Секрет

      Стуча пятками, Джисон метался из комнаты в комнату в поисках своего телефона. Без конца заглядывал в спальню, где, заходясь в животном рычании, лежал полностью одетый Минхо. Привычные чёрные брюки, такая же водолазка и перчатки на руках — самая яркая просьба. Одолевали последствия безрассудства: Ли сходил с ума от всего творящегося с его организмом. На грани вменяемости он проклинал себя за полное безумие и содеянное, за принятие такого количества блокаторов. Хотел избежать боли убийством омеги в себе, но задел всё, что только мог, отчего теперь и страдал. Утыкался лицом во влажные подушки и кричал туда от агонии и ломоты в костях, ему хотелось чтобы хоть кто-то это унял. Но обоняние настойчиво улавливало лишь собственные феромоны в чужом теле и никакого запаха. Хан перестал быть для него тем островком спокойствия по его же вине — толкнул, нанёс травму, забрал возможность построения нормальной жизни. Да ещё и предложение сделал, после того, как чуть не изнасиловал. И от последней мысли он взвыл ещё сильнее. Не плакал, не жалел себя, а просто кричал в ткань, срываясь в безудержное рычание, какое уже горло разодрало к чертям. Подтягивал колени ближе к груди и принимал позу течного животного, ведь живот нещадно тянуло, смазка выделяться начала, а каждая незажившая трещина болела, горела и жгла, пока тело желало быть взятым — порочный, бессмысленный круг. Что-то мягкое ещё где-то мелькало в подсознании, когда в спальню вновь и вновь возвращался помятый Джисон, прикладывал холодную ладонь к горячему лбу и раздражённо клацал зубами. Он злился, и Ли это чувствовал. Впервые ощущал настоящую злость, такую яростную, что даже по собственной коже мурашки расползались. Ранее выкинутые в порыве гнева слова померкли на фоне разлившегося по помещению остервенения сейчас. Тогда Хан больше негодовал на несостоятельность Минхо, как более старшего, начать принимать хоть какие-то верные решения, а теперь всё выглядело так, будто Ли с собой покончить решил. Хотя, как глупая и наивная омега, просто мечтал унять свою слабость. Спрятать ощущение отцовских рук на своём теле. — Я вызвал такси, — прохрипел Хан и погладил успокаивающе Минхо по пояснице, пока тот всё ещё выгибался на смятых простынях. — Нужно выходить.       С трудом Ли разлепил тяжёлые веки и повернул голову, позы не сменив. Стоящий возле кровати Джисон выглядел ужасно. Даже в самые худшие дни болезни он таким никогда не был. И опять: всё его вина. Яркий юноша более не был собой. Круглые глаза не светились искрами радости и задора. Их внешние уголки опустились, пока отяжелевшие ресницы прикрывали тусклый взор. Мелкие морщинки от искренних улыбок вокруг рта стали более глубокими, но уже не от них, а от бесконтрольных криков. Хватило торопливого мгновения, дабы всё было спрятано. Хан натянул на лицо чёрную медицинскую маску и тряхнул головой, заставляя неуложенную чёлку упасть на свои глаза. Такую же маску, ещё одну, он сжимал в руке — для самого Ли. Снова тихо попросил подняться, чему Минхо наконец подчинился, хотя его каменное тело слушаться не хотело. — Повернись, пожалуйста, — шёпотом. — Надо скрыть твоё лицо. — Я чувствую запах крови, — сиплым голосом ответил Минхо и раскрасневшийся взор устремил на альфу, пока Джисон за маской осторожно лицо сокрывал. Его тонкий палец прошёлся по глубокому порезу на нежной щеке, а из лёгких вырвался шумный выдох. — Ты не поменял пластырь? — В больнице поменяю. И попрошу осмотреть рану. Она не должна кровоточить так сильно, думаю.       