Секрет

      Спотыкаясь о собственные ноги, Джисон выплыл из комнаты Бан Чана и замер в дверном проёме в гостиную. Запустил руку под футболку и осторожно погладил свой живот, моментально разболевшийся при виде неубранного стола с остатками еды. Тошнить стало и при разглядывании сонных лиц мемберов: больно довольные даже во сне. Потом же подумалось, что они все обнаглели, и какого чёрта до сих пор некоторые не свалили к себе в общежитие, а развалились на футонах в маленькой комнатке — но всё же улыбка коснулась губ. Прошла уже неделя, а ситуация в целом не менялась. Теперь они стали неразлучны в прямом смысле двадцать пять часов в сутки. И да, по ощущениям, часов было именно столько, а, может, даже тридцать, потому что Хан уже уставал от обилия внимания к себе и насильственных действий со стороны Феликса, который так и намеревался его накормить. Хотя сам при этом на диете сидел и только пялился на то, с каким аппетитом Хёнджин доедал жареную курочку. Джисон хмыкнул, поймав взглядом растрёпанную макушку Хвана — вероятно, его снова выгнали из его же спальни, потому что он мешал своими подколами Феликсу играться поздней ночью в очередную игру. На соседнем футоне лежал откуда-то появившийся Чанбин, ещё вчера кричащий о том, что никого в свою комнату не пустит, зато видно не было Чонина. И этому Хан улыбнулся шире — хорошо быть младшим, самым любимым участником, для кого сам Со Чанбин свою кровать уступил. Прижавшись к Чанбину и уткнувшись носом ему куда-то в плечо, расположился и Сынмин, отчего-то в данный момент раннего времени суток напоминающий настоящего крошечного щенка. Хотя и в рабочее время был таким, и хвостиком ходил за Ханом, лишь бы находиться рядом и прикасаться бережно, будто по-прежнему молил о полученном прощении.       Прошлым вечером Джисон ушёл спать достаточно рано — даже не досмотрел тот фильм, на котором настоял изначально. Сил не было, из-за долгого пропуска тренировок тело не слушалось и болело, так ещё и есть нормально не получалось, на что сетовал Бан Чан. Он же поздней ночью и подвалился к Хану, ведь тот спал в его комнате, крепко обнял и притянул ближе, успокаивая нервную дрожь и непроизвольные подёргивания рук. Словно с ребёнком, Чан возился с младшим, отдавая ему всю свою любовь, потому что хоть Джисон и пытался делать вид, что с ним всё в порядке, внешний вид твердил об обратном. Не ел. Плохо спал. Метка кровоточила по сей день, хотя перестала делать это постоянно. Голос срывался на каждой репетиции. На танцевальных практиках еле дотягивал до конца песни, а после падал на пол и хрипами заходился — Минхо качал головой на это со словами «я же говорил». Простуда одолела внезапно и резко, отчего рассерженный Чанбин силой вливал чай с мёдом в больное горло друга и тщательно следил за приёмом всех лекарств. Даже в студии специальные перерывы устраивал для этого.       Сынмин настоял на нескольких часах занятий вокалом с Джисоном, потому что голос и дрожал, и не вытягивал привычные ноты, несмотря на то, что перерыв в тренировках коснулся каждого. Ему же и удалось выяснить причины, раскрыть все зажимы: Хан попросту не мог отпустить себя. Не мог расслабиться и исполнить свою же песню, а когда ещё и лимфоузлы воспалились, то стало в разы хуже, ведь от пения необходимо было воздержаться, а альфа усугублял и срывался в высоких тональностях. Не мог терять время, дабы не упасть в грязь лицом. Менеджеры сходили с ума, Бан Чан пытался самоиспепелиться, Чонин занял руководящую роль по сбору мемберов на репетиции, только Феликс и Хёнджин оставались спокойными, будто где-то имели выход к ромашковому полю. Иного объяснения их умиротворённым лицам никто найти не мог. Хван же просто оправдывался тем, что ответственность за постановку танцев, упавшая на плечи, усмирила