Полноценное счастье. Ты моя нежность и любовь, Ханни-я.       Джисон открыл рот, чтобы что-то добавить, но Минхо бережно накрыл его губы своей ладонью, покачав при этом головой. Больше не хотелось слов. Всё потом. Он уже понял ту истину, что скрывать ничего нельзя, не нужно. Что ему придётся поговорить со всеми и прийти к какому-то исходу. Что ему предстоит пройти через случившееся. И даже понял то, что ему помогут преодолеть все трудности. Это всё уже поселилось в голове, отчего становилось легче. Распробовать свои эмоции и чувства не получалось, да и не хотелось. Желалось обнять тёплого альфу, чьи феромоны вновь стали мягкими и спокойными, и уснуть, пропасть в царстве сновидений ещё ненадолго. Поэтому он позволил Джисону взять себя на руки вместе с одеялом, отнести в ванную и смыть кровь. Вновь откликался на поцелуи к своим ногам, какие Хан беспорядочно рассыпал, когда утирал дрожащее тело полотенцем. И покорно стоял, понурив голову, пока ему осторожно обрабатывали трещины, а после тонкий палец еле ощутимо нанёс заживляющую мазь на ободок. Бережно. Тёплые ткани свежей пижамы тоже натягивались бережно. И робкое касание к чуть зардевшей щеке иссушенными губами казалось чрезмерно ласковым, словно в страхе, что Минхо рассыпался бы, будь оно сильнее.       А потом лёгкое волнение при столкновении с неспящим Бан Чаном, кто лишь уголками губ улыбнулся, рассмотрев обнимающихся парней, ведь Хан вёл Минхо обратно в комнату, не выпуская из своих рук. Только в отмытую, убранную спальню Ли заходить отказался, замерев на пороге. Он смотрел на кровать, на какой его насиловали, на чистое бельё, и просто не мог пересечь границу. Поэтому Джисон утянул его обратно в детскую, где три кота преданно ждали, согревая своими пушистыми телами подушки, уложил и сразу же накрыл одеялом, прежде чем завалиться под бок. Ли быстро обнял его, притягивая ближе к себе за узкую талию, уткнулся носом ему в шею, отчего Хан тихо рассмеялся из-за лёгкого щекочущего чувства, и закрыл глаза. Им ощущалось присутствие стороннего человека, Чана, но спустя лишь пару минут ушей коснулся звук закрытой двери — ушёл. Хан потянулся к торшеру, но Минхо сразу глаза открыл и руку перехватил, немного неаккуратно. — Не надо. — Страшно? — Хан размяк в объятиях. — Я рядом. — И когда я проснусь, будешь здесь? — он знал ответ, но жаждалось услышать. — Да. Отдыхай.       Джисон оставил осторожный поцелуй в уголке губ Минхо снова, пока тот невесомо потирал пальцами на его теле то место, где жгла метка, хоть и была обработана. Она горела, болела, въедалась под кожу — но всё это заставляло Хана улыбаться. Всецело и полностью, пусть его это и отравляло, он принадлежал Ли Минхо.