Нерасторопно Минхо кивнул и позволил себя за талию обхватить, потому что собственные ноги не держали совсем. Они чудились ватными, чужими, непослушными. Но больше раздражала вытекающая смазка. Её было немного, однако она достаточно мерзко уже пропитала нижнее бельё, отчего то к коже прилипало неприятно. Взгляд отмечал прикрывающиеся веки Хана, слух улавливал звуки втягивания воздуха, а тело ощущало напряжённость той руки, какая за талию придерживала. Джисон всё чувствовал. Молчал. Только впитывал в свои лёгкие обогащённый елью аромат омеги, пока сам Ли лишь невесомые нотки самого себя распознавал, потому что более не терялся в феромонах фальшивого альфы и в них находил следы своих гормонов. Ни в одной из статей, ранее им прочитанных, не было указано такого эффекта от полученной метки. Где-то на границе с рациональностью Ли думал о том, чтобы упасть на колени перед Ханом и просто молить о прощении за всё. Все надежды на лучшую жизнь рухнули. Когда он втягивал своего нежного Джисона в этот мир тьмы, то ещё верил во что-то, теперь же этого чего-то не осталось и напоминания. Он сломан. Без шанса на спасение. На языке поселилась фраза «нам надо прекратить этот абсурд», однако произнести её не получалось — лишь невнятные звуки вырывались. Больше было схоже с мяуканьем Дори в моменты яркого голода, какое Хан просто игнорировал. В небольшом коридоре заставил Минхо облокотиться на стену, снял с вешалки тёплую куртку и помог в неё укутаться, а на себя лишь шарф накинул, тонкую шею прикрывая, шапку натянул и наушники схватил, да и на обессиленные возражения Минхо никак не отреагировал. В такси усадил его на заднее сидение и сам рядом опустился, к себе сразу притягивая и прижимая.       Запах омеги становился менее горьким и агрессивным, но всё ещё указывал на её нездоровое возбуждение, оттого и поставил в приложении отметку о том, чтобы водитель обязательно был или бетой, или омегой. В зеркало заднего вида Джисон наблюдал за нечитаемым взглядом мужчины, изредка сменяющимся на осуждающий, но наклейка на лобовом стекле о том, что данная машина как раз перевозила исключительно омег, успокаивала разгорячённые нервы. Тем более по самому Хану, как он сам считал, сложно было уже определить какого он пола. Поэтому лишь фыркнул раздражённо на очередной взгляд водителя и утянул Ли ещё ближе, одну его ногу на себя закидывая, дабы почти уложить на своё тело. Минхо же носом в шею тыкался, скулил от яростного аромата крови, но продолжал ласкаться о медовую кожу. Подушечки его пальцев проникли под чужую маску, тут же подвергшись ощутимому покалыванию — щетина. Руками Ли обвил тонкую талию Хана, впился пальцами в его кожу и даже не думал ослабить хватку. Понимал, что в очередной раз причинял боль. Вину перед Джисоном уже будет не искупить, однако и отпустить его будто чудилось абсолютным бредом. Сейчас очень нужным он был. Всегда был. Всё ещё находился рядом, хотя надо было бежать. Бежать и не оглядываться. На все эти дни Минхо вовсе позабыл: кто он. Не мог вспомнить даже свой псевдоним, представить себя перед камерами, с фальшивой улыбкой на лице — изувеченная игрушка, слабая омега, но не знаменитый айдол, отдавший свою юность ради этой жизни. Да и в зеркало на себя стало боязно смотреть. Оттуда на него глядел кто-то незнакомый, пугающий, дикий. Всё виделось бесконечным мраком, опоясанным густым туманом, в котором отыскать верный путь уже было нельзя.       