пыл, и у него банально не оставалось времени и сил на то, чтобы думать обо всём за пределами текущего момента. Зато Феликс был просто Феликсом. Если одно солнце группы угасло, ему приходилось светить в два раза сильнее и ярче, лишь бы не позволить всем упасть в пучину отчаяния и мрака. А думать так поводы имелись. На лицах будто маркером было написано: хочу, чтобы всё закончилось — а ведь ещё даже ничего не началось. Но Джисон знал, что эти двое просто проводили хотя бы несколько часов в день рядом. Им это помогало. Даже если они просто молчали в комнате Хёнджина, то только бы пальцы переплетены были, словно подпитывали друг друга, позволяя приобретённым силам позже поддерживать и всю команду.       Поэтому за рассмотрением сонного лица Хвана Джисон смущённо улыбнулся, хотя боль в животе так и не собиралась утихать. До общего подъёма оставалось всего около часа, оттого он и поторопился первым принять душ — всё же их маленькое общежитие стало местом для всей огромной семейки, и теперь за многое приходилось «бороться», как в далёкие, тёплые времена совместного проживания. Однако до душевой не дошёл, замер возле запертой двери в свою комнату. Принюхался и осторожно надавил на ручку, проверяя, закрыто как обычно, или же нет. Та поддалась легко, отворила дверь и позволила просочиться в спальню, где горели сразу несколько светильников: Минхо не мог спать в темноте. К кровати Хан подбирался тихо, боялся разбудить, но не сдержал судорожного выдоха, когда смог рассмотреть бледное лицо. Опустился на колени перед постелью, взгляда не отрывал от надутых губ и сведённых «домиком» бровей, пока его ушей не коснулся тихий стон. Зажмурился сразу. Слишком болезненный звук. И он тут же снова раздался. Ещё раз. И ещё. Сводя с ума. — Лино-хён, — боязливо позвал Хан, — хённим, проснись.       Тонкие пальцы невообразимо нежно притронулись к щеке, дабы откинуть в сторону чёрные волосы, а после и ладонь полностью опустилась. Контраст жара и холода разорвал обоих: Минхо резко распахнул глаза, чем заставил Джисона податься назад и упасть. Они таращились друг на друга, будто первый раз виделись. Хотя, Хану именно так и казалось. Решение о том, чтобы Минхо спал один, принялось достаточно резко и без особых раздумий, но оно стало верным. За день Ли уставал от обилия запахов, хоть его максимально и отгородили ото всех, даже пока не совмещали практики вместе с танцорами: все группы репетировали в разное время. Лишь ночью, закрывшись, он мог отпустить всё и отдохнуть. Долго разговаривал с Дэхёном по видеосвязи или просто растворялся в тишине — Джисон лишний раз не беспокоил, но каждое утро интересовался самочувствием или же вечером подбегал, узнавал, как прошло общение со специалистом. Минхо оставался измотанным, уязвимым. Утаскивал за руку Хана с собой и обнимал. Долго, настойчиво, пытался запах найти. Нужный, единственный, который спасал, только не было его. Однако засыпал после тёплых ласк всегда один. В кровати Хана, в его же вещах, с его любимыми игрушками. Так просто чувствовалось необходимым. В тёмное время суток ощущения обострялись, Ли об этом на ухо прошептал Джисону одним поздним вечером. И перейти грань, разрушить хрупкую стену, которая оберегала Минхо от самоуничтожения, виделось самым страшным. Оттого они и постарались выдерживать дистанцию, пока Ли не поймет, что готов на что-то большее, однако от всех прикосновений не отказывался. Спокойно отдавался в руки Хёнджина, потому что тот был с ним чаще, чем кто-либо из парней; или прятался за широкой спиной менеджера-омеги, кто одним своим видом всех альф и бет с поля зрения прогонял. Обилие контактов с мужчинами, а уж тем более с альфами, сводило Минхо с ума, хотя пока он ни разу не проявил слабости. Держался чуть высокомерно и холодно перед всеми, от кого его жизнь не зависела, и благодарил мемберов за понимание, если мог сорваться с ними наедине. — Минхо, — сипло, низко, — меня зовут Минхо. Уже пора вставать? — Ещё около часа есть, ты просто… Прости, что разбудил, — виновато выдавил Хан. — Поспишь ещё? — А ты в душ? — Да, пока Ян Чонин не занял ванную комнату, — неловкая улыбка, ведь именно из-за младшего порой все задерживались. — Можно я с тобой? — Минхо спрятал нижнюю часть лица под одеяло, словно смущался озвученной просьбы. — Ох… Да?       