Секрет

      Несколько последующих дней выдались невероятно тяжёлыми и беспокойными не только для руин сознания Минхо, но и для его окружения. Хуже всего нестабильность поведения и мироощущения парня сказалась именно на его маме. После первой встречи со специалистом, который приехал на следующий же день для знакомства, стоило дать клятву в тихом слове «постараюсь», Ли закрылся в пустой комнате на долгие часы. Джисон, подпирая дверь в эту спальню яростного ужаса своей спиной, ругал себя и настойчиво проклинал за то, что вынудил набрать чёртов номер. А потом нещадно материл грёбанную жизнь и судьбу, ведь именно в этот день у мужчины был незагруженный график. Он с лёгкостью согласился приехать и окунуться в ситуацию с головой, ведь в своей практике причислял её к самым сложным случаям. Заметив, что она требовала вмешательства ещё раньше и не должна была оставаться без наблюдения все ушедшие годы. Найти себя в этом «раньше» Хан банально не мог: он совсем перестал считать дни, потому что они попросту слились в один безликий, жуткий и долгий кошмар. Перестал чувствовать себя живым человеком, словно сердце уже давно бросило обогащать органы кровью, а плоть и вовсе разлагалась изнутри уже продолжительные годы. Но если он ещё какие-то банальные вещи мог выполнять, как Дэхёну рабочее место организовать для онлайн занятий, ведь домой никого из преподавателей пригласить не представлялось возможным; так и покормить котов; навести минимальный порядок и занятья покупкой новой мебели. То измученная женщина при виде своего уничтоженного руками родного отца сына просто не сдержалась. В тот момент и Хан не был уверен, что не тронется умом от увиденного. Лишь подоспевший и не менее напуганный Чанбин, запоздало доставивший препараты, помог вызвать скорую, а потом и вещи необходимые отвезти, только бы ребёнок и его родитель не оставались одни. Джисону было проще справиться именно с Дэхёном, потому что постепенно мальчик открывался ему всё больше и охотнее шёл на контакт. Глупым он не был. Видел, что с папой что-то не так, однако старался не плакать и не капризничать, а просто с головой уходил в учёбу.       Из пустой комнаты Минхо в тот раз вышел лишь к позднему ужину, осторожно поинтересовался отсутствием мамы и, даже ничего не съев, ушёл с Дэхёном в детскую, откуда не вышел до самого утра. Оставив Джисона на съедение собственным мыслям, пока не вернулся Чанбин. Преданный друг оставался рядом долгие часы, но всё же и у него были свои дела. Поэтому тяжёлая, бесконечная неделя наполнилась лишь чувством полнейшего одиночества и бездонного страха. В какой-то момент даже не хотелось отвечать на бесконечные звонки, ведь там в очередной раз прозвучало бы тихое: «ну, как он?». А отвечать бесполезное: «без изменений» — осточертело. Конечно, бывали и проблески мнимого спокойствия и эфемерного единения, когда Минхо терялся в заботах о сыне, смеялся и подыгрывал ему. Однако стен дома никогда не покидал, что для Дэхёна становилось чем-то пагубным, словно и его заперли в клетке, из которой не было выхода. Потому что он мог бы пойти с Джисоном в тот же магазин или просто выйти с ним во двор, но Хан Минхо одного оставлять боялся — всё перетекло в быстрые доставки продуктов, которые просто приходилось выкидывать спустя сутки. Выдуманное счастье, наигранное хорошее настроение и тихий смех всегда отдавались лишь мальчику и никогда самому Джисону. Он и не просил. Если дарился хотя бы мягкий взгляд, наполненный благодарностью за терпение, то день уже нельзя было считать плохим. Только вот всё терялось после очередного общения с психологом, тянувшегося более двух неимоверно долгих, жестоких и мрачных часов. Лучшим было, если сеанс происходил поздним вечером, когда парни укладывали Дэхёна отдыхать, и он не мог видеть того отсутствующего лица на своём родителе, с каким тот покидал гостиную. Хан на это время тоже обычно находил себе занятие: раскладывал вещи в постепенно обрастающей немногочисленной мебелью спальне и уже грезил о том, чтобы лечь на новую постель, какую обещали привезти со дня на день, ведь от дивана на теле уже не оставалось живого места.       