Голос врача слышался будто из-под толщи воды, отвечающий ему голос Джисона тоже разобрать не получалось, но руки так и продолжали цепляться за истощённое тело альфы. Расплывчатый взгляд видел чьи-то перемещения по кабинету, упаковку пустых блистеров на столе, отдающий рябью монитор компьютера, но всё словно происходило в опьянённом сне. И чужие ладони на собственном теле вызвали дикий ужас: это был не Хан. Не его альфа. Собственный крик оглушал, пытающийся противостоять этому воплю Джисон услышан не был, зато страх поработил все чувства и эмоции. Снова собирались причинить боль. Уложили на койку, стянули с рук перчатки, закатали рукав водолазки, обнажая кожу. То, чего так боялся Минхо, что нагие участки его тела увидят незнакомцы, даже если это было жизненно важным. Кожу проткнула игла, слёзы проступили на глазах, дышать через маску становилось всё сложнее, но осторожное поглаживание по спутанным волосам заставило вернуться к реальности. — Всё хорошо, всё в порядке, — приглушённо успокаивал Джисон. — Я с тобой. Не бойся.       Только эта ласка помогла замолчать и перестать елозить на кровати. Тут же чужие руки исчезли с тела, более удерживать силой было не нужно, ведь сопротивление сошло на нет. С огромным трудом Минхо сфокусировался на Хане, внимательно слушающем врача, хотя слов разобрать не мог. Видел, как альфа хмурился, кивал, что-то спрашивал, прежде чем раздался звучный хлопок двери. Спустя мгновения Ли на непродолжительное время закрыл веки, успокаиваясь окончательно, дабы после открыть их с более прояснённым взглядом и осмотреть помещение: одиночная палата с белыми стенами, белыми полами и тусклым освещением. Общий свет был выключен, только на стенах горели несколько небольших ламп, озаряющих постель и рядом стоящую аппаратуру. И Джисона. Тот сидел, склонив голову, и держал в своих руках руку Минхо, чуть пальцами поглаживая её. Его темные волосы выглядели неопрятно, ведь шапка была стянута вместе с тонким шарфом. Их, как и куртку, Ли обнаружил на небольшой вешалке возле входа в палату. Он пропустил слишком много, но чувствовал себя намного лучше. — Ханни? — позвал Минхо. Однако Хан головы не поднял. — Альфа… — Ты проснулся? — из-за маски на лице сложно было распознать эмоции, но голос слышался тёплым. Тусклые глаза смотрели прицельно в его. — Три часа прошло. — Три… Часа?.. Мы же только приехали. — Нет, — Хан снял с одного уха резинку маски, откинул её, и вздохнул полной грудью. — Тебе поменяли несколько капельниц. Взяли кровь на анализ второй раз. Ты был без сознания. Предлагают остаться на ночь, даже если результаты будут нормальными. — Дэхён?! — попытку подорваться на кровати быстро оборвали. — Они ещё у твоей мамы. Чанни-хён спрашивал, что ему делать. — Мой малыш, — губы Ли надломились, что от глаз Хана не укрылось: тот уже давно был без маски. — Мой ребёнок… — Хён, послушай… — Нужно ехать! Мне нужно ехать.       Как только Минхо сделал очередной рывок, чтобы подняться, Джисон тут же придавил его к постели, положив руку на грудную клетку. После соскользнул выше, ухватился за шею, не сжимая, но ощутимо прикасаясь. В его взгляде читалось полное порицание каждого действия, потому что Ли снова не думал головой. Закрытая тканью кожа не могла почувствовать касания, но даже через воротник Ли ощущал лёд, исходящий от ладони. Это заставило перестать рыпаться, полностью сосредоточиться на парне, а после выпустить через рот воздух — действительно, всё не должно было быть так. — Ты никуда не поедешь, — холодно произнёс Хан. — Ещё часа три тебя отсюда никто не выпустит. Позже тебе сделают УЗИ. Уже потом можно будет что-то решать. — Но… Мой малыш… — Ищи другие варианты. Привозить его сюда, тоже не выход, — Джисон сел обратно на стул и поправил на себе толстовку. Минхо не узнавал его. Ледяной. — Дай мне свой телефон, пожалуйста, — без вопросов Хан протянул почти разряженный айфон Ли. — У тебя остался номер Доуна? — Твоего друга? — Минхо кивнул, без проблем по отпечатку своего пальца сняв блокировку. — Ну, я не удалял. Должен быть.       