Когда дело доходило до поведения Ли один на один с Джисоном, то Хан обращался безумцем, потому что у него отбирали всё, при этом отдавая всего себя. Подо всем раскрывалось собственное сердце, какое рвано, оголтело и сумасшедше гулко стучало под рёбрами при виде того, как во всех смыслах обнажалась омега. Нерасторопно, ведь ещё совсем сонный был Минхо, он стягивал с себя толстовку, принадлежащую Хану, спортивные штаны и совсем не стеснялся визуально, лишь горящие кончики ушей выдавали то, что в душе разрывалось. Медленными шагами, немного забавными, Ли подобрался к застывшему возле двери Джисону, только и успевшему, что замком щёлкнуть. Взял его руку в свою и направил раскрытую ладонь к своей груди. И долго Хан думать не стал, сделал то, чего от него хотели: приласкал, чем даровал румянец уже и на щеках. Это было крошечной мелочью, но такой необходимой скучающему и нуждающемуся в нежности Минхо, кого не хватало на то, чтобы попросить в другое время — слишком уставал, чрезмерно пугливым был по окончании дня и желал просто побыть наедине с собой. Зато Джисон получал с лихвой всё от старших участников, ведь Бан Чан вообще не представлял и секунды своей жизни без прикосновений ко всё ещё теряющему вес телу, а Чанбин тоже втянулся, потому и в студии буквально вынуждал забираться к себе на колени, дабы не позволить сбежать. За Ханом был слишком яркий и показательный контроль, в то время как за Ли оставляли право на выбор компании, потому что проявлял он себя более ответственно. Но это не отменяло того, что он скучал по своему альфе. Потому теперь и забирал всё, что дозволено. — Ещё, — выдохнул Ли, стоило руке спуститься к низу живота, где она чуть ногтями поцарапала кожу.       Торопливо Хан скинул с себя одежду и утянул растерянного Минхо в душевую кабинку, где уже позволил рукам притронуться чуть более ощутимо, растирая гель для душа по коже. А Ли послушно стоял и отзывчиво позволял всё. Разрешал себе таять под прикосновениями нежных рук и распадаться телу от каких-то болезненных ударов потоков горячей воды по плечам. Бережные поглаживания с массирующими движениями заметно увеличившихся от бесконечных тренировок бёдер заставили Ли несдержанно простонать, пусть эта мягкость и утонула в шуме воды. Болезненный звук присевшего на колени Джисона взбудоражил в самом плохом смысле: мышцы забились и болели. Свой взор он тотчас же направил на Минхо, кто ладонями упёрся в стекло кабинки и глаза плотно закрыл, да ещё и губу прикусил, настолько было больно. Но Хан не поднялся, а просто продолжил разминать закаменевшую плоть, вновь и вновь вырывая из горла омеги скулёж. В тот момент, когда пальцы сменились на губы, Ли буквально растёкся по стеклу от неожиданности, ведь целовали ощутимо, изучали всю заднюю поверхность дрожащих бёдер, и это взрывало яркие фейерверки под закрытыми веками. Хотелось просто кричать от бесчестного смешения боли и нежности в грубых красках, потому что оно импульсами било по коже и достигало даже позвоночника, прогибаться заставляя. Джисон же с колен поднялся, игнорировал прилипшие волосы к лицу и продолжал рассыпать поцелуи, только переключился на широкую спину. Прижимался сзади, руками удерживал не контролирующего себя Минхо за плотную