Секрет

      Сильная рука прижимала за талию сильнее, пока вторая осторожно гладила по обнажённой коже ног, не сокрытых тканью шорт. Джисон тихо постанывал, но больше не плакал, позволяя себя обнимать и утешать, ведь не был уверен, что если бы остался один в полноценной тишине, то смог бы справиться со всеми мыслями. Он ничуть не считал, что ему хуже, страшнее, больнее, чем Минхо. Однако был не менее изуродованным, к тому же ощущения из-за метки приумножали страх, даровали отравляющие чувства, какие испытывал его возлюбленный, уснувший совсем недавно в детской в объятиях сына. Пожалуй, та несдержанность, те слёзы при виде сонного лица ребёнка, так охотно вырвавшиеся из Минхо, Хан позабыть не сможет. Мальчишка настолько перепугался, увидев своего папу таким, что тут же бросился к нему, потянул за руку к кровати, усадил и неустанно целовал бледные щёки. Маленькими руками водил по волосам, приглаживая, утирал капли, предательски стекающие из выплаканных глаз, и тихо говорил, что он рядом. Пусть и не понимал ничего, не знал, просто делал так, как всегда делал сам Минхо, если Дэхён был расстроен или напуган. Стянул с него перчатки, помог избавиться от кофты, которую Чан ранее накинул Ли на плечи, ведь тот продрог, и попросил лечь. Сразу же устроился рядом, обнял и поцеловал в лоб, будто всю свою детскую любовь отдавал безвозмездно, отчаянно, лишь бы помочь своему родителю. А Минхо только лицом уткнулся ребёнку в грудь, рукой притянул ближе и постепенно успокаивался, снисходя до рваного дыхания. Тогда-то Джисон и покинул комнату, оставив свою омегу там, где ей было лучше всего в тот порочащий остатки самообладания момент.       Под кожей ощущалось жжение, явный страх и отрицание всего — не его эмоции. Но более не было того льда, чувства удушья и пагубного мерцания необдуманности. Тепло собственного ребёнка успокаивало разрушенное до мелких осколков сознание, убаюкивало и переключало внимание. Хан искренне не мог разобрать, насколько же он не понимал чувств Минхо. Его всё ещё до мурашек пугало утреннее состояние, ведь ту тьму в глазах, абсолютную безжизненность в них, да и слова, сорвавшиеся с губ слишком серьёзным тоном — всё ещё расползались воспоминаниями по рассудку, отравляя. Но сопоставить произошедшее с чем-то из своей жизни или же просто с уже изведанным не мог. Яркими вспышками замыленного на проигрывателе фильма перед глазами то и дело всплывали картинки насильственных действий. Неестественная поза, заломленные за спину руки и кровь на внутренней части бедра. И тут же разум оглушали крики сорванного голоса, а после и режущее по сердцу ножом «не прикасайся ко мне», сопровождённое воспоминанием о грубом отталкивании. Метка заныла снова. Не такие истории слышал Хан когда-то о привязанности и истинности. Только не видел смысла задаваться вопросами: зачем и за что. Во всём была лишь его вина. Не уберёг ту нежность и тот свет, какой поклялся защищать. Не сдержал обещание быть рядом. Оттого и чувство своей никчёмности всё сильнее пробуждал, пока все пытались сделать хоть что-то, будь то для самого Минхо, его семьи или же для работы. Сам же Джисон волочился призраком из угла в угол. Он это видел всё именно таким. Даже объятия Чана не спасали. — Мне нужно ехать, малыш, — заговорил Бан. — Дела сами себя не решат. — Я могу поехать. Мы… С Чанбин-хёном всё сделаем. Ты нужен тут. — Нет, тут нужен ты. Минхо всё время о тебе вспоминал, пока мы катались от места к месту. Переживал, что Дэхён тебя замучает, — голос был ласковым, будто эти воспоминания отдавались теплом. — Я заверил его, что у него есть две недели на полноценный отдых. И