Среди кучи бесполезных номеров, подписанных как «не поднимать», Минхо удалось отыскать нужный. С имени контакта «парень Ли Минхо» он лишь хмыкнул, но сделал вызов, постепенно осознавая, что сердце начинало успокаиваться под рёбрами. Правоту Джисона было бессмысленно ставить под сомнение. Нельзя было позволить Дэхёну из одной больницы приехать сразу в другую. Тем более разрешить увидеть себя таким — не хотелось. Севшим, почти не своим голосом Минхо осторожно интересовался у друга вернулся ли тот в Сеул, на что ему ответили положительно. С трудом, потому что объяснять ничего не хотелось в данную минуту, но Ли уговорил его встретить и забрать Дэхёна к себе. Достаточно часто Доун так и делал, ведь его родители и сестра очень любили Минхо и к его истории относились с неимоверным сочувствием и пониманием. Дабы не вести линию бесполезных переговоров, Минхо скинул номер друга Бан Чану и даже самостоятельно позвонил ему. Изначально он просто хотел рассказать план экстренных действий, только бы скрыть всё от сына, но услышал его звонкий голос и расплакался — хотя не понимал, откуда в нём всё ещё были слёзы.       Джисон с трепетом наблюдал, как его возлюбленный, всё ещё самый необходимый человек в тяжёлом времени бесчисленных испытаний, улыбался, посмеивался и ласково звал своего ребёнка мягким «котёнок», от какого голова шла кругом. Ведь совсем недавно Минхо и к нему так обращался. Ли щурил глаза, пока из динамиков лился детский голос, что-то задорно вещающий, и из их уголков стекали крупные слёзы. Впервые они были от счастья, живые, не вызванные болью. Мама Ли шла на поправку, Дэхёну Чан накупил сладостей, голоса обоих, по ту сторону, были звучными. Бан Чан с тихим смехом признался, что хорошо провёл время и даже очутился в прошлом, когда с радостью игрался со своей сестрой и братом. Отдохнул от всего свалившегося на плечи. Пообещал всё выполнить и с волнением сообщил, что очень скучает. Его боязливое «я люблю тебя, Лино-я» взбудоражило даже Хана, потому что он осознавал, насколько их лидеру сейчас было тяжело, ведь Минхо был его всем. Второй старший участник, берущий на себя много ответственности — но сейчас его не было рядом. И снова хотелось сокрушаться на злую судьбу, только вот толка в этом не оставалось. Уже всё произошло. Единственное, что ещё можно было сделать, попытаться вырваться из этого беспорядочного хаоса страданий. — Может ещё поспишь? — предложил Хан, когда Минхо ослабленно телефон опустил на постель. — Тебе нужно отдыхать. — Он всё испортил, — выдохнул Ли и глаза закрыл. — Он опять всё испортил. — Ирино, что ты говоришь? — Ничего. Просто… Будь рядом. — Хватит, — Джисон сел на край кровати и руку на бледную щёку уложил. — Хватит отмалчиваться. Выскажись. Мне все эти дни так сильно тебя не хватало. Поговори со мной. — Я хочу, чтобы ты высказался сначала. — Я? — изумился Хан, воздухом поперхнувшись. — А что я? — Джисонни, — Минхо поднялся на кровати, к стене отодвигаясь, и за собой парня потянул, — я надругался над тобой. Я уничтожил тебя. Я разрушил твою жизнь. Я привязал тебя к себе, и ты никогда не сможешь построить нормальную семью с кем-то, ведь, как сказал Чан, мы истинные. Но и со мной у тебя не будет жизни. Я сломал тебе карьеру. Я своими руками отобрал у тебя