Секрет

      До самого утра Джисон не сомкнул глаза. Долгие часы остервенело, так, чтобы до боли в груди, смаковал собственное отчаяние и не раздумывал над выходом из сложившихся обстоятельств. Он его не видел. Потому что его и не существовало. Метка, пусть и не жгла, но сочилась кровью и тканевой жидкостью, опорочив очередной пластырь, и напоминала о том, чей Хан отныне. К себе ему сложно было применить это слово в первые несколько минут жужжания навязчивого понимания, потом всё же принял себя, как часть интерьера чужого дома, и полноценно осознал: кому же принадлежал. Закашлялся при этом от спазма в горле, но успел подавить жалобный крик о помощи. Ему некуда было бежать. Да и не хотелось. Данное им обещание яркой неоновой вспышкой в рассудке возгоралось каждый раз при малейшей мысли всё бросить и подумать о себе. Он не был готов отказаться от Минхо даже спустя все эти дни морального ада. Не собирался отказываться, даже если бы тот прямо сейчас пришёл в гостиную и выкинул бы его из дома, словно безродную дворнягу, больную и бесполезную. Тогда бы он просто сидел и выл там, за дверью, только бы находиться рядом. Конечно, их отношения уже были обречены. Заведомо. Пусть сей факт и откладывался в чёрный ящик нежелания принимать, да только сиял своим гадким светом и на коже пеплом оседал, впитываясь. До краха двух абсолютно разных миров крошечный шанс на спасение петлял где-то во вселенной. Однако теперь чудилось странным ожидать подвижек в единении душ. Понимания не было, что же искрилось в голове омеги, чем она руководствовалась при полном выстраивании адамантового барьера вокруг себя. А вроде и причин знать не хотелось. Это оказалось всецело выбором Минхо, что для Джисона было высшей инстанцией истины. Вероятные сценарии разговора он прокручивал из часа в час, однако тишина и безмолвие оставались его спутниками, хотя всё же его сознание готовилось услышать худшее. Тихое «прости» заставило огонёк надежды разгореться чуть сильнее, сил, жаль, не оставалось. Всё, о чём мечталось, чего желалось неимоверно сильно — получить хотя бы ласковое слово, мимолётное прикосновение.       В погоне за этой призрачной мечтой на экране телефона открылся выпуск какого-то шоу, где ещё всё было хорошо. Джисон с трепетом наблюдал за шумным Минхо, чья улыбка была широкой, а смех задорным и живым. За ребятами, как обычно дурачащимися на камеру чуть меньше, чем за её пределами. За собой. Сейчас он чувствовал себя совершенно другим человеком, с которым знакомиться желания совсем не было. За этот короткий промежуток времени ему пришлось приспособиться к абсолютно иной версии своей жизни. Себя Хан не считал достаточно ответственным во многих сферах и всегда полагался на Бан Чана, Чанбина и Минхо. И если первые двое, как он видел до сих пор, превратили его в домашнее растение, за которым присматривали чрезмерно охотно и с огромной любовью, что и отгораживало Хана от многих вещей в жизни. То с Ли дела обстояли безусловно иначе. Чаще именно Джисон приходил к нему и высказывался о своих переживаниях, чувствах, а после получал утешение и заботу. Минхо со своим характером порой помогал решить самые тяжелые, на взгляд Джисона, житейские проблемы. А ещё Минхо всегда был источником вдохновения и ярким светом в ночи, проведённые в студии. Когда-то, будучи зажатыми в сильных руках, Хан думал, что ему по плечу и горы свернуть, лишь бы самое нужное тепло продолжало согревать и обволакивать тело, сердце, разум и душу. Теперь же Джисон должен был научиться давать всё это сверх меры, научиться быть тем самым светом в затянутыми мглой ночами и повзрослеть наконец. Только не знал, как подступиться, ощущая провал за провалом. Из кожи вон лез, чтобы оградить от тех или иных проблем, помогать Дэхёну, заботиться о хвостатых «детишках», но чувствовал, будто это не было нужным. Что-то казалось неправильным. И это что-то никак не желало показывать своё истинное лицо, а сил оставалось всё меньше.       