потом мне бы хотелось услышать его решение обо всём. Всё же мы не можем поставить на паузу жизнь группы. Пока что постараемся забить расписание эфирами, фотосессиями. Да и будет неплохо съездить всем по домам хотя бы на несколько дней. — Знаешь, хён, когда я думал, что мои безответные чувства причиняли боль, с какой жить было тяжело, ведь я мог видеть Минхо, касаться, но не быть для него тем, кем мне так желалось. То теперь я понимаю, что мне причиняет боль быть тем, кем я стал, — Джисон оторвался от шеи старшего, дабы стыдливо в глаза ему посмотреть. — Мне кажется, за всё то время с окончания моего первого гона, я испортил всё, что только мог. Ещё недавно мне мерещилось, что я способен бросить к ногам Минхо-хёна весь мир, а сейчас не могу даже помочь ему. — Ты глупый. Никто не мог предвидеть того, что произошло. Корить себя за случившееся не стоит, твоей вины здесь нет. Но мы должны сделать всё, чтобы наш Минхо смог хотя бы дома чувствовать себя комфортно. Не думаю, что есть хотя бы и шанс на то, что он будет прежним. Конечно, каждый по-разному переносит… Такое… Может, будет верным, если он покинет сцену. А, может, и нет. Ему необходима реабилитация и поддержка, — тихо шептал Бан Чан. — И тебе нужно быть рядом, потому что это то, в чём наш кролик сейчас нуждается больше всего. — А терапия? — Попрошу Чанбина закупить все необходимые лекарства, и он завтра привезёт их сюда. Специалист, которого посоветовал нам врач, обычно принимает только в Сеуле, в центральной больнице. Но из-за тяжести ситуации, — Чан судорожно выдохнул и неосознанно сдавил Джисона за талию сильнее в каком-то собственной жажде успокоиться, — и того, кем Минхо является, он готов приезжать на дом. Так что надо проследить за тем, чтобы Минхо позвонил ему и договорился о первом сеансе. — Агентство всегда ставит здоровье и состояние своего артиста на первое место, — прохрипел раздражённо Хан. — Им нет дела. Наш менеджер смог договориться о таком виде терапии, а всем, кто выше, плевать. Хотя сами даже не представляют, сколько же денег могут потерять при уходе Минхо. — Может, ты утром поедешь? — Хан неохотно отстранился и заглянул в окно. — Дождь так и не прекращается. Ночью ехать в такую погоду… — Не переживай, Ханни, — по привычке лёгкий поцелуй в лоб, — я напишу, как только доеду до общежития. Тебе бы поспать, малыш, плохо выглядишь.       Сердце болезненно стучало в груди, но кроме как согласиться Хан ничего не мог. Он послушно кивнул, напоследок обнимая друга слишком крепко, потому что всё ещё боялся оставаться в одиночестве со своими мыслями. Но проводил Бан Чана до машины и поспешно вернулся в гостиную, трусясь от пронзающего каждую клеточку тела холода. Возле дивана его поджидал Суни, хотя все остальные коты давно устроились в спальне мамы Минхо. На гостевом месте, совсем не предназначенном для сна, было неудобно, болели рёбра и спина, да и тонкий плед не способствовал уюту и согреванию. Лишь тёплый комок нежности, устроившийся возле лица, урчал и дарил лёгкое успокоение. Помог задремать и хотя бы на время отпустить все гнетущие мысли, ведь даже под кожей страх зудеть перестал, уступая место безжалостной усталости. И именно она в ночной тишине дома, хрупкость которой разрушали лишь удары капель ледяного ливня по стеклу, не позволила услышать тихие, осторожные шаги босых ног. Даже бережное прикосновение к спутанным волосам чудилось лишь частью беспокойного сна, но, словно резкий удар по рёбрам, подскочить на диване заставила боль в метке. Испуганный кот отлетел в сторону и зашипел, пока не менее ошеломлённый Джисон таращился в темноту, откуда на него смотрел Минхо. Его бледное лицо и почти чёрные глаза заставили Хана взвизгнуть и прижаться к спинке, словно он хотел сбежать, но чужая неровная улыбка и тихий смешок заставили застыть на месте. — Это всего лишь я, — неловко Ли склонил голову и руку вперёд протянул, чуть касаясь подушечками холодных пальцев побледневшего от недосыпа и испуга лица.       