твой природный запах. Я причиняю тебе боль постоянно. Допустил слабость в жажде быть любимым, а она загубила тебя. Выскажи мне всё. Я хочу услышать твой голос. — Действительно хочешь? Уверен? — Джисон нахмурился, а Ли всё равно кивнул, несмотря на то, что осознавал вероятный исход. — Ты херов, блять, эгоист! Тебя самого не заебало творить хуйню? Сколько уже можно?! — взорвался Хан, прицельно в глаза Минхо глядя. — Сколько раз мне стоит повторить, что я выбрал тебя?! Какого хуя ты слышишь только себя и свои безрассудные желания? Я принял всё в тебе, всё! От начала и до конца, готов на любую боль, потому что ты дорог мне, придурок! Но у меня просто нет больше сил, Минхо! Ты игнорировал моё присутствие в твоём доме столько чёртовых дней. Вновь решил, блять, с нихуя, все свои проблемы решить таблетками, не обсудив ничего и ни с кем! Мы все зависимы от тебя. Мы все! Вся наша команда, твоя мама, твой сын. Тебе сложно нам доверять, окей! Но ты хоть голову иногда можешь включать перед тем, как сотворить очередную херню? — кричал, не сдерживаясь, парень. — Не доверяй, чёрт тебя дери! Похуй. Но не стоит делать того, что делаешь ты! Где мы сейчас? В больнице! Ты убил самого себя… — Ханни… — Заткнись. Ты дал мне право голоса! — рыкнул Джисон, глядя исподлобья диким взором. — Ты хотел взять меня сегодня. Понимаешь? До чего ты довёл свой организм, ты, блять, даже собой не был! Мне было так страшно! Впервые мне было страшно рядом с тобой. И я испугался не того, что будет больно, или что ты можешь сделать со мной то, что сделали с тобой. А того, что больше я никогда тебя не увижу. Ты исчезнешь. Перестанешь существовать. Пропадёшь в этом омуте и больше никогда не вернёшься! Ты хоть раз подумал о ком-то, кроме себя?! Почему ты даже не пытаешься дать нам шанс помочь? Хотя бы… Почему… Почему ты продолжаешь убивать себя? — снизошёл до шёпота. — Я же люблю тебя, придурок. Люблю и ненавижу за всё, что ты делаешь со своим телом. За каждую причинённую себе боль. За то, что думаешь о себе так плохо. За все твои действия, которые заставляли бы нас всех отвернуться от тебя. Но я так сильно люблю тебя! Это не метка, это не мнимая нить или как там её! Это мои чувства. Давно зародившиеся… Не смей их топтать. Не принимай, отталкивай, но не растаптывай. Мне тоже больно! Я просто человек… На меня накричал Сынмин, Феликс сказал, что, как альфа, я делаю что-то не так… И ты, изо дня в день, показываешь мне мою бесполезность. Понимаю, то, что ты пережил, не пройдёт. Не отпустит. Твоё тело ещё болит. Но… Разве так можно? Я же просто хочу помочь… Хён.       Ничего не придумав лучше, Минхо дёрнул за тонкое запястье Джисона на себя, чем вынудил на грудь улечься. Рукой, куда не была подведена капельница, гладил по голове, путался пальцами в густых волосах, пока с губ позволял срываться тихим ласковым словам. Он всё понимал. Осознавал и то, что это далеко не полная картина, просто Хан растерялся, выпалил именно терзающее в данный момент: куча принятых блокаторов. Однако ранило наиболее сильно представление тех мук, какие сжирали хрупкого парня изнутри. Тот больше бился даже не за себя, а за самого Ли, за его жизнь и состояние. Столько времени Джисон вёл себя мягко, сдержанно, только и делал, что утешал, ласкал, шёл на уступки, подвергал себя истязанию. По его внешнему виду было всё ясно, тому, что творилось внутри, внять боязно было, хотя ощущалось уже кожей. Минхо понимал, что закопался в себе и вывел себя на первое место. Считал, что держался ради Дэхёна, только вот лгал себе, раз принял столько таблеток. И они лишь чудом не погубили. Хотел играть роль хотя бы адекватного и правильного папы, но провалился и тут. Подвёл всех и каждого. Действительно, то было чистейшей правдой: он отталкивал руку помощи. Вроде как пытался исправиться через сеансы со специалистом, да только поздними ночами всё равно ковырял свои же раны.       