Однако после сеанса происходило всё по стандартному сценарию, выверенному за ушедшие во омут тяжёлых воспоминаний дни. Хан провожал мужчину, учтиво показывая ему график приёма всех препаратов, возвращался в гостиную, чтобы убрать единственную чашку с недопитым кофе, потому что Ли почти ничего не ел и не пил. Подбирался к запертой спальне и садился так, дабы облокотиться спиной о дверь и вслушиваться в редкие всхлипы по ту сторону. Когда же Ли покидал свою обитель и молча направлялся в детскую, где ему всегда было наиболее комфортно и спокойно, Хан возвращался на неудобный диван и сворачивался там в клубок, лишь бы поспать хотя бы несколько часов. Минхо не делился с ним ничем, редко кидал хотя бы скомканное, тихое слово, а чаще просто смотрел своим пронзительным взглядом, будто молил о понимании. И Джисон давал его. Порой не распознавал верного ощущения в своём нахождении в этом доме и предавался жгучей тоске. Только когда к нему подбегал довольный Дэхён и рассказывал что-то, что смог изучить на уроке, то эта печаль истлевала — ему ещё было за что бороться и кого защищать. Но даже когда исход первой недели разрушительных событий замаячил на горизонте, выдохнуть не получалось. Мнимой радостью в душе заиграла только долгожданная доставка кровати, какую Джисон попросил установить прямо возле окна, в противоположном месте от прошлой. Непоседливый ребёнок с интересом наблюдал за сборкой и установкой огромного места для сна, а после валялся на мягком матраце и тонкими пальцами игрался с расправленным светлым балдахином, закреплённым крючками к невысокому потолку. Однако улыбка сползла с лица Джисона так же быстро, как и появилась: не ему здесь спать. Конечно, он не был уверен в том, что Минхо бы проводил ночи в комнате спокойно, только количество времени, растраченного им в этой спальне, говорило об обратном. Да ещё и Дэхён задорным голосом сообщил, что ему здесь будет намного удобнее спать с папой, чем на собственной узкой постели.       Хан же подумывал о приобретении футона. — Хённим, — немного тихо позвал мальчишка, развалившись морской звездой на чистом белье, — я хочу к бабушке. — М? — Хан отвлёкся от сбора немногочисленного мусора. — Могу попросить Чан-хёна отвезти тебя, если у него есть время. — А вы? Я бы хотел с вами. И с папой. Он тоже скучает.       Джисон застыл с тряпкой в руках, не находя, что ответить. Ему было стыдно посмотреть в детское лицо. Да и на своё отражение иногда тоже было взглянуть боязно. Обещал защищать Минхо, помочь, а сам просто бесполезным существом таскался из угла в угол чужого дома и даже словом никогда обмолвиться не мог с тем, при виде кого сердце в груди желало остановиться в своём ошалелом беге. Хотел стать его поддержкой, а по итогу оказался не готовым к тому, что видел своими глазами. Чувствовал себя ничтожным, каждый раз переклеивая пластырь на незаживающей метке, которая кричала о его принадлежности к Минхо, только он даже не чувствовал этого больше. Не осязал, не понимал, что всё ещё мог быть нужным и желанным. Оттого и боялся взглянуть на маленькую копию Ли. С этими внеземными глазами, полными детских надежд; с точёными чертами лица; с мягкими губами, растягивающимися порой в столь схожей на любимую улыбке. За короткий период Хан, как считал, подвёл не только любимого человека, но и его главную любовь. И тишина в этих думах затянулась, что Дэхён даже приподнялся, растерянно притрагиваясь холодной рукой к бледной щеке Джисона. — Папа болеет, да? — неуверенно спросил он. — Принимает так много разноцветных таблеточек. Ему больно? Иногда папа плачет, тихо-тихо. — Болеет, — тяжёлый выдох. — Это слово подходит. — Мой отец сделал ему больно?       