За жаждой утопить себя в прошлом, где всё виделось через призму розовых очков, Джисон упустил момент наступления рассвета, опороченного чёрными небом осени. Из забвения его вывело уведомление от Чана, что он собирался выезжать. От нескольких слов сердце забилось чаще, а желание получить хотя бы немного тепла разгорелось сильнее. Воодушевлённый, потому что знал, насколько старший его любил, и что способен был дать, Хан поплёлся в сторону кухни. Впервые за эти дни он ощутил настоящий физический голод, да и для Дэхёна хотел приготовить что-то тёплое, заранее зная, что Минхо от еды отказался бы. Яичные роллы получались симпатичными, даже бекон не подгорал, потому что лёгкое чувство приятной надежды позволяло сосредоточиться, а не распыляться на собственный страх потери себя в ужасе текущего вперёд времени. Рисоварка тихо пищала, осведомляя о готовности небольшой порции риса, а сковорода с горячей едой медленно оставлялась в сторону, когда чужие руки грубовато обвились вокруг талии. Хан дёрнулся настолько сильно от неожиданности, обжигая ладонь о разгорячённую поверхность электрической плиты, что всадился головой о чужой подбородок. Послышался звук стука зубов друг о друга. Всё замерло. Ожог пульсирующими волнами твердил о том, что хотелось бы получить хотя бы немного внимания; сердце загнанно стучало под рёбрами, будто только что Хан миновал второй десяток километров; а яростная дрожь от испуга не утихомиривалось некоторое время. Однако чужие руки не отпускали, не ослабляли свою хватку, только сдавливали сильнее, почти запрещая лёгким обогащаться полноценно кислородом. — Ханни, привет, — голос, пропитанный хрипотцой после сна, приятно ласкал слух. Джисон уже забыл эту тональность. — Я скучал. — Хён? — через силу выдавил Хан в попытках голову повернуть к говорящему. — Ты… Ч-ч-чего-о э-т-то?       Пожар в метке вспыхнул слишком яростно, заставил Джисона несдержанно проскулить и вскинуть руку, дабы надавить на это место. Но стоящий сзади человек опередил, устроил горячую ладонь поверх пропитавшейся кровью ткани безразмерной кофты и ласково погладил, будто успокаивал. А Хана же трясло. Уже вовсе не от затоптанного иными эмоциями испуга. Он задыхался. Потому что чувствовал то, чего не должен был по целому ряду грубых причин. Запах. Горький, не такой приятный как далёким поздним вечером. Апельсиновый аромат опутан был еловыми нотками, но горчил настолько сильно, что хотелось чихать. Рваными волнами эта горечь под кожу пробиралась, забивалась в нос и вынуждала скулить от головокружения, отчего казалось, что из наложенного на затылке шва тоже текла кровь. Кончик чужого холодного носа проходился по открытой для доступа к исследованию шеи из-за неудобной позы. Сильные пальцы сдавливали ткань кофты на животе, грубо сминая её, лишь бы руки сильнее придавливали к телу и не позволяли дёргаться в попытках избежать тактильного контакта. Джисон собирался умереть на месте. Более его болезнью не была влюблённость, теперь ею являлась обречённая любовь. — Минхо-хён… Твой запах… — мягкий поцелуй опустился на тонкую шею. Потом ещё один. И ещё. Словно в безумной жажде. — Линорин, что же ты… — Я так скучал. Ты потерял из-за меня всё. Даже себя. Прости. — Поговори со мной, милый. Поговори, — неловко Хан развернулся в чужих руках, но Минхо успел спрятать своё лицо в изгиб его шеи, словно не хотел позволить увидеть себя. — Ты прикасаешься ко мне. Прямо сейчас. Сам. Хён…       Произносил он это скорее для того, чтобы себя в этом убедить, будто не верил. Не мог поверить. Горячие ладони скользили по его широкой спине то вверх, то вниз, иногда успокаиваясь в районе поясницы, где пальцы спешно почёсывали ощутимые ямочки Венеры. Запах неугомонный распалялся всё ярче, сильнее, что пугало до дрожи в коленях, ведь ослабленное тело было ведомым до всего, что касалось Ли Минхо. Еловая составляющая кружила голову, апельсиновые нотки становились