Терялся в кошмарах, где его без конца трахали, потому что тело только и твердило об этом. Оно кричало, жгло, в туалет сходить было больно, синяки везде горели отвратительными рисунками, ведь Ли то и дело рассыпал их вновь и вновь бесконтрольно и со всей силой. При этом видел верным переживать это в одиночестве, оттого и отгородился от Джисона, и разрешал трогать себя только сыну. От его касаний не хотелось чувствовать того, что исходило от каждой ласки Хана. Тело, пусть изуродованное, пусть подверженное насилию, хотело близости. И даже мимолётного взгляда на очаровательное, заметно осунувшееся лицо хватало, чтобы под рёбрами загорелся огонь, какому не было места в данных обстоятельствах. Принимаемые препараты стирали личность, подавляли под себя, и большую часть времени Ли не чувствовал ничего: ни вины, ни сочувствия, ни сожаления. Теперь же, словно выйдя из забвения, он видел лицо того, кому причинял столько боли, что у самого даже челюсть от ненависти к себе сводило. Но можно ли было его винить во всём? Да, он слабый. Да, он омега, которая привыкла решать всё самостоятельно и переживать трагедии в одиночестве. Глупо было? Пожалуй. И сейчас Минхо корил себя за это. — Я люблю тебя, Ханни. Ты… Не думаю, что ты можешь представить то, насколько сильна моя любовь к тебе, просто выразить я её не могу. Не умею. Не готов сейчас. Я… — Говори. — Отец сломал всё снова. Тогда… Мне было сложно выбраться, но я был подростком. Раны заживали быстрее, мой малыш очень сильно помог мне своим появлением на свет не скатиться в ад душевных мук. И, блять, я хочу, чтобы отец сдох! Детектив ничего не смог пообещать мне! Он… Сука… Даже не дал гарантию, что его на пожизненное отправят. И… Мне не так плохо от того, что это случилось сейчас. Просто я вновь оказался в прошлом. Не могу выбраться. — Я слушаю, — Джисон головы не поднял, но руками обвил Ли, прижимаясь теснее. — Выскажись. Давай, малыш. — Чёрт! Мне сложно. — Я знаю.       Чуть оттолкнувшись, Хан встал с тёплого тела и ноги с кровати свесил, однако руки продолжал держать на груди. Прикрыл веки от ощущения ошалелого биения сердца, медленно одну руку отнял и поднёс к себе, приложил слева и мягко улыбнулся. Чувствовал жизнь под своими ладонями, одну, разделённую на двоих. Она была злой, грубой, не желающей подарить радость. Как только воцарилось лёгкое, эфемерное счастье, она ухватилась за него и в момент разорвала на клочки, отбирая с неподдельным самовосхвалением краски из каждого нового дня многих людей. Но два сердца продолжали биться, несмотря на всю безжалостность и кровожадность судьбы. Джисон чувствовал это, лелеял и улыбался, словно на секунды отбросил всё в сторону, забылся, вернулся к истокам своих собственных мыслей о Минхо. — Я живу в том кошмаре. Каждый раз. До новой дозы снотворного, — тихо продолжил Ли, стоило Джисону придвинуться так, дабы руку чужую себе на худые ноги устроить. — Тогда была течка. Первая, понимаешь? И из-за неё сложилось то, как я веду себя теперь. Наш менеджер… Я изуродовал ему спину. А я даже этого не помню. Ему приходилось меня связывать, чтобы я не навредил ни себе, ни ему. Он уже даже отказывался как-то со мной контактировать, потому что… Сказал, что зверь. Дикий. И меня ничего не пронимает. Тело требует секса, а остатки рассудка противостоят близости. Но, как известно, деньги решают. Ему заплатил тот, кто влил кучу финансов в акции компании из-за меня. И боже, ощущение, что я просто по жизни какой-то кусок мяса.       