Секрет

      Ранним утром Джисон нашёл себя в постели одного. Словно всё повторялось, отчего тревога мгновенно забила в висках. Он подорвался на смятой постели, но резко опустился обратно, ведь головокружение, которое, казалось, утихло, вновь расцвело отвратительной расплывчатостью перед глазами и мгновенно отозвалось тошнотой у самого горла. Однако ему пришлось перебороть себя, своё ослабленное состояние и покинуть комнату, дабы как можно скорее найти Минхо. Урывками в голове всплывали фразы из скомканного ночного разговора; очерчивался под прикрывающимися веками в моменте остановки на перетерпение темноты в глазах образ обнажённого тела, изуродованного метками чужих рук; крупные слёзы на бледных щеках отражались в сознании чем-то губительно болезненным. А ещё собственный гнев, какой не имел права пробуждаться и вырываться наружу — было стыдно за свою несдержанность. Поэтому, придерживая себя за голову, Хан торопливо шагал в сторону кухни, будто заведомо знал, куда ему нужно идти: или вёлся на внутреннее ощущение непознанной им связи, ведь он чувствовал возлюбленного всем собой. Тот был спокоен, хотя, на самом деле, оставался просто уничтоженным изнутри. Лицо фарфоровое не выражало никаких эмоций, тёмный взгляд виделся пустым и холодным, лишь губы надломились то ли в отвращении, то ли в печали. Разобрать Джисон не смог в полумраке кухни, потому что свет не был включён, а за окном осень проливала ледяные слёзы из почти чёрного неба — погода под стать внутреннему ощущению самого себя и безжалостного мира. В руке Ли он заметил телефон, какой тут же был небрежно отброшен на стол, пока взор красивых глаз, более не сияющих светом и озорством, оставался строго направленным на Хана.       Вопреки всем возможным ожиданиям, что на него стали бы кричать, просить уйти, или отталкиваться, Минхо просто поднялся со стула и неторопливо подошёл к Джисону, чтобы заключить его в свои объятия. Издав непонятный стон, Хан принял этот порыв и уткнулся своим аккуратным носом в плотную шею, тёплую, где можно было уловить приятный запах мятного геля для душа. Это успокаивало. В безмолвии и столь желанной близости Хан полноценно мог прочувствовать омегу. Это чудилось странным, немного пугающим, но, казалось, что каждая эмоция передавалась некими импульсами самому Хану, отчего метка начинала неприятно гореть. Под кожей струилось волнение, страх, отречение и какая-то тоскливая, гнусная жалость, криком о помощи отзывающаяся — всё это не его чувства, а распятого ужасом произошедшего Ли. Человека, кому снова необходимо было пройти огромный путь, чтобы в итоге подняться со дна отчаяния и самобичевания. И Минхо, видимо, чувствовал чужую дрожь и непонимание от насыщенности всеми ощущениями, потому сам неловко уткнулся в шею, как только Хан позволил это сделать, и стал с остервенением водить кончиком острого носа по нежной коже, будто в поисках спасения. — Минхо-я, — совсем тихо позвал Джисон, почти неслышно, — я не оставлю тебя. Я буду рядом.       Будто именно эти слова и желались быть услышанными, потому что руки Ли сильнее обвили Джисона за плечи, прижимая тело ещё теснее, ближе, чувственнее. Хан тоже увереннее обхватил возлюбленного за талию, пальцами поглаживая поверх плотной кофты, будто совершал лёгкие массажные движения. Но чуть позже, когда нос Минхо заскользил по шее активнее, словно в надежде отыскать тот нужный запах, свою руку Хан устроил у Ли на затылке, поднимаясь выше, чтобы запутаться пальцами в чёрных волосах, внимая мягкости отросших прядей. И казалось, что слов не нужно, что-то выяснять сейчас не нужно, ведь не отталкивали, позволяли прижимать, чувствовали и даровали возможность