талию, позже и вовсе к груди скользнул, разминая сильными пальцами и там. Застыл альфа возле шеи, долго рассматривал тот участок светлой кожи, где можно метку поставить, но даровал туда только осторожный, какой-то боязливый поцелуй, пока в собственной ране пылала кровь. Метка снова дозволила чувствовать своего партнёра, пусть, вероятно, и сочилась красными каплями слишком охотно. — Всё в порядке? — тихо, на само ухо выдохнул Хан. — Д-д-да, — протянул Минхо и стыдливо голову ещё ниже опустил, продолжая руками упираться в стекло. — Ты возбуждён… — феромоны касались омеги внутри, заигрывали, а прикосновение горячего члена к ягодицам, хоть и мимолётное, порождало что-то животное. — Давай я помогу тебе голову вымыть? — проигнорировал чужие слова альфа. — Сам могу, — тело выпрямилось, но глаза оставались сомкнутыми. — Мне нравится заботиться о тебе. Позволь? — Ли кивнул, да взгляда всё равно не поднял. Таращился в слив так, будто это было самое интересное, что он в жизни своей только видел. — Милый, — ласковый поцелуй в висок выбил остатки почвы из-под ног. Минхо расслабился полностью.       А потом быстрая сушка волос, чистая одежда, и Минхо почувствовал себя человеком. С огромной благодарностью, пока все собирались, Ли потянул Хана на улицу, дабы успеть его отвести в ближайший круглосуточный, где в утренней тишине можно было бы перекусить. Слепым пока ещё он не был, видел, как изменился Джисон. Лицо немного осунулось, руки уменьшились в размерах и, казалось, своей одной можно было запросто сломать хрупкое запястье. Живот впалый, от былой мягкости не осталось и следа; ноги худые, с трудом выдерживающие два прогона танца подряд, а ведь выступать уже совсем скоро. Только за самое прекрасное утро, какое довелось ощутить с момента возвращения, мечталось хоть как-то отблагодарить. Например, покормить. — Минхо, нам влетит, — причитал уже уставший Джисон, у кого сил хватало только на то, чтобы спуститься на лифте вниз. — И я не хочу кушать. — Помолчи, глупый альфа, — если на первое предложение Минхо подумал отшутиться, то от второго у него челюсть свело из-за вспыхнувшей злости. — Ты себя видел? Скоро свет сквозь твоё тело проходить будет.       Послушно и смиренно Джисон смолк. Да, он себя видел. А ещё ему каждый день, каждый час и каждую секунду напоминали все о том, как плохо он выглядел, пусть и говорили это заметно завуалированно. Гиперопекающий Бан Чан всегда подпихивал еду во время совместных обедов, где Минхо не присутствовал никогда, потому что собиралось чрезмерно много стаффа, оттого и ел с менеджером в отдельной комнате. Но постоянно просил лидера проследить за питанием самого Хана. Однако есть попросту не хотелось. Если же силой заставлял себя под тяжёлыми взглядами старших, то позже, уже ночью, когда тело ломило от переутомления, он склонялся над унитазом, ведь желудок будто наизнанку выворачивало. Но всё ощущалось таким другим этим утром, особенным, позабытым и совсем непривычным. Может потому, что рядом был Минхо. Его Минхо: тёплый, огромный кот, укутавшийся в самые безразмерные и широкие вещи, словно хотел спрятать в них всего себя. Несмотря на это всё, Хан наигранно, но упирался идти и продолжал просить вернуться обратно, ведь полноценно отказать не мог. Видел лёгкий огонёк задора в чужих глазах, проявившиеся новые эмоции, будто всё в омеге приобретало прежние краски, пробираясь в подсознание, откуда и струилась та привычная нежность, приправленная хитрым прищуром глубоких глаз: что-то было задумано. Ли очень часто водил поесть, угощал сладостями или кофе, так показывая яркое желание позаботиться таким образом, каким привык и был способен. Так, как хотел проявить это и сейчас, даже если сомневался в себе и оставался неуверенным в каждом новом движении. Заметное и явное