На мгновение всё затихло. Из приоткрытого окна доносился шум проезжающих машин. Изредка телефон Хана подавал звуки того, что он почти полностью разрядился. А сами парни просто смотрели друг другу в глаза, словно заново изучали. Только теперь, когда пришлось пережить полное разрушение, они начали пытаться снова что-то воссоздать. Минхо склонил голову и продолжил описывать свои ощущения, как того и хотел Джисон. С его бледных, будто потерявших всякую мягкость, губ слетало то, что по коже мурашки вызывало. Он действительно жил в прошлом. Каждый уголок в доме стал напоминать ему о том, что произошло тогда, а не сейчас. Тело вторило мозгу, сводя с ума охотно, игриво. Вот там была постель когда-то, в той комнате, где сейчас располагалась детская, на ней отец без растяжки и сразу взял Минхо: и рассудок отрисовывал это слишком ярко, напоминал, как было больно, как тянуло низ живота, а импульсы удовольствия всё равно разбирали, ведь такова природа. Вспоминалось и то, как не позволяли есть, потому что: «толстый, омеги должны быть стройнее»; «слишком много складок, а бёдра хороши». Оттого и сейчас не ел, застрял в тех днях. Не мог вынырнуть из того, как его грубо держали за бока и натягивали на член до основания, хотя он просил остановиться. Не мог перестать думать о том, как справляя нужду в туалете, отец всё равно трахал его в этот момент и смеялся, что омежий член стоял. Говорил про обилие смазки, называл похотливой сукой и трахал, пока Минхо просто не отключался. Стоило проснуться и увидеть вздувшийся живот, заплакать несдержанно, как тут снова вгоняли пенис в растраханный, опухший анус, будто добить желая. — Ты хотел это услышать? Все эти дни я живу в том моменте. Собственный дом стал адом. Опять. — Я люблю тебя, — рвано Хан оставил скомканный поцелуй на мягкой щеке. — Хочешь остаться на ночь тут? — Нет! Даже если что-то не так, не хочу. — Тише, не кричи, — ласковое поглаживание по груди. — Я пойду найду врача. Хорошо? Твой запах почти исчез, — тихо добавил Джисон. — Мы уйдём вместе? Отсюда. — Да, конечно. — А твоя метка? — Минхо смотрел огромными глазами на Хана, удерживая его за запястье, будто тот сбежать собирался. И Джисон действительно видел в нём того мальчишку, с каким познакомился очень давно. — Наложили ещё несколько швов, — альфа плечами повёл, — она не стягивается. Причины непонятны. — Мне жаль. — Всё в порядке. Я рад, что мы поговорили. — Ты меня прощаешь? — изумился Ли. — За содеянное. — Да. Ты ничего не сделал. А даже если сделал бы, я всё равно бы простил, — Хан улыбнулся, хотя понимал, насколько больна его любовь. Но он выбрал её. Ему давали возможность отказаться от этого нездорового безумия, только он не воспользовался ею. Теперь ему и не желалось. Он тоже не помнил себя, даже имени своего, но верил, что ещё был крошечный шанс начать всё с нуля. — Твоё предложение ещё в силе? — М? — Ты замуж меня позвал. — К-к-конечно! — Я согласен.       Грубовато Минхо дёрнул Джисона на себя, заваливая, дабы прижать крепко-крепко. Он не понимал, смеяться ему с абсурда или рыдать с него же, но глупый, безбашенный мальчишка был с ним сейчас. На некоторые мгновения ему прям удалось вернуться в те дни, когда они только начали свой странный путь соулмейтов. Хан Джисон всё ещё оставался пилюлей от всех тягостей жизни. И вновь это доказал.