чувствовать тепло тела, ускоренное сердцебиение и рваное дыхание. Но кожей Джисон ощутил ещё и первые капли слёз, срывающихся в беззвучном содрогании широких плеч. Поэтому он сильнее обхватил столь хрупкое сейчас тело, что подвергалось немыслимым уродствам и издевательствам, белоснежный холст коего ещё долго будет украшен неподобающим рисунком пережитого. А взгляд свой переместил за небольшое окно, где огромные капли дождя грубо ударялись о стекло и разбивались на миллионы мельчайших кристалликов осенней печали. — Через пару часов приедет мама, — заговорил осторожно Минхо севшим голосом, чуть сдавленным, — и Дэхён. Я позвонил им. — Хорошо, — тонкие пальцы продолжали осторожно разминать чужой затылок и путаться в локонах ещё чуть влажных после душа волос. — Нам нужно навести порядок? — Чан… Чан сказал, что поедет вместо меня к детективу. Но, мне кажется, будет правильным, если я поеду тоже, — Ли нехотя отстранился. Он более не плакал, лишь влажные дорожки на щеках говорили о пророненных слезах. — Мне стоит поехать с тобой? — поинтересовался Хан, заглядывая в глубокие глаза, чуть задрав голову, ведь Минхо полностью выпрямился, вновь возвышаясь в росте над бракованным альфой. — Я не хочу, чтобы ты был один. Больше никогда. — Я не буду один, — провальная попытка в улыбку, лишь уголки губ рвано дрогнули. — Пожалуйста, побудь с моей семьёй. С Дэхёном. Для меня это очень важно. — Мне можно? Я… Я… Хён… — Минхо, — в очередной раз поправил его Ли. — Нужно. Позаботься о них, прошу. И… Чёрт… — он отстранился, нахмурившись. — Я хочу сегодня избавиться от всей мебели в той комнате. От него. Там всё в его запахе. Всё. И в той кровати я никогда не смогу спать. Никогда не смогу. Надо избавиться. Избавиться. Убрать всё. Его запах всё ещё там. — Тише, малыш, — совсем надломленным шёпотом зашелестел Джисон, лишь бы перебить потерявшегося в ужасе любимого человека. — Я всё сделаю. Всё уберу. Успокойся.       Хоть Хан и пытался унять резко переменившегося в эмоциях Минхо, чья паника отзывалась в собственном теле звучной мелодией смятения и тоски, но и заставляло выпускать мягкие феромоны, то сам он пытался этому не поддаться. Зыбкое успокоение разорванных сердец и примирение с трагедией шло трещинами, хотя оба парня сопротивлялись воздействию пагубных мыслей, потому что это было нужно для всех, однако осколки, слова и действия всё же грубо ранили. Для спасения собственных душ одного желания было недостаточно, даже близости с робостью и нежностью. Поэтому, когда тонкие, чуть подрагивающие пальцы Ли прикоснулись к тому месту на теле Джисона, где проступили пятна свежей крови из-за незаживающей метки, Хан отдался во власть слабости. И расплакался, пусть и старался подавить в себе всхлипы горечи и отчаяния. Словно на несколько мгновений они поменялись местами, и теперь Минхо утирал чужие слёзы, что-то ласково нашёптывая. Только кожей Джисон ощущал, что тот держался из последних сил. Не хотел срываться, проваливаться в ту пучину, где уже бывал, поскольку осознавал, как тяжело выбираться оттуда. Ли Минхо был сильным, даже если утверждал иное. В глазах влюблённого альфы он виделся нереальным, вознесённым к самым небесам, стоически переносящим столь разрушительные, уничтожающие, подавляющие волю и разум события. Но будто Ли чувствовал это неправильное восхищение, поэтому, решив больше не скрывать своих чувств, заговорил: — Если бы у меня не было Дэхёна… Я бы убил себя.       