выходило всё, даже дрожь, вовсе не из-за холода, потому Джисон и погрузился в себя, пока глаза неотрывно созерцали переплетённые пальцы рук. В ворохе сумбурных и приятных мыслей осталось упущенным то, как они добрались до привычного, самого ближайшего круглосуточного. Метка неприятно кинулась прожигать травмированную плоть, однако из-за неё по телу рассыпались и уже позабытые импульсы радости — Хану удавалось прочувствовать то, какое безграничное удовольствие от всех окружающих мелочей сочилось под кожей Минхо. Без каких-либо слов убеждений и просьб Ли удерживал потерянного в пространстве и собственных ощущениях Хана за руку, пока на кассе самообслуживания пробивал немногочисленные закуски и любимую жареную курочку. Сразу после оплаты закинул её в микроволновку, а лишь после утянул Джисона на улицу, в тот самый уголок, где когда-то самолично положил начало их непонятным отношениям. Только вот на улице было чудовищно холодно, да до такой степени, что выть хотелось, ведь осень нещадно желала сломать кости. Поэтому ничего не понимающий Хан покорно опустился на пластиковый стул и с огромной тоской в глазах рассматривал неторопливые приготовления Минхо к трапезе. Высокие стенки-ограждения скрывали их обоих не только от любопытных взглядов редких прохожих, но и от пронзающего плоть ветра, какой так и жаждал пробраться под одежду и обжечь своим льдом всё более явно. Причинить привычную боль, дабы отрезвить. — Поешь, пожалуйста, — совсем мягко обратился Минхо, протянув в палочках зажатый кусочек кимбапа. — Ирино, я не… — во взоре глубоких глаз омеги Джисон углядел безмерное желание позаботиться, отблагодарить, но в то же время улавливал и усталость: грубую, выраженную, безжалостную. Слишком ранящей она обернулась до хрупкого сознания, потому продолжить свою линию и не смог, согласился. — Спасибо большое. — Вот, ещё кусочек курицы, пожалуйста, — после долгих, медленных пережёвываний Ли протянул крошечный кусок тёплой еды. Хан принял и это. Ему было боязно, что тошнота могла подобраться близко к горлу, однако ничего не происходило. Его не торопили, поставили рядом напиток, пока сам Минхо придвигался всё заметнее, лишь бы плечами соприкоснуться. Почувствовать близость. — Моя умница, — тихо хвалил он, стоило уже самому Джисону утянуть в рот что-то ещё. Оказывается, всё это время голод одолевал, просто распознать не получалось. — Не спеши.       Скромный и уединённый завтрак придал сил, тихий смех Ли, с набитых щёк Джисона, у него же под сердцем и осел: слишком приятно. Да и просто провести время наедине, лишь вдвоём, вдалеке ото всех и всего чудилось чем-то восхитительно запретным и сладостным одновременно, потому что менеджеры всё равно ворчали, когда дожидались только их возле общежития. И Хан никому не расскажет, почему они опоздали, хотя по первому звонку поторопились уйти. Не сознается в том, что не удержался, поймал Минхо за запястье и потянул на себя, вжавшись спиной в угол ограждения, только бы целовать. Жадно, отчаянно, с рвением таким, будто это последнее, что в своей жизни он мог сделать. Желал поглотить свою омегу целиком, ведь та несдержанно стонала прямо в рот, цепкими пальцами, еле торчащими из-под рукавов огромной кофты, хваталась за плечи и склонялась ниже. Ли буквально задавливал собой и забирал всё, что Хан остервенело отделял от себя: жажду, настолько оглушительную, отчего даже дышать тяжело было. Они даже зубами сталкивались в этой погоне за оголтелой лаской; прихватывали губы, оттягивали их; пальцами в волосах на затылках путались; грубее и ближе, старались слиться воедино. Метка взрывалась болью и кровью с каждым новым соприкосновением губ, и ручеёк крови чувствовался вдоль позвоночника. Минхо, казалось, уловил знакомый запах и содрогнулся, отпрянув, но