Резко, словно выйдя из тягучего забвения, Хан вскинул голову, чтобы в страхе поглядеть на ребёнка, чьё лицо исказилось в подступающем плаче. Никто в доме не упоминал его отца. Как и отца Минхо. Пусть тайна того, что это был один человек, сохранялась только для Дэхёна. Раньше Минхо всегда виделось излишне тяжёлым разговаривать с сыном на эту тему, а теперь всё в разы ухудшилось — он мог запросто сорваться при банальном упоминании «отца». И Джисон банально не знал, кого благодарить и кому молиться, что ребёнок не полез к Ли с таким вопросом. Пока где-то там, за несколькими стенами, происходили попытки излечения сломанного сознания от содеянного тем, кого Дэхён не мог знать, сам мальчик уже что-то подозревал. Хан же язык проглотил на эти секунды, попросту не понимая, должен ли был как-то поддержать эти вопросы или же ловко попытаться замять тему. Отчего-то ему чудился любой из вариантов травмирующим для Минхо, ведь рано или поздно сын своего папы и к нему с этим пришёл бы. Любая ложь вскрывает себе вены со временем. Как случилось и со всей жизненной историей этой небольшой семьи. С возрастом интерес Дэхёна только бы рос, потому что альфы всегда тянулись к отцам, как к примеру. Как когда-то тянулся сам Хан к своему — а жалел об этих попытках лишь сейчас. Не все отцы-альфы ужасные, но им всем однозначно не повезло. Только Джисону в значительно меньшей степени, потому он и жаловаться не смел. — Из-за него… У нас неполная семья. Отец виноват во всём. Альфы не должны бросать омег. Как можно было бросить папу?.. — С чего ты это всё взял? — Джисон поднял напуганный взгляд. По словам ребёнка уже было ясно, что он давно думал над этим. А творящееся с Минхо стало катализатором для первых крупных слёз от понимания. — Дэхённи… — Папа говорит во сне. И иногда сам с собой. Сейчас он делает это чаще, чем разговаривает со мной. Или с вами. — Ох, — осел на тёплый пол Хан, но растерянного взгляда от поникшего ребёнка не отвёл. — Как-то он говорил, что такому отцу меня не отдаст. Этот человек очень плохой?       Джисон смотрел на мальчика и молчал. Не мог подобрать слов, потому что осознавал: всё, что он ответил бы, повлекло ещё несколько десятков «почему» за собой. Его заслезившийся взгляд скользил по Дэхёну, словно в изучении, в каком-то неправильном сравнении и лёгком недомогании. Всё же видно было, что перед ним сидел альфа. Худой, немного нескладный, с более острыми чертами лица, но нуждающийся в заботе настолько же, насколько её когда-то хотел получить и сам Минхо. Ли же, даже по детским фотографиям и воспоминаниям из далёкого прошлого, был полным, мягким ребёнком. Всегда легко набирал вес, если отдавался во власть еды и стресса и забывался, в отличие от того же Джисона, который редко поправлялся. Эта природа омег. Та самая невыносимая природа, которая подталкивала грязных альф совершать непростительные вещи. Хан знал много случаев надругательств над омегами, но ещё никогда не сталкивался с этим лично. Не мог и представить, что его любимый человек окажется жертвой. Дважды. И сравнение само текло по венам. Маленький ребёнок уже выделялся на фоне своего родителя в том же возрасте. Вот только в его глазах сейчас Джисон видел то, что не должно было быть присуще мальчику — осознание и глубину принятия. Будто со всеми произошедшими событиями оказался сломанным не только Минхо, но и его самая ценная часть жизни. Ещё совсем недавно Дэхён с лёгкостью поддавался слезам и истерикам, требовал внимания папы, а теперь резко переменился. Не дёргал Ли без повода, даже если очень хотел объятий, не доставал его, всегда старался убирать за собой и не издавать лишнего шума. Почему-то до Хана открывшаяся истина только сейчас доходила, ведь он слишком был занят плетением удавки