От такого признания Хан отшатнулся. Его руки упали вдоль тела безвольно, а изумлённый, неверящий взгляд застыл на вновь спокойном выражении лица Минхо. Но был ли перед ним тот самый Минхо? Этот человек выглядел чужим. В нём погасли все краски, какими раньше окрашивались даже необдуманные поступки. Теперь лишь остались оттенки серого, ещё не чёрного, но они будто проявлялись на горизонте принятия случившегося. Сломан. Убит. Повержен. Никогда более не станет тем, каким его помнили и знали. Вновь будут маски. Теперь и перед семьёй появится новая. Вероятно, с улыбкой и блеском в глазах. Но фальшивая. — Я просто не могу его оставить. Я привёл его в этот мир по своей глупости. Я не сделал необходимого тогда, чтобы избежать всего. Именно я позволил из-за собственного страха этому ребёнку появиться. И я не жалею. Только из-за него не могу убить себя. Потому что он моя ответственность. Моя самая большая любовь, — Джисону казалось, что он видел гнев в чужом взоре. Ненависть к своей слабости. К невозможности решиться. — Мне просто хочется, чтобы тело перестало болеть. А оно не перестанет. Оно всегда болело, Ханни. С того дня. — Линорин… — Только благодаря Дэхёну я не причиню вам боли от своей смерти, — даже голос более не принадлежал Минхо. Нечто низкое, басистое, незнакомое. — Сегодня утром, прежде чем позвонить маме, я думал об этом. Потому что всё ещё чувствую руки отца на своём теле. Но, вероятно, я не достиг той самой точки невозврата, да? Что раз только говорю про это, не предприняв никаких попыток. А потом я услышал голос моего альфы. Звонкий, немного исказившийся из-за слёз. Поэтому мне показалось грустным, что вы бы тоже плакали, если бы я убил себя. — Хватит! — оборвал его Хан. — Перестань! У тебя есть мы. У тебя есть все мы. Мама, твоя любящая мама. Разве эта женщина достойна того, чтобы хоронить своего единственного сына?! А парни? Которые, бросив всё, приехали к тебе, толком ничего не понимая. Мы все для тебя и ради тебя, Минхо. — А ещё есть ты… Верно? — Ли наклонил голову, глядя сощуренными глазами исподлобья. — Мой Ханни. Но я сломан, Джисон. В этот раз не получится сделать вид, что я позабыл. Знаешь, — он подошёл ближе, чтобы прошептать на самое ухо Хану, зажав того между своим телом и стеной кухни, — мне пришлось навредить себе, чтобы не сделать что-то более мерзкое. — Что ты сделал? — испуганно выдохнул Хан и сжал своими пальцами низ собственной футболки, потому что прикоснуться к Минхо побоялся. — Только удары. Ничего более. Зато чуть позже синяки, оставленные моими руками, перекроют те, что оставил он.       Это прозвучало настолько легко, будто в сотворённом ничего ужасного и не было. И то, как безмятежно Минхо отошёл от стушевавшегося Джисона, пугало ещё сильнее. С его губ сорвался лишь вздох, прежде чем он спросил: «Завтракать будешь?», и, не дождавшись ответа, принялся что-то готовить. Пока Хан сползал по стенке, затыкая себе рот ладонью, и пялился в чужую широкую спину. Это больше не Ли Минхо. Надежда оставалась только на появление Дэхёна. Она ещё теплилась под рёбрами, но с каждым новым взглядом на спокойное, даже умиротворённое лицо, затухала в своём слабом свечении. Чёрная водолазка, скрывающая следы на шее; уложенные волосы с опущенной чёлкой, чуть прикрывающей глаза; широкие брюки, всё того же чёрного цвета; и чёрные перчатки, сжатые подрагивающими пальцами — таким Ли явился перед приездом семьи. Джисон смотрел на это и сгорал. Сейчас даже Бан Чан не мог ничего поделать. Он просто призраком прошёл мимо, будто специально игнорируя поведение Минхо. Может, то и было верным. Не давать ему поводов для сумасшествия, но Хан не мог не акцентировать внимание даже не тех же перчатках, какие, как объяснил Минхо, помогут ему чувствовать себя в некой безопасности: спрятать тело. И сердце болезненно сжалось, готовое взорваться при виде того, насколько яркая улыбка зацвела на лице Ли, когда в дом забежал ребёнок. Не медля и секунды, в обуви, в верхней одежде мальчишка кинулся в раскрытые объятия своего папы. Только в тот момент, поистине настоящий и чувственный, Минхо выглядел собой.       