всё более несдержанными в своей ярости. Это определённо не должно было быть так. Джисон не чувствовал собой чужих эмоций. Ни единой. Как бывало раньше, когда хотя бы мог понять, что же человек, который так дорог ему, переживал в тот или иной момент. Но метка словно разрывалась изнутри. Нити лопались, а не рассасывались, пока боль ножом вырезала на плоти одно единственное имя. Однако же руки были нежными, и сам Минхо источал всем собой тепло после долгого сна, оттого Хан и очнулся. Неуверенно обнял в ответ и услышал сдавленное «спасибо» себе в кожу, к какой прикоснулись мягкие губы. Разрушать это всё не хотелось. Однозначно произошло какое-то чудо, или же ангелы услышали молитвы. Вот только Джисон ещё не подозревал, что услышанным оказался вовсе не небесами. — Я схожу в душ. Мы поговорим позже. Мне нужен врач, — сбивчиво шелестел тихим голосом Ли. — Позвони. Пожалуйста. — Х… Хорошо. Сейчас наберу. — Спасибо. Наверное. В больницу нужно. Раз запах. — Да. Я сейчас разберусь со всем. Мой любимый, мой хороший.       Слова сами срывались. Джисон так отчаянно хотел показать свои чувства, разорвать грудную клетку и отдать ошалело бьющееся сердце в руки Минхо, но пока только шептал ласковые слова и гладил по спутанным волосам. У него попросили помощи. И именно чувство этого не позволило увидеть чужие глаза, где сладкая радужка полностью пала во власть чёрного зрачка, даже не реагирующего на свет, затопившего собой всё живое, разумное. Оно же заглушило боль в метке, хотя та просто изнывала в приступах предостережения. Глупое поведение не разрешило заметить и пустых блистеров от блокаторов. Собственной же рукой Хан подписывал себе приговор. Своей же невнимательностью и желанием удовлетворённым получить ласку.       После же так позабылась на время и просьба о враче. Джисон кормил радостного Дэхёна, убирал за котами и собирал необходимые вещи для мамы Минхо, список которых получил часом ранее. Потом и Бан Чан отобрал у него остатки верного, выстроенного поведения. Обнимал, прижимал к себе, гладил везде, где мог дотянуться, пока Дэхён одевался. Целовал бледные щёки, горячий лоб и продолжал шептать, как же сильно любит. Хан в этом разваривался до состояния невменяемости и без конца твердил бесполезное «спасибо», пока чужие руки надавливали на спину, чуть разминая. Это расслабляло все зажимы, спугивало усталость измученного тела и вверяло в истинность любви Бана. Он всегда, с самого первого дня, был для него чем-то таким, куда можно прийти за советом, за помощью, за утешением и прикосновениями. Никогда не получить осуждения, даже если Джисон был явно не прав. По сути, именно Бан Чан его вырастил, обуздал отвратительный характер, который проявлялся просто из-за страха перед обществом и неумением общаться. Именно Чан помог Минхо стать тем, кем он являлся по сей день. Именно Чану всегда приходилось намного сложнее, чем кому-либо. Потому Хан даже боялся спросить, как же он сам. Чувствовал огромную вину и перед ним, не только перед Минхо и всеми ребятам. Ведь все проблемы Чану приходилось решать одному, пусть рядом и был Чанбин в большую часть дней, но и он не имел опыта и полномочий, чтобы порой помочь в каких-то вопросах. Уставший, замученный, заметно разбитый Чан сейчас вновь сидел на неудобном диване и прижимал к себе Джисона, у которого вереница негативных чувств готовилась вырваться из тела слезами. — Ты у меня такая умница, — мягко прошептал Чан, как когда-то совсем недавно. Только теперь слова имели совсем другой оттенок. — Ты очень сильно нам помогаешь. Потеря Минхо для каждого из нас будет являться какой-то точкой невозврата. И ты не позволяешь нам к ней приблизиться. — Я совсем ничего не делаю, — выдохнул Хан и сильнее пальцами впился в чужие широкие плечи, вскинув взгляд на посеревшее лицо друга. — Я просто… Здесь? Отслеживаю, напоминаю, убираю. Не более. — Ты показываешь Минхо то, что теперь он не один. На тебя полностью