моментально уселся на стул и вынудил Джисона разместиться на своих ногах. И тот без зазрения совести оседлал массивные бёдра, сдвинулся по ним до самого паха и позволял себя мять, пусть Ли и вздыхал в поцелуи рвано: кости слишком ярко выпирали. Но холодные ладони всё равно нырнули под кофту и куртку, улеглись на пожар смуглой кожи, что уже и Хана заставило судорожно задышать. Хотя дыхание сбилось ещё минутами ранее. А когда горячие губы опустились на тонкую шею, то Джисону поистине сильно хотелось закричать. Невыносимо восхитительно, пусть и без следов: горячий язык по коже, а за ним поток холодного ветра — мурашками такое отзывалось; лёгкое втягивание местечка с бьющейся веной в рот — судорога такая, хоть вой; а потом снова поцелуи: дикие, но нисходящие до невесомых чмоков. А после губы пришлось обоим прятать за рукавами и воротниками, ведь им, как опоздавшим, уделили внимания с лихвой. Раскрыть себя, пусть присутствующие всё и знали, мерещилось чрезвычайно постыдным.       В тренировочном классе оба разошлись по своим углам, дабы головы остудить, и более даже словом не обмолвились. А потом привычные действия, только в этот раз Джисон чувствовал прилив энергии и не мог поверить в то, что еда не отторгалась организмом. И до самого перерыва ему удавалось не испытывать усталости, а мимолётный взгляд на Минхо, старательно отслеживающего все движения участников, вынуждал стараться ещё усерднее. Концерты были всё ближе. Билеты уже находились на руках. Декорации в залах Японии монтировались. Снова на сцену, снова играть заученную роль, снова стоять перед тысячами людей и осознавать себя кем-то никчёмным, виноватым и виновным, потому что каждая клеточка тела была пропитана ложью. Однако ещё более жестоко тревожила мысль о том, как справится Минхо. Справится ли? Да, определённо сейчас он выглядел воодушевлённым и готовым, даже по прописанному сценарию не задавал вопросов, несмотря на обилие фансервисных моментов в нём, где подразумевался тактильный контакт. Только это было сейчас. А завтра? Джисон грезил о том, чтобы этой ночью Минхо позвал его с собой. В голове не было какого-то подтекста, но тело так желало ощутить тёплые объятия под мягким одеялом. Просто заснуть вместе, пока на ноутбуке проигрывалась бы какая-то серия уже просмотренного ранее аниме. Потому что Хан понимал, что Ли скучал точно также, а, может, и сильнее, и его поведение говорило само за себя каждую секунду скоротечного времени. А ещё удавалось верить в то, что если завтра они проснутся вместе, рядом, это подарит вновь нежные чувства, если же ещё удастся урвать поцелуй: финальный день репетиций будет лучшим.       Оттого и за обедом, плавно перетекающим в ужин, Хан оставался на каком-то адреналине, заблудшем в вены с самого начала дня. Хотелось поскорее закончить, принять душ и поехать в общежитие, да настроение команды чувствовалось растущим, отчего и осознание было — ещё несколько прогонов. И когда время привычно близилось к началу конца, уже все собрались после затянувшегося перерыва и лениво разминались, игнорируя стойкую боль в телах. Чанбин неугомонно пытался поймать Хёнджина, пока Феликс с интересом заплетал косички на отросших волосах Чонина, потому что тот устал откидывать чёлку назад. Сынмин же старательно избегал объятий любвеобильного Бан Чана, кого только что отшил Джисон, поэтому ему-то и казалось всё забавным — однако Минхо не было, и чувствовалось лёгкое неспокойствие. Несколько минут назад он заходил с менеджером в зал, а потом поплёлся умыть раскрасневшееся лицо, потому что тренировался в одиночку в соседней комнате. Не вернулся до сих пор. Бросая взгляды на дверь, Хан безучастно копался в телефоне Ли и с мягкой улыбкой рассматривал свежие фотографии Дэхёна и трёх котов, по которым жутко