Он прижимал своего сына к себе, неловко стащил шапку с его головы и тут же запутался пальцами в длинных волосах, чуть массируя затылок. Что-то шептал ему на ухо и укачивал нелёгкое тело на руках, потому что Дэхён рыдал в голос. То ли от радости встречи, то ли чувствовал, что что-то не так. Пойманный взгляд Минхо на мгновение даровал Джисону веру, ведь там загорелись огоньки жизни, пусть и крошечные, но их было видно. Однако хватило нескольких секунд, чтобы всё угасло снова. Ли увидел маму, чьё лицо выглядело чудовищно плохо: опухшее, заплаканное, посеревшее. Она поднималась медленно по лестнице, удерживала свою руку на груди там, где болело сердце. И Хан это понимал. Подорвался к ней, подхватил под другую руку и помог дойти до Минхо. Но тот лишь вымолвил тихое, неуместное «прости меня» и ушёл помогать сыну раздеться, словно и не хотел видеть маму. Или боялся смотреть ей в глаза. Бан Чан вернулся с улицы, куда выходил, чтобы обсудить с менеджерами сложившиеся обстоятельства, только и его картина будто не удивляла. Вежливо поклонился и поплёлся в гостиную, где провёл остаток ночи после уборки: не к добру. — Джисонни, — тихо позвала женщина задумавшегося Хана, — как он? — Я-я-я… Я не знаю. Госпожа Ли, может, скорую? — Нет. Лекарства. В аптечке в красной коробочке, можешь принести?       Растерянный и напуганный Джисон, у кого футболка уже вымокла от крови, помог женщине сесть на диван и быстро сходил за таблетками и водой. Измотанная, обессиленная, совсем не спавшая, она была сама на себя не похожа. Будто постарела на несколько лет — Хан тяжело проглотил слюну. Он сам чувствовал себя нехорошо. Его изнутри распирало непонятное чувство, губительное, подавляющее что-то вразумительное и заставляющее поддаться панике. Его пугало и то, что в этот момент его альфа совсем не чувствовал омегу. Будто Минхо подавил её. Убил, задушил. Но женский голос зазвучал вновь. Его попросили помочь добраться до личной спальни, и прозвучала осторожная просьба позаботиться о любимых мальчиках. Кроме как рассеянно кивнуть, ему ничего не оставалось, поэтому уже спустя десять минут он снова стоял в гостиной и наблюдал. С невообразимой печалью смотрел на то, как маленькие руки ребёнка хватались за широкие штаны Минхо, будто так было возможным удержать его на месте. Дэхён плакал и просил не уходить, не оставлять или взять с собой. На что Ли сочувственно, нарочито медленно объяснял, что не мог этого сделать. Стоящий рядом Бан Чан, как и Джисон, взирал на это с безликой горечью, уже заполонившей весь сосуд терпения: в его голове более не было и надежды на чудо. Но каждую придуманную попытку на возвращение Ли Минхо хотя бы к самому себе решил использовать по полной. — Мы задержимся, думаю, — тихо шепнул он застывшему Хану, кто никак не мог заставить себя отвести взгляда опухших глаз от рваных объятий Минхо и Дэхёна. — Почему? — испуганно. — Пожалуйста? Зачем? — В больницу. Я хочу его туда отвезти. Без помощи мы не преодолеем ничего. Я уже договорился, — каждая фраза отдавалась болью в кровоточащей метке. Хоть и звучало, как крошечный, но шанс. — С ним поговорят. Может, это будет полноценная терапия. Я не знаю. — Что с работой? — перебил его Джисон, пусть волновало это и меньше всего. — Концерты сдвинули на месяц. Перенесли и место проведения, поэтому особых проблем не было. Я не вникал ещё. — Что директор сказал? По поводу… Всего? — Хан смог оторваться от рассматривания заплаканного детского