Джисон дышал шумно, никак не мог успокоиться от резкого пробуждения, хоть и полноценным сном своё состояние назвать не мог. Чувствовал эхо ударов сердца в горле, импульсы неприятных ощущений под кожей, и просто пытался найти себя в ночном мраке под раздосадованный взгляд глубоких глаз. Несмотря на тёмное время суток и полумрак гостиной, лицо и взгляд Минхо выделялись слишком отчётливо, а непоколебимо стойкое чувство наблюдения за каждым рваным движением не покидало и вовсе. Когда же высокий торшер с треском зажегся, Джисон отшатнулся от Ли, словно призрака увидел, забился в противоположный угол дивана и пялился на него оттуда. Суни истошно мяукал, крутясь под ногами своего хозяина, и вот Хану тоже хотелось кричать. Теперь его сковал самый настоящий ужас, резко перебивший обычный испуг, отчего сердце забилось лишь быстрее, разгоняя загустевшую кровь по венам. В безмолвии парни разбирали взглядами друг друга, перенимали эмоции и чувства, пока ледяной дождь, подгоняемый лихими потоками ветра, умирал на стекле окон. Минхо так и не переоделся: те же брюки, та же водолазка. Его растерянное выражение лица не делало обстановку лучше, потому что Джисон попросту не мог понять, что тому понадобилось в темноте от него, зачем во мраке комнаты тот так пристально смотрел и молчал. Ему даже в голову не могло прийти, что им любовались, ведь Минхо пришёл, пробуждённый кошмаром, который очевидно хотел бы позабыть. Однако уверовал лишь в то, что теперь с этим будет связана каждая его ночь, не сопровождаемая таблетками. Примчался, только бы понять, что его Ханни так никогда бы не поступил, а это его разум вознёс в абсолют пережитое и распустил ядом по каждому чувству в душе, будто желал уничтожить до конца.       Прикосновения до сих пор мерещились настоящими, пусть глаза и видели до смерти напуганного и изумлённого Джисона. Но тело нагло клеветало: он прикасался, он хотел сделать боль, он склонял к сексу. Хотя сам Минхо не был уверен, что смог рассмотреть очертания лица в своём порочном и грязном сне, однако наверняка был уверен, что его снова хотели взять силой. Подлое воображение слишком охотно рисовало Хана на месте того, кто грубо разрывал одежду, трогал обнажённую кожу, сжимая плоть до болезненных пятен. Кто насильно раздвигал ноги и затыкал рот ладонью, чтобы заглушить крики и мольбы о помощи. Кто несдержанно толкался внутрь без растяжки и шептал самые гадкие слова, какие только доводилось слышать. И Ли было противно от самого себя, ведь он знал, кто же на самом деле это был. Кто оставил те самые уродливые следы и шрамы на каждой клеточке тела, клеймив своим присутствием и запахом вновь. Даже досада о произнесённых маме словах об отсутствии как таковой ненависти мерзкой змеёй зашевелилась под рёбрами: он так жалок, так беспечен, слаб, за что и поплатился. И уколом вины всё отдавалось, ведь стоило просто сказать о том, что он чувствовал запах отца, и тогда бы его не оставили, тогда бы ничего не произошло. Однако для сохранения хотя бы капли вменяемости Ли нашёл оправдание: зато этого человека задержали. Его разбитое лицо и отсутствующий за повязкой глаз даже радовали отчасти, хотя для человека испытывать удовольствие от такого рода вещей было чем-то плохим, абсолютно нездоровым, только