на собственную шею из никчёмности своего «я». В жизни Ли Минхо не осталось ничего, что ещё не было повреждено его отцом. — Он очень плохой, — Хан смотрел серьёзно, старался быть готовым к новым вопросам, но Дэхён молчал некоторое время. — Я раньше спрашивал и у папы, и у бабушки про него. Но после видел, как злился папа, как плакала бабушка, — мальчишка вздохнул, раздумывая. — И у папы тоже плохой отец? Раз его с нами нет. Все альфы плохие, да? Я тоже плохой. — Нет! — встрепенулся Джисон и пересел на постель, чтобы обнять ребёнка. Тот охотно поддался тёплым рукам. — Ты хороший. И твой папа тебя очень любит. — Папа, может, и отца когда-то любил, — Хан задержал дыхание от услышанного и губу закусил. — А тот просто ушёл. И оставил нас одних. — Малыш, послушай, ты ещё… — Маленький, — перебил Дэхён, — я знаю. Вижу, что папа болеет, поэтому не стал ничего спрашивать у него. Он совсем не такой, каким был обычно. Надеюсь, он скоро поправится. И вернётся на сцену. Он даже больше не поёт мне на ночь. — Он пел? — мягкая рука Джисона осторожно опустилась на голову ребёнка, а пальцы начали перебирать длинные волосы, успокаивая. — Да, очень часто. Мне нравится его голос. Мне нравится ваш голос, хён, — еле заметная улыбка. — Всегда хотелось всем хвастаться о том, кто мой папа, но он не разрешал. Я понимаю почему, но это грустно. — Твой папа — самый прекрасный и добрый человек, — ласково Хан провёл второй рукой по бледной щеке мальчика. — И я думаю, что ты можешь всем хвастаться, какой он у тебя любящий и заботливый. Правда, же? — Дэхён кивнул. — А там, на работе, он другой. Это просто работа. — Там он Лино. Такой серьёзный, — тихий смех. — А дома абсолютно неуклюжий и мягкий.       Немного боязливо Дэхён прижался ближе к Хану, будто просил успокаивающих прикосновений, пока был лишён папиной ласки. Время неумолимо неслось вперёд, подводя черту очередного дня и очередного сеанса, в результат которого Джисон не верил. Потому что по его ощущениям, всё продолжало лететь прямиком в ад. Сумерки охотнее сгущались за окном, и только они напоминали о приближающейся ночи, ведь спать совершенно не хотелось. Дэхён что-то осторожно зашептал из тем занятий, какие разбирал с учителями, а потом снова спросил про поездку в больницу. Пришлось пообещать решить этот вопрос, хотя Джисону и самому очень хотелось съездить проведать маму Минхо, которая для него стала настоящим, заботливым родителем, какого он никогда не имел. Его вновь затопила яростная печаль, стоило вспомнить картину каждого утра, как три кота, устроившись в подушках, спали именно в комнате женщины. Они изредка подходили к Хану или Дэхёну, только Суни хвостиком любил перемещаться за ними по дому. А вот Дуни и Дори всегда старались быть рядом с Ли, словно поддерживали безмолвно, но никогда не оставались на ночь.       Когда ребёнок нехотя ушёл доделывать домашнее задание, Джисон поторопился в сторону гостиной, где раздавались тихие голоса. В его привычке не было подслушивать чужие разговоры, но в этот раз он не сдержался и прижался к стене, только бы распробовать мягкий голос Минхо, тональность коего слышал теперь только в смятых, коротких снах. Тот осторожно вещал о страхах за ребёнка, о переживаниях за него. Боязнь того, что Дэхён мог стать таким же безумным и безжалостным альфой Минхо не отпускала, это было ощутимо по грубой дрожи в голосе, отчего Хан лишь судорожно выдохнул. Мужчина что-то отвечал низко и размеренно, но в эти слова вслушиваться уже желания не было, потому что неприятные ощущения шевелились под кожей излишне активно, отнимая всё внимание именно на себя. Потому Джисон и испугался, когда из арки вышел психолог и негромко попрощался, в этот раз задержавшись дольше обычного. Хан поклонился ему и поторопился замкнуть дверь, дабы как можно скорее вернуться в гостиную, где на том самом диване, уже излюбленном спиной и боками альфы, сидел, опустив голову, Минхо. Иногда Джисону казалось, что он совсем позабыл, как выглядело лицо его возлюбленного. Да и не был более уверен, что мог считать этого человека своим. Чёрные неуложенные волосы неаккуратно спадали на лицо, сокрывая его; руки, сжатые в кулаки, покоились на коленях, чуть прихватив ткань брюк, отчего та пестрела уродливыми складками; спина была ужасно сгорблена; а само тело выглядело пугающе напряжённым.       