лица и горящих тревогой глаз Ли, кто неустанно успокаивал ребёнка. — Предложил временно отстранить Минхо. А потом и вовсе убрать из группы. Боится, что если правда обо всём раскроется, то куча денег будет потеряна. — И что делать? Мы не можем… Минхо же… — Я его нахуй послал. И менеджеры, которые всегда были в курсе истории. Это не ему решать. И никак не по телефону, — холодно отозвался Чан, а младший понимал, что ранее, на улице, его друг мог срываться до яростного крика. Ради мемберов он с лёгкостью творил те поступки, о которых другие бы жалели, но не их лидер. — У меня есть рычаги давления, если такая политика будет продолжаться.       Ласково Чан потрепал Джисона по голове и указал ему на окровавленное место, на что ему только кивнули. Минхо же успокоил сына, пусть и с трудом. Хотя по нему было видно, насколько же тяжело всё давалось: он или хотел сорваться, или вновь стать абсолютно безразличным, но ребёнок будто позволял забившейся в руинах подсознания истине выйти на свет. Той доброте, любви, ласке и заботе. Всему тому, что большое сердце Ли Минхо содержало в себе, пусть и скрывало за миллиардами масок. Дэхён продолжал жаться к его ногам, опутывал руками, всё ещё не желая отпускать. Но Минхо уже натянул перчатки на свои руки — готов был уйти. Ему было это необходимо, поэтому, напоследок, он снова присел на корточки перед мальчиком и осторожно убрал длинную чёлку ему за уши. — Па, я очень люблю тебя, я очень буду ждать тебя. Я очень соскучился, — звонко говорил Дэхён и смотрел в лицо Ли с безграничной любовью и грустью. Боялся остаться без ласки папы. — Я тоже люблю тебя, котёнок, — осторожный, почти невесомый поцелуй в уголок искривлённых губ. — Побудь с Джисонни, хорошо? Я скоро вернусь.       И входная дверь захлопнулась, несмотря на категорическое «нет» от Дэхёна. Ребёнок был вне себя, психовал, плакал и не мог побороть эти эмоции, не мог их сам преодолеть. Поэтому Хан был вынужден хоть как-то начать взаимодействовать с мальчиком, тихо подозвав его к себе, как только опустился на пол. По первости тот или не слышал, или игнорировал тихий зов, но стоило понять одну простую истину, что папа не придёт, то почти подбежал к Джисону. Уткнулся мокрым от слёз лицом ему в шею и задушенно заплакал сильнее. Это было выше его сил. Хан осторожно поднял ребёнка на руки и вместе с ним отправился в детскую, где уже был наведён порядок, поменяно постельное бельё и царил фантомный уют. Отчего-то мерещащийся безликим. Дождь продолжал безжалостно лупить по стёклам, даровал ещё более омерзительное ощущение под рёбрами и пытался смыть весь порок этих дней с сознания, но грязь от него лишь размазывал с особым трепетом. Осторожно Хан усадил мальчика на постель и уже намеревался отойти, чтобы взять салфетку и утереть бледное лицо, однако тонкие пальчики впились в предплечья болезненно и сильно, не желая выпускать из хватки. — Не уходите, пожалуйста, — тёмный взор был тотчас поднят на растерявшегося Джисона, который просто не понимал, что было самым необходимым и важным в этот момент. — Не оставляйте. Нас. — Я не ухожу, — попытался спокойно ответить Хан, но голос его всё же дёрнулся предательски. — Буду с тобой, просто возьму кое-что со стола.       