положились. Тебе доверили самое дорогое — ребёнка. Сейчас ты единственная его опора. Тот человек, на которого он всецело может надеяться и не бояться каждого нового дня. Ты думаешь, это ерунда? — Я не чувствую себя необходимым. Нужным, — Джисон резко отвёл взгляд и прикусил щёку изнутри. — Прости. Не имею права ныть. — Хочешь вернуться в общежитие? Мы попробуем скорректировать расписание. Кто-то из парней заменит тебя. Госпожу Ли смогут выписать через несколько дней только. И то не думаю, что она одна сможет здесь справиться со всем, или, — ласково Бан Чан огладил чужой подбородок и повернул за него Хана к себе лицом, — попросить кого-то из омег-менеджеров побыть с Лино. Ну, конечно, нужно с ним это обсудить. — Я не могу вернуться. Дэхённи… Суни, Дуни, Дори… Они мои маленькие радости. Я буду здесь до конца. Просто… Хотелось ощутить себя… — Ты нужен. Всем нам, малыш. Парни скучают по вам. В студии без тебя тихо, в общежитии тоже непривычно. И без Минхо тяжело. Мы стараемся перекрыть ваше отсутствие, но по компании уже ползают разные слухи. На следующей неделе нам надо подготовиться к туру по Японии. Поэтому тренировки и занятия снова займут всё наше время. — Это так странно. Мне кажется, что я никогда и не был на сцене, — тихо признался Хан, пальцами перебирая ткань чужой куртки. — Словно сейчас проживаю жизнь кого-то другого, но не себя. Я же точно Хан Джисон? Давно даже своего имени не слышал. — Ох, детка, — Чан обнял крепко и в ответ получил не менее сильные объятия. — Не скажу, что всё будет хорошо. Но нам надо будет двигаться дальше. Потерять двоих я не смогу. — Ты уже списал Минхо? — Нет. Однако и поверить в то, что он сможет полноценно вернуться к нам, я не могу. Хотя психолог связывался с нашим менеджером и сказал, что Минхо пытается. Он прикладывает много усилий на то, чтобы выйти из своего состояния. Но пять занятий всего минуло, поэтому… Шанс есть.       Джисон хотел сказать, что это всё не так, потому что его глаза видели иное. Только утренние объятия стали лёгким дуновением ветра перемен. Но, как известно, потоки ветра своё направление меняли быстро и резко: Хан не верил в помощь терапии. Или же Минхо хорошо играл перед специалистом, или сам специалист был неквалифицированный. Развить собственные сомнения дальше не вышло, ведь в зал вбежал довольный ребёнок, сжимая в руках сипящего Дори. — А его с собой можно взять? — с огромной надеждой в красивых глазах спросил мальчик. — Бабушкин любимчик. — Котикам не место в больнице, — снисходительно улыбнулся Чан и позволил Джисону подняться со своих коленей. — Ты готов? — Да! Скорее к бабушке! Я так соскучился! — звонкий голос заставлял сердце Хана биться быстрее и сильнее. Яркая улыбка на пухлых губах, которая обнажала маленькие клыки, радовала. Джисону было приятно видеть Дэхёна счастливым, а тот, будто взгляд поймал на себе, повернулся и ещё сильнее улыбнулся. — Хённим, я бабушку увижу!       В ответ на искреннюю радость Хан потрепал мальчика по пушащимся волосам, прежде чем присел на колени и поцеловал горящую ярким румянцем щёчку. Дэхён лишь на мгновение застыл, будто растерялся, хотя не первый раз получал ласку от Джисона. Несколько секунд он просто рассматривал бледное лицо, но всё же бросился к Хану на шею, заваливая того на пол. Прижимался и позволял себя обнимать под тихий смех Бан Чана. То тепло, какое поплыло по венам, Джисон мечтал запечатлеть и никогда не отпускать от себя. Ему было это так сильно нужно, что он потерялся в ощущениях, пока гладил худую спину ребёнка, а тот лишь маленьким носом ему в шею тыкался и хихикал с бережных касаний. Оттого и отлеплять от себя не хотелось ничуть не лёгкое тело, но Чан поторопил обоих, ведь у него ещё было много дел. Поэтому Хан поспешил их проводить и, как только дверь закрылась, вспомнил, что Минхо обещал с ним пообщаться. За эти воспоминания Джисон и цеплялся, когда пошёл на поиски своей омеги. Из ванной комнаты доносились звуки непонятной возни, ведь дверь в неё была приоткрыта, потому Хан рядом и замер, вглядываясь в оставленную щель. Минхо стоял возле раковины, опустив голову, и крепко сжимал пальцами фарфор. Такой вид возлюбленного заставил вздрогнуть от удушливой волны накатившего страха. Поэтому Джисон нагло ввалился в чужое пространство, и первое, что увидели его глаза — кровь на белом холсте глубокой раковины. — Минхо?!       