В метке неприятно начало жечь. Рука на то место опустилась резко и с грубым нажимом в попытке заглушить это чувство, только неожиданно расцвело осознание. Чужие эмоции зашевелились внутри достаточно яростно, отчего и вспомнилось, что консультации с врачом Минхо не было. В прошлое лениво ускользнули уже восемь дней, за которые было выпито немыслимое количество разных препаратов, совмещаемых с подавителями и блокаторами. Их Ли не перестал бы пить даже под дулом пистолета у виска, как и глотать противозачаточные, за чем был пойман несколько раз, хотя секс в его жизни даже и не планировался. Он это делал будто в жажде лишить себя ощущений того, в чём признался давно: перестать представлять отца в своём теле, его семя, от какого мог бы появиться на свет ещё один ребёнок. Только вот Хан отговорить не решился, да и требовалось обследование полноценное, чтобы убедиться в отсутствии внутренних повреждений, ранее выявленных. Однако они совсем не разговаривали, не общались. Словно Хан Джисон являлся пустым местом в этом доме. А теперь оказалось слишком поздно: парень ощущал конфликт препаратов в теле Ли. Это отражалось и на нём. Не его обоняние, не его способность к распознанию феромнов играли важную роль в ощущении своей омеги — только метка, даровавшая столь необычные физические изменения в теле. Вероятно, Джисон и альфой себя больше мог не считать, правда задуматься над этим у него не было возможности. — Хён, — Джисон хотел что-то спросить, сказать про необходимость посещения больницы, но почти чёрный взгляд Минхо отбил какое-либо желание открывать рот. — Я пойду спать, — небрежно произнёс Ли и поднялся с дивана. — Таблетки… — Я приму необходимое снотворное и транквилизаторы.       Минхо прошёл мимо, чуть зацепив Хана плечом, но застыл возле арки. Кожей и сердцем, рьяно стучащим, Джисон чувствовал напряжение между ними, и ему так сильно хотелось кричать от этого. Хотелось развернуться, схватить Ли за руку, заставить его себя обнять, потому что ему тоже нужно было почувствовать себя желанным. Понимать, что от него не отреклись, что он по-прежнему то необходимое для Минхо, каким и был раньше. Но теперь будто огромная пропасть разлучала их, а Ли уходил всё дальше от её края и даже не пытался заметить стоящего у обвала собственных истерзанных чувств Джисона. А Джисон просто устал. Не мог что-то попросить. Потребовать к себе внимания, ведь не маленький ребёнок. Хотя до слёз и сорванного голоса хотелось молить о снисхождении, пускай о паре, но нежных слов — разве это столь много? С самого начала терапии всё пошло по чёртовому пути в неизведанную тьму. И просвета в этой темноте видно не было. В какой-то момент единственным связующим звеном между двумя изувеченными душами стал Дэхён. Маленький проблеск надежды, утешение для обоих, однако у Хана могли в любой момент отобрать и это. Страх при осознании резко, безжалостно сдавил горло, потому с губ слетел невнятный скулёж. Ладонь тут же закрыла рот с грубым надавливанием. А Минхо всё стоять продолжал, хотя и не было понятным то, чем он мог пропитываться, если из Джисона рвались только отвратительные феромоны страданий и жалости. — Прости, Ханни, — не оборачиваясь к парню, прошелестел скомканно Минхо. — Я люблю тебя.       