С недоверием Дэхён продолжал смотреть, словно в саму изуродованную душу заглядывал, где уже не осталось места хоть для чего-нибудь светлого. А Хан дивился, насколько же мальчик перед ним был похож на Минхо. Разрез глаз, невероятно ровный нос, бледная кожа и губы. Точно такие же. Верхняя чуть более пухлая, чем нижняя. Хотя улыбка, какую довелось увидеть лишь мельком, запомнилась иной, более широкой, но такой же красивой. И взор: пронзительный, глубокий, где, если присмотреться лучше, можно было увидеть тысячи галактик озорства, надежд, непосредственности и наивности. Маленькая-большая любовь Ли Минхо. Самый главный альфа его жизни. И что-то кольнуло под сердцем, рука сама потянулась к голове ребёнка, чтобы приласкать. Постараться позаботиться так, как следовало бы. Как хотелось, чтобы позаботились о нём самом. Лёгкое прикосновение к макушке, плавное движение вниз по чёрным, невозможно мягким волосам, к самой шее. Мальчишка прикрыл глаза от незатейливой ласки и расслабился, отпустил чужие руки, дал дозволение отойти. — Кровь… У вас, — тихо заговорил Дэхён, когда Джисон отыскал ему домашнюю одежду и уложил стопку на кровати. — Я разберусь позже, — Джисон постарался улыбнуться. — Ты хочешь кушать? — Хочу, если можно. Папа обычно сэндвичи делал… С тунцом. — Оу, — судорожный выдох. — Если ты мне поможешь, то я тоже попробую приготовить, — это скорее было сказано для того, чтобы отвлечь и занять ребёнка, и тот просиял улыбкой. Хрупкой, почти незаметной, но искренней. — Помогу! Я знаю рецепт. И папе сделаем, да? Он похвалит меня тогда? Останется рядом?       Хан уже даже не представлял куда ему заталкивать глубже свою тоску, когда смотрел на ребёнка, столь искреннего и открытого в своих чувствах. Может, роль играло домашнее обучение и отсутствие как таковой социализации; может, он сам по себе был таким. Да и его любовь к Минхо, привязанность и близость виделись и чувствовались даже таким сторонним человеком, каким был Джисон. Девятилетние мальчишки, которых знал он, порой видел на улицах, были совсем другими: будто агрессивными, грубоватыми иногда, познавшими шалости и первые драки. Но перед ним сидело нечто невинное, та, самая важная шестерёнка жизни того, кого сам Джисон любил невозможно сильно. Поэтому ему причиняло неистовую боль бормотание Дэхёна, кто, казалось, на время забылся в собственных эмоциях, о привычках Минхо, о их совместном времяпрепровождении, о быте, к какому Ли его приучал. И фраза «а папа…» въелась в подкорку, ядом отравляя где-то изнутри. Девять лет Минхо хранил свой секрет, прятал, сокрывал, но взращивал в заботе и ласке, отдавал всего себя и справлялся сам. Может, именно младенец тогда спас его от необдуманного поступка, как теперь спасает подросший сын. Хан не мог понять и капли тех чувств, что цвели в душе у его возлюбленного, хотя ему жаждалось их познать. Как и желалось оберегать, пусть это и казалось невозможным. — Хённим, — осторожно позвал ребёнок, обращая внимание задумавшегося Джисона на себя. — Да. Ты переоделся? Идём готовить? — натянуто улыбнулся он. — Хённим, а вы… Вы станете мужем моего папы? — А? — Папа всегда улыбался, когда рассказывал мне о вас. Часто вспоминал, когда мы уезжали куда-то. А теперь вы тут. Дома. Вы будете его парой? Раз вы любите его. Бабуля говорила, что если два человека любят друг друга, они становятся семьёй. — Я не… Не знаю… Это твоему папе решать, — Джисон чувствовал, как от такого наивного, ничуть не серьёзного, детского вопроса его щёки залил румянец. — Было бы здорово, — мальчишка сидел на кровати и болтал ногами. — Папу нужно защищать, а я ещё маленький, — он надул губы, будто не хотел признавать этот факт. — И вы уже мой друг. А станете… Отцом? Если папа это папа, а вы будете папиным мужем… У меня будет отец. И глупая Джиюн перестанет меня дразнить. У нас будет б-о-о-о-о-льшая семья. Я рассказал бы об этом всем друзьям из пансионата. — Было бы здорово, — эхом отозвался Хан. — Сэндвичи? Пора готовить! Папу и дядю Чана нужно накормить будет.       