С громкого выкрика собственного имени Ли вздрогнул всем телом и повернул голову в сторону ошеломлённого парня. Хан перестал дышать. Глаза Минхо были чёрными, без капли проблеска света, хотя настенная лампа у зеркала над раковиной озаряла своим холодным свечением идеальное лицо. Оно виделось настолько бледным, что кровавый ручеёк на щеке мерещился омерзительно ярким. Порез от бритвы был глубоким, но явно не волновал его обладателя. Свирепо и шумно Минхо дышал и смотрел прицельно в душу замявшегося Джисона — у того под кожей змеи вились в преддверии опасности. Чутьё вторило о том, что нужно бежать, но он стоял, словно провалился в пол. Да и всё тело стало каменным вмиг. А как только расползся и едкий запах апельсинов, забивший собой все лёгкие, Хан неистово сильно задрожал и совершил первый шаг назад. Перед ним предстало нечто дикое, животное, оно пугало и не имело человеческого лица. Минхо был чужим. Зверем в оболочке прежнего Ли. Его шаги слышались тяжёлыми, грубыми. Он надвигался на Джисона, словно хищник на свою жертву, а сам парень лишь ступал назад, пока спиной в стену не упёрся. Ладонь Ли с хлопком опустилась возле головы Хана, а разъярённое в эмоциях лицо оказалось невероятно близко к его собственному. Парни смотрели друг другу в глаза, но Джисон не видел и крохи жизни и осознания в чужих. Красная дорожка на щеке манила уничтожить себя, однако даже вдохнуть испещрённый яростным запахом омеги воздух было страшно. Понимание происходящего чудилось гадким: Ли сам привёл себя к такому состоянию. Потому что отчего-то стало ясным — тот переборщил с лекарствами, которые теперь не помогали, а убивали. Метка позволяла распробовать порочные ощущения чужого тела.       Смотреть на то, как Минхо принюхивался и тяжело дышал, что аж его грудная клетка ходила ходуном, виделось чем-то неправильным и страшным. А когда его язык спешно пробежался по иссушенным губам, стоило уловить феромоны страха, то Хан просто вжался в стену позади себя и тихо проскулил. Сейчас он не имел власти над необузданной стороной своей омеги. Хотя Ли по-прежнему был его лишь на глупых, бессмысленных словах. Грубо он ухватил бесполезного альфу за тонкое запястье и насильно потащил в спальню. Джисон брыкался, тянул свою руку обратно, ведь было нестерпимо больно, однако бессонные ночи и полное отсутствие сил давали о себе знать. Но страшнее стало в тот момент, когда среди агрессии, злости и непонимания своих же чувств, Хан уловил возбуждение Минхо. Аромат того загудел жаждой, петляя по венам хладным ужасом. Это не было желание трепетной близости, это была жажда поиметь, спариться, кончить. Никаких мягких чувств, ласки, заботы. — Отпусти, Минхо, ты делаешь мне больно! — хрипя, умолял Джисон и пятками в пол упирался, но был слабее озверевшего Ли. — Пожалуйста, хён. Что с тобой?       Ничего в ответ он не получил. Его грубо затянули в спальню и толкнули на кровать. Отползти в сторону шанса не было, Минхо завалился сверху и ухватился за узкие бёдра пальцами, грубо впиваясь в кожу. Джисон был уверен, что если бы что-то рациональное ещё не горело в голове Ли, тот выпустил бы когти и разорвал бы его на куски. — Хён… — Больно. Мне все ещё больно, — почти рёвом. — Хочу. А запаха нет. Хочу.       