Минхо было плевать. За него заступился его Альфа, его Ханни. Жаль, что только сам был полным ничтожеством, неспособным постоять за себя, ведь одного взгляда отца хватило, чтобы затрястись в ужасе и заскулить побитым щенком, потому что тот умудрился ухмыльнуться. Всё ещё, видимо, чувствовал свою власть и превосходство, оттого у Ли и ноги подгибались, и лишь сильные руки Чана смогли удержать от падения на пол. А теперь перед ним предстал тот, для кого прямо сейчас жаждалось вырвать яростно мечущееся под рёбрами сердце и вложить в ладони. Прежде чем встать на колени и молить прощения. Прощение за травму, из-за которой пропал запах, какой для любого альфы являлся определяющим фактором; за метку, поставленную без разрешения, теперь отравляющую юный организм неправильными гормонами, а тот и бороться не мог, подавить их, как было бы с кем угодно другим; за всё пережитое; за жестокие слова, потому что Минхо вовсе не говорил истину, а просто вылил то, что чувствовал в тот момент; за раны душевные и сердечные. Хуже партнёра, чем он, нужно было ещё поискать. Сам же этим мыслям Ли и улыбнулся. — Ханни, — осторожно позвал он и опустился на диван рядом с вздрогнувшим Джисоном. — Линорин, ты напугал меня, — сиплым голосом отозвался Хан. — Почему ты не спишь? Дэхён?.. — Сказал мне, что ты чудесный. И что я обязан позвать тебя замуж, как только перестану плакать по пустякам.       Уголки губ резко опустились, потому что разговор в голове всплыл смутно, но звонко. Минхо тогда опешил от странной формулировки и уточнил у довольного сына, утирающего его же слёзы, что тот имел в виду. На что мальчишка легко и непринуждённо ответил: «Папа слишком сильный, чтобы плакать, а если плачет, то только по глупости». И припомнил какой-то мультфильм, который они когда-то смотрели вместе, и где Ли прослезился, первый и единственный раз при своём ребёнке. Сердце тогда было готово сорваться и упасть в желудок из-за того, каким Дэхён видел его. Даже в сильные течки, когда себя контролировать удавалось с трудом, мальчик преданно крутился рядом, подавая то воду, то еду, как только менеджер покидал их дом. И шептал тихо-тихо, что даже в такую боль, какую Ли переживал, он не плакал. А сам Дэхён был готов разрыдаться из-за занозы или содранных коленок, хотя уже понимал, что альфы сильнее омег. И что скоро именно ему придётся защищать папу, а не наоборот. Потому Минхо и загнался окончательно: вокруг него столько хороших людей, которые видели его совсем не так, как он сам себя чувствовал. Да, притворялся бетой, не поддавался эмоциям на публике, однако теперь, когда всем всё стало ясно — от него не отвернулись, а лишь дали время, пообещав любые виды помощи, какие только могли бы потребоваться. Что ещё сильнее ударило по разрушенному сознанию. — Он просто не знает, — тяжёлый вздох. — И, вероятно, не должен узнать, — Минхо откинулся на спинку дивана и голову в сторону успокоившегося возлюбленного повернул. — Я пришёл прощения попросить. — За что? — Хан часто заморгал в удивлении. — Извиняться нужно только мне. За всё. Даже за свои чувства. — Нет, котёнок, — Джисон поперхнулся воздухом, ведь слово прозвучало невозможно мягким, тёплым голосом, от коего всегда просто хотелось сойти с ума. — Из-за случившегося… Я многое натворил и наговорил, чего не должен был. Прости за это. — Ничего такого не было, — боязливо тонкие пальцы прикоснулись к плотному бедру, будто от этого касания зависела жизнь. — Тебе не за что просить прощения. Просто ответь, что я могу для тебя сделать? — Послушай, — так же боязливо Минхо накрыл чужую руку своей, чуть сдавливая пальцы, — я не должен был раздеваться перед тобой тогда… — Мин… Минхо, твоё тело изранено, тебе просто нужна была забота, но ты не знал, как попросить. — Это не так, — понурил голову Ли. — Я хотел заставить тебя отказаться от меня. Чтобы ты оттолкнул, но при этом так сильно этого боялся. Это странно, знаешь? Ощущать этот диссонанс чувств и мыслей, будто внутри два человека. И даже моя омега затихла. Будто её никогда и не было. Она обычно смягчала моё поведения, всё же указывая мне на то, кто я. — Твоё тело всё ещё твоё. Оно прекрасно и любимо мной. Я хочу заботиться о нём, о тебе. Стереть все следы. И ты нужен мне. Сам я от тебя не откажусь, хотя, кажется, натворил дел с вклиниванием в твою жизнь. — Что за глупости? — брови Минхо надломились, а в глазах Хан отследил насыщенную тоску. — Если бы я не притронулся к тебе… — навязчивая мысль поселилась в чугунной голове не столь давно, — может, он бы этого не сделал?       Грудным смехом Минхо рассмеялся, как только осознал услышанное, и тепло посмотрел на сжавшегося Джисона. Теперь, будучи более-менее вменяемым и без подавляющих сознание препаратов, он пытался разобраться и в себе, и в окружающих. Джисон его душа, его спасение, и знать, что сидело в его голове, было очень необходимым, просто чтобы понимать, куда можно дальше двигаться. Но его наивность позволяла чувствовать себя более нужным, чем думалось. Маленький Хан взял всю ответственность на себя, хотя не имел к этому никакого отношения. Разве мог он отвечать за действия того, кто был болен на голову? За полицию, которая не смогла выполнить свою работу за столько лет? За его омежью природу и такую же слабую сторону, подверженную влиянию второго пола? Он мог нести лишь ответственность за собственные слова, какими подводил Ли к черте принятия себя, к осознанию возможности счастья. Даже не думал отрекаться от них, зато порождал в своей же хрупкой душе ядовитые выводы и мысли, которые теперь необходимо было вытравить ничуть не меньше, чем то, что поселилось у самого Минхо. — Твои прикосновения заставили меня по-другому ощутить всё. Узнать, как оно бывает с любимым человеком. И это с физической стороны было лучшим опытом. А со стороны чувств, — Ли немного подался вперёд, — и вовсе заставило познать чужое, настоящее желание в нежности и ласке. — Смущаешь, — слабая улыбка, будто на мгновение всё вернулось на прежнее место. Однако оно лишь запутать пыталось. — Я не хочу, чтобы ты причинял себе вред. — За это я тоже хочу извиниться. Пока Чан-хён водил меня за ручку то к детективу, то к следователю, то к врачу, я успел подумать об этом. О своих ужасных словах, — рука погладила чужую, поднимаясь чуть выше от запястья. — Я не думаю, что в них нет лжи. — Дэхён твоё всё. Но, ты прав, слова были ужасными, — Джисон согласился и с негласного разрешения придвинулся ближе, позволяя Минхо обнять себя и легко прикоснуться носом к шее, будто по привычке. Запаха, конечно же, не находилось. — Ты открылся мне. И я просто знаю, насколько тебе тяжело. — Дэхён главный альфа моей жизни, — подтвердил Ли, пока его взгляд следил за тем, как тонкие, музыкальные пальцы Хана поглаживали его живот почти невесомо в том месте, где спрятался уродливый шрам. — Но, вероятно, я сказал не совсем точно, что только он мой якорь в этом мире. Множество вещей приносят мне удовольствие, в том числе и сцена. Наша команда, которая вместо того, чтобы меня выкинуть, раскрыла свои руки для объятий, а Сынмин так и вовсе сказал правильные вещи мне в лицо, не побоявшись. Моя мама… Она пережила слишком многое. И я подумал, а что было бы, не будь Дэхёна, а отец повторил содеянное? Первая мысль — убить себя, потому что, извини, но я всё ещё чувствую его в… В себе, — рука Джисона сжалась в кулак, смяв и ткань водолазки. — Но потом подумал о маме, о том, как она до сих пор называет меня малышом, о её нежных руках. Как она выхаживала меня, защищала. И я бы оставил её одну. — Твоя семья и есть то, за что стоит цепляться, Ирино. — Я не уверен, что справлюсь.       Минхо признался честно, более не утаивая от Джисона и своих сомнений. Сейчас он просто чувствовал мнимое спокойствие из-за Дэхёна, потому что тот проявил себя уже большим мальчиком, способным не только принимать заботу, но и отдавать. Одних его тихих слов любви хватало, дабы заземлиться и распробовать каждый дрожащий слог, выраженный привязанностью. И так было всегда. Когда после появления ребёнка на свет Минхо жить не хотел, каждый раз замечая свой почти неживой образ в отражающих поверхностях и осознавая чей родился сын, хватало одного взгляда на детское лицо, чтобы задуматься. Новый день наполнялся чем-то светлым, непознанным, перекрывал весь стресс от бесконечных допросов, терапии, обсуждений той темы, о какой говорить вовсе не хотелось, и всё из-за малыша. Так и пролетали месяцы, года. Оттого уже и чудилось, что всё осталось позади, там, где-то в прошлом, откуда нельзя было выйти с клеймом омеги. Поэтому и выстраивание мира во лжи, вокруг растущего сына стало чем-то правильным, спасительным. Со временем оно утихало, осознание такой линии жизни, ведь тот же лучший друг детства всегда был рядом, помогал, поддерживал, хотя и был альфой. Показывал другие стороны мира, но оберегал и не позволял тёмным мыслям поселиться в голове. Именно это заставило забыться, проститься с прошлым, шагнуть вперёд, где уже появился очаровательный Джисон, с кем отношения завязались буквально с первых минут. К кому не было страшно прикоснуться, представиться фальшивой бетой и завязать дружбу. Появилась тяга к выступлениям, пропал страх, потому что все верили в выстроенную и протянутую в подарочной упаковке ложь. И жизнь перестала мерещиться отвратительной, грубой по отношению к нему, Минхо. Позволила подняться наверх, стать тем, кем мечталось, пусть это и пытались погубить.       Однако хватило одного утра, когда казалось, что всё стало таким, каким и должно было быть, чтобы это рухнуло. И это самое всё погасло в своих красках, приобретая оттенки того чёрного, отвратительного неба, откуда без конца проливался дождь, словно собственные слёзы. Минхо потерял себя. Пропал в диссонансе чувств. Ему хотелось, чтобы все сплотились вокруг него и обняли, а потом он грубо оттолкнул не менее убитого внутри Джисона. Ему мечталось почувствовать любовь и заботу, но он самолично убивал любые попытки всех подойти ближе дозволенного. Ему нужна была помощь, поддержка, только вот он сказал непростительные вещи, позабыв обо всех, кто был дорог сердцу. И на первое место вышел Дэхён. Яркое солнце в этой непроглядной тьме правда светило лишь ему и указывало путь. Достаточным оказалось услышать голос, чтобы опустить вырванное лезвие. Он же тогда позвонил попрощаться. Мечтал попрощаться, напоследок услышав сына, но именно его голос и вернул к реальности. Пока реальность позже попыталась уничтожить морально и разорвать протянутую связь между ним и Ханом, который совсем не был виноватым хоть в чём-нибудь, кроме своей глупой любви к такому сломанному человеку.       Дать обещание о том, что всё будет в порядке, Минхо не мог. Он попросту не знал, как поведёт себя в любой момент, поэтому и ухватился за надежду в терапии. Хотя на секунду, на маленькую секунду допустил мысль, что ещё недостаточно изуродован, чтобы всё же решиться и освободить своё тело от боли. Только разум, пусть и собранный на эти мгновения по кусочкам, противостоял действиям. Гнал прочь все чувства, эмоции, превратив Ли в безликую оболочку, лишь бы тот прекратил представлять своего отца, нависающего над ним и трахающего настолько грубо и безжалостно, что аж в желудке, казалось, можно было ощутить прикосновения толстого члена, хотя это просто подступала тошнота. Рассеявшийся запах тоже способствовал воскрешению, но всё же пообещать Минхо ничего не мог. Одному Дэхёну способен был дать обещание не оставлять, любить, быть рядом. К сожалению, больше никому. Даже Джисону. Его любимому Джисону, по-прежнему отчаянно прижимающемуся и доверчивого льнущему под руки. Что-то тёплое потекло по щекам, пока приятными волнами трепетности разливалось и по венам. Слёзы, непрошенные, подлые, от коих уже усталость накатывала, вырвались наружу при взгляде в широко распахнутые круглые глаза. В карей радужке, такой сладкой и красивой, Ли видел те же звёзды, что и у сына. Искренней тяги и привязанности. Потому и отблагодарить хотелось за каждое мгновение, ведь, несмотря на всё, Хан оставался рядом, заботился не только о нём, но и о его семье. А впереди времена обещали быть ещё более тяжёлыми. Да во взоре уже было видно: Джисон никуда не собирался сбегать от трудностей. — Я буду рядом, Минхо-я. Как и всегда, я буду рядом и возьму тебя за руку. — Как в тот день? — вспомнил первое неловкое, но до одури нежное прикосновение переплетённых пальцев Минхо. — Как в тот. Как и в любой другой. Я клянусь тебе, что не откажусь от тебя. Пройду каждый этап, все моменты твоего состояния и поведения, даже если сам буду напуган. — Я клянусь, что постараюсь… Быть собой. Перешагнуть через это. Постараюсь… — Я всегда буду на твоей стороне, моя любовь. Даже если весь мир отвернётся от тебя. Даже если ты сам отвернёшься и засомневаешься, я останусь возле тебя. Без твоего счастья, твоей улыбки, мне и мир не нужен. Не теперь.       Что-то хотелось сказать. Что-то нужно было сказать. Но стоило горячим подушечкам пальцев утереть слёзы со щёк, всё вокруг будто замерло. На мгновение Минхо подумал о том, что не мог обычный человек иметь такую власть над ним, но запоздало вспомнил про истинность, когда омега захныкала где-то под рёбрами после выброса еле уловимых мягких феромонов — Хан Джисон был его альфой, с его меткой, с его частью омежьей сущности. Он был в его сердце. И поддавшись этой волне радости, Ли склонился над устроившимся на его плече Ханом, а тот резко поднялся, осознавая внезапное желание. Скомканные мгновения оба решались, словно хотели убедиться в верности, в чувствах друг друга в этой жажде, потому что перед ним всё ещё стояло множество преград и вопросов. Минхо сдался первым. Прикрыл веки с трепыхающимися на них влажными ресницами и подался вперёд, лишь слегка не дотягивая до искусанных губ. Услышал судорожный вздох, жар которого опалил его мягкую кожу, где местами пробилась щетина, и почувствовал первое прикосновение к самому уголку своих губ. Боязливое, бережное, осторожное. Его рука сама интуитивно опустилась на затылок Джисона, будто он сам был напуган тем, что тот мог бы отстраниться. Чего не произошло. Хан снова прикоснулся своими губами к его, чуть более уверенный в дозволении. А Минхо охотно поддался этому, сминая чужие. И этот поцелуй, пожалуй, был самым солёным и самым трепетным из всех, ранее их соединивших. Тихий стон Ли зазвучал приглушённо и был тут же пойман Джисоном. Он поцеловал его вновь, прежде чем заставить улечься на неудобном диване, где они уже вместе провалились в сон.