В ответ на мягкую улыбку Джисон кивнул и поторопился за Дэхёном на кухню, куда стянулись и все хвостатые жители дома. Под детский лепет о чём-то стороннем, Хан переклеил пластырь на месте метки и почувствовал, как ту снова начинало жечь. Его это пугало, потому что он чувствовал растущий страх. Не свой, а Минхо. Но где-то в глубине души надеялся, что это лишь надуманное. Что ничего плохого не происходило. Да и телефон молчал. Бан Чан был с ним рядом, и уж он точно позаботился бы о том, чтобы Ли чувствовал себя комфортно, насколько это было возможно в сложившихся обстоятельствах. Поэтому, тряхнув головой, дабы отогнать ненужные мысли хотя бы на время, Джисон повернулся к мальчику и спросил, с чего же им нужно начать, чтобы приготовить самые вкусные сэндвичи. Дэхён с Суни на руках ярко улыбнулся и начал притворно командовать, порой смеясь от неуклюжести Хана, который то рукой ударялся обо что-нибудь, то спотыкался на ровном месте, ведь Дуни и Дори окружили его и не давали прохода, ластясь. Фальшивое счастье, какое позже вновь разрушилось под натиском слёз.       И обещанные «несколько часов» постепенно превращались в пять, отчего Дэхён начинал изводиться и капризничать, потому что, как сказал сам, чувствовал, что папе нехорошо. Джисон даже уговорил его сделать уроки, и тот послушно всё выполнил, однако ждал похвалы именно от Минхо. И без того непроглядная серость за окном уже сменялась сумерками, когда раздался звонок от Бан Чана. Телефон был поднят почти в паническом треморе, прежде чем Хан ответил. Сухое «застряли в пробке» обстановку лучше не делало, потому что глаза ребёнка смотрели с ожиданием и надеждой, грозясь уже проронить сдерживаемые до этого слёзы. Но короткий разговор с Минхо по телефону помог успокоиться и мальчику, и самому Хану. Без наставлений и указаний Дэхён ушёл в душ и после улёгся в свою кровать, и тихо, будто по самому тайному секрету, прошептав: — Папа сказал, что если я хорошо посплю, он целый день будет играть со мной и с вами.       На это наивное предложение Хан, конечно, улыбнулся, но и щеку при этом изнутри прикусил. Вряд ли Минхо будет в состоянии провести целый день с ребёнком и не сорваться. Джисон укутал мальчика плотнее одеялом, оставил ночник и покинул комнату, чтобы тут же застыть перед соседней дверью, за какой уже было пусто. Только вещи, разложенные по строительным мешкам покоились в углу. Пусть и пришлось заплатить почти триста тысяч вон, всю мебель разобрали и вывезли быстро, пока Дэхён был занят уроками, а мама Минхо отдыхала. Это было меньшее, что Хан мог сделать для Ли. Выполнить такую простую просьбу. Но от расчленения собственных воспоминаний, грозящих прорваться истерикой, Джисона отвлёк хлопок входной двери. В одно мгновение он сорвался с места, ведь в нём распустилась бушующая тревога. Только она принадлежала вовсе не ему, а Минхо. И отчаянный зов омеги отдавался под кожей безжалостными импульсами. Поэтому, как только парни столкнулись в коридоре, Ли тотчас же прильнул к Хану и спрятал своё бледное и холодное лицо в его тёплой шее. При этом пальцами с силой ухватился за футболку на широкой спине, комкая её грубо, хаотично, даже не успев избавить руки от ткани перчаток. Заскулил тихо, почти повержено, прижимаясь всё теснее, будто желал, чтобы его поглотили, только бы больше не чувствовать, не видеть, не осязать, ведь шёпот дал всё понять: — Он смотрел на меня так, будто ничего не закончено. Смотрел так, будто снова сделает это со мной.       Ужас сковал Хана от осознания услышанного: они увиделись. И его руки сами сильнее обвили содрогающееся в безмолвном плаче тело. Пока рядом стоящий Бан Чан лишь раздосадованно головой мотал и крепче в ладони сжимал огромное назначение от врача и направление на курс терапии.