Руки ухватились за мягкую кофту, растягивая её в стороны, словно порвать хотели. Напуганный до неистовой дрожи, Хан пытался отпихнуть тяжёлого Ли от себя, но тот коршуном нависал сверху и жёстко прикасался к его телу через одежду. Пусть Джисон и понимал, что мог всадить пощёчину или же с силой причинить боль ударом ноги, то просто осознавал свою же слабость в неготовности сделать это со своим возлюбленным. Заплаканными глазами он смотрел в лицо Минхо и не находил там ни единой знакомой черты — зверь. В нём не осталось ничего того, что когда-то согревало. Утренние объятия теперь вспоминались, как бред при лихорадке. За эти недолгие часы всё переменилось, и Джисон не понимал, что именно ему необходимо было сделать. — Что… Что ты хочешь? — сдавленно просипел Хан, когда ему грубо надавили на грудь. — Минхо, малыш, это же не ты… — Тебя. Дай. Мне. Себя. Дай!       Сильные руки небрежно раздвинули ноги Джисона, чтобы удобнее устроиться. И Ли зарычал от неожиданной податливости парня под ним, хотя просто не понимал, что своим запахом подавлял неправильного альфу. Джисон же плакать хотел. Даже не из-за происходящего, а от невероятно сильной боли в метке. Он чувствовал, как сочилась кровь из неё, как гормоны Минхо отравляли его тело и заставляли подчиниться — это настолько сильно пугало, что горло сдавило, и дышать стало нечем. Дозваться до сознания своего возлюбленного не получалось, даже крик, прорвавшийся, не привлёк внимания обезумевшей омеги. Никогда, ни разу ещё руки Ли не прикасались настолько грубо к телу Джисона. Ни в одном прикосновении Хан не узнавал свою нежную любовь. Чуть дёрнувшись, он почувствовал возбуждение Минхо и взвыл, решил для себя всё. Неаккуратно отодвинул руки Ли, а тот позволил, забывшись в феромонах страха своей жертвы. Подняться с мягкого матраца не получилось нормально, поэтому Хан просто скатился с кровати. Замер возле неё и смотрел пустыми глазами на сумасшествие того, кого так сильно любил и хотел. Но совсем не в том смысле, в каком сейчас жаждали его. Дрожащими руками Джисон обнажался, раскрывал свою смуглую кожу жаждущим глазам и дрожал, давясь всхлипами. Возбуждения не было. Распускался лишь страх и понимание чужого безумия, но если это был шанс на что-то, то Хан был готов его испить. Полностью нагой он предстал перед Минхо, и тот тут же руку на его мягкий живот опустил. В самый низ, немного царапая. — Ты хочешь взять меня насухую? — тихо спросил Джисон, содрогаясь от тёплого прикосновения. — Если тебе это поможет чувствовать себя лучше, то, хорошо. Бери. — Ханни? — Мне лечь под тебя? Или как-то встать? Как ты хочешь?       Чужое возбуждение душило, давило на плечи. И всё, чего хотелось — упасть на колени перед Минхо. Однако Хан смог уловить перемены на чужом лице, что позволило немного расслабиться. Может, всё же, ему не причинят боли? Ли ухватился за тонкое запястье снова, но аккуратно, как-то ласково. Потянул на себя ничуть не сопротивляющегося парня и уложил на подушки, нависнув сверху следом. На несколько мгновений замер, вглядываясь чёрными глазами, затянутыми пеленой жажды из-за препаратов, дабы после поцеловать приоткрытые губы. Этому Хан поддался отчаянно, руками чужое лицо обхватил и заплакал от подаренной нежности. Ладони теперь ласкали обнажённую кожу трепетно, невероятно мягко, словно Минхо стал собой, но запах твердил об обратном, как и подавляющие феромоны. — Помоги мне, Ханни. Жарко. Я не понимаю, — Ли отстранился, его дыхание было судорожным и рваным. Виделся напуганным. — Помоги. Ханни. — Что ты хочешь? — всхлипывая, спросил Хан. — Я всё сделаю. — Тебя. Хочу. — Мне растянуть себя? Или ты хочешь грубо? — Бёдра? Можно я использую твои бёдра? А ты будешь целовать. Меня. Жарко… Хочу… — Ты можешь использовать моё тело так, как хочешь. Я люблю тебя.       Минхо зарычал снова, срываясь в дикий вой, словно боролся сам с собой. Позволил чужим руками уложить себя на постель и избавить о спортивных штанов. Крошечные поцелуи посыпались по мягким бёдрам, то и дело срываясь ко внутренней стороне. И Ли просто разрывался в агонии от нежности, даруемой тем, на кого он хотел наброситься и сожрать целиком. Его сущность жаждала боли чужой, и откуда эта дикость пришла — ответа не было. Только вот глупый Хан даже не пытался себя защитить и был готов отдаться адским страданиям уже и с физической стороны. Оттого и тёплые губы на своей коже чувствовать в столь бережных касаниях казалось неправильным. Он не заслужил этой любви. Джисона же потерянность Минхо не волновала, ему мечталось заглушить болезненное возбуждение, вызванное глупыми, необдуманными действиями. И как только он неумело погрузил головку пульсирующего члена себе в рот, Минхо громко застонал, пальцами хватаясь за тёмные волосы альфы. Аромат менялся резко, ослабевал в своём давлении на обоняние, и это Джисона заставило скулить отчаянно: он менял поведение омеги. Старался взять глубже, давился, но вылизывал всю плоть, ведь смазки не было в доступе. Ли же тянул его от себя, заходился в звучных стонах, пока мысленно оказывался в моменте их первой близости. Даже теперь, напуганный, подверженный безумию Ли, Хан хотел сделать ему приятно. — Ко мне. Иди ко мне. Котёнок, — неразборчиво шептал между стонами Минхо. — Нежность. Моя безрассудная нежность. Мой альфа. — Я люблю тебя, очень люблю. Мой Минхо.       Джисон утёр губы, блестящие от слюны и предэякулята, какой он пытался слизать. Неуклюже завалился возле Минхо, но не поцеловал в губы, словно не хотел его пачкать после неумелого минета. Но Ли сам поцеловал. Глубоко, мокро. Заставил Джисона хныкать ему в губы, пока сам скулил от прикосновения холодной ладошки к своему члену. Осторожно Джисон провёл вверх-вниз по стволу, прежде чем перевернулся на бок и подвинулся так, чтобы горячий пенис упирался в ягодицы. Минхо тут же обвил дрожащее тело рукой за талию и притянул ещё ближе к себе, кинувшись выцеловывать место, заклеенное пластырем. Фыркал от неприятного запаха крови, но не гнушался прикасаться губами, отчего Джисон скулил сильнее и своими руками за чужую хватался, инстинктивно бёдрами двигая. — Давай, Минхо. Я тоже хочу. Давай. — Сожми ноги сильнее, дорогой, — попросил неровным голосом Минхо и осторожно толкнулся между мягких бёдер. — Ханни… — Хорошо. Двигайся. Это приятно.       Толчки были быстрыми и рваными, а шумное дыхание позади вызывало у Джисона мурашки по коже, но он позволил себе расслабиться. Не думал, что близость с Минхо могла быть болезненной, только радовался в душе, что Ли смог погасить дикого зверя и не порвал его в жажде животного секса. Их роли поменялись, Хан осознавал это. Он альфа лишь на бумаге и в возможности подарить узел, оплодотворить — но не более. А его омега и вовсе перестала быть хрупкой мечтой. Никогда уже нельзя будет всё вернуть к началу. Однако даже сейчас Джисон не хотел отказываться от Ли. Получал неправильное удовольствие и возбуждался сам от этого: от стонов, от поцелуев, от тихого «котёнок». И излились на простынь они одновременно, под гулкий стон, слившийся в единое целое. А Хан даже не притронулся к себе, сосредоточившись лишь на скольжении горячего пениса между своих ног и лёгких покусываниях кожи плеча. Но после содеянного Минхо не выпустил Джисона, а только одеялом накрыл их, прижимаясь доверчиво, пока альфа не перевернулся к нему лицом. Поцелуй в губы вышел невесомым, робким, чудовищно мягким. — Прости за всё. Я такая проблема, — Ли спрятал своё лицо в шее Джисона, руками его сжал, лишь бы не позволить сбежать. — Прости за мою любовь. Больную. — Я твой. Навсегда. И приму всё, что ты мне даешь, — пальцы неспешно перебирали взмокшие пряди чёрных волос. — Пусть это и разрушает. Меня. И тебя. — Я уничтожил тебя. — Нет, малыш. Я сам это сделал. Сам решил и выбрал. Всегда буду с тобой. Всегда. Не уйду, не сбегу. — Люблю тебя. Люблю тебя. Ты моё спасение. — Тише, я рядом, — грубая дрожь пугала, но прикосновения заставляли Минхо затихнуть. — Просто говори со мной. — Выходи за меня, — вскинул голову Минхо и посмотрел своими огромными глазами, где вернулась привычная сладкая радужка.       Джисон шумно выдохнул, прежде чем расплакаться.