Собственный голос слышался абсолютно чужим, а сорвавшиеся слова неуместными. Однако именно после них жжение в метке утихло, а тяжёлые шаги Ли сменились лёгкими. Вдалеке зазвучал радостный детский голос, тут же подхваченный мягким голосом Минхо — снова фальшивое, эфемерное спокойствие. Хан же долго оставался неподвижным, словно его ноги к полу приросли, и глушил в себе желание заплакать. От слёз он устал тоже — они не помогали, а только превращали, как ему казалось, в слабое, бесполезное создание. И пусть на треснутом сердце становилось легче после истерики, пусть сознание переставало отвратительно гудеть от перемалывания мыслей, пусть дышать становилось легче — Джисон устал. Дождался хлопка двери в обустроенную комнату, куда зашли и Минхо, и Дэхён, и только после этого позволил себе опуститься на родной диван. К ногам лениво стянулись коты, жаждущие вечерней порции еды, лишь Суни, с трудом взгромоздившийся на колени к Хану, мягко замурлыкал, расслабляя. Тот сразу позволил себе откинуться на спинку и одну руку устроить на мохнатых ушах, бережно поглаживая их нежную шерсть. Пустой взгляд без интереса созерцал экран телефона, где повсеместно горели значки о сообщениях и пропущенных звонках. Но рассудок даже помышлять не хотел о том, что стоило хоть кому-то отзвониться. Лишь данное обещание Дэхёну заставило набрать номер Бан Чана. Спустя, казалось, вечность длинных гудков раздался уставший голос лидера. — Да, малыш. Как вы там? — волнение и изнурение сочилось в тональности каждого слова, отчего вина за столь поздний звонок небрежно коснулась разорванного сердца. — Хён, ты сможешь приехать завтра? Дэхённи хочет навестить госпожу Ли. — Я не… Ханни? Всё плохо? — Думаю, да. — Блядство. Через несколько дней мне придётся с ним разговаривать. Я… Боюсь, — честно признался Чан и выдохнул в динамик слишком громко, отчего Хану пришлось даже телефон от уха отнять. — Хён. Ты приедешь? Я хочу увидеть тебя. — Я попробую вырваться. Слишком много навалилось. Может, попрошу Сынмина и Чанбина? Чанбин отвезёт Дэхёна, а Сынмин тебя подменит… — Только не Ким Сынмин, — запротестовал Джисон, сжимаясь, будто в точку превратиться хотел. — Что случилось, малыш? — Он… Слишком прямолинеен в своих словах.       До сих пор звучным эхом отражались высказывания Сынмина о природе Джисона. Между ними так много лет не было конфликтов, но из-за переживаний, какие коснулись всех и каждого их шумной семьи, резкость была выкручена на максимум. Тот звонок изначально нужно было сбросить, Хан чувствовал неладное, но всё же поднял трубку. Сынмин кричал, так громко и разъярённо, пожалуй, как Джисон ещё никогда не слышал. И ведь каждое слово было абсолютной правдой: ненастоящий альфа, бракованный, неспособный к ответственности за себя, погубивший Минхо. Лжец, сокрывший правду о природе Ли, хотя это вовсе и не было тайной Хана. Слабак, не защитивший того, кого имел совесть назвать своим. Джисон всё это принимал тихо, безмолвно. На искренность, пусть и гневную, можно ли было злиться? Пусть Ким потом написал с сотню сообщений с извинениями, Хан боялся увидеть ненависть в чужих глазах. Он теперь переживал за встречу с каждым из участников, словно во всём виноват был лишь он. На эти дни ему удалось позабыть, кем же он сам являлся — айдол? Отражение в зеркале твердило об обратном. Такое серое и безобразное лицо не могло принадлежать тому яркому Джисону, которого память ещё удерживала в туманных образах. Всё казалось настолько запутанным и нереальным, что разрыдаться или повеситься чудилось чуть ли не единственным выходом. Хотя оба процесса Хан предпочёл бы объединить. — Я хочу… — проигнорировав расспросы Бан Чана, заговорил Джисон, — чтобы меня просто обняли. Хочу, чтобы это был ты. Пожалуйста, хён. Я, наверное, слишком слабый. Но мне так сильно это нужно. — Ханни, — Чан судорожно выдохнул и хлопнул крышкой своего ноутбука, — я приеду с утра. Постарайся хоть немного поспать. Договорились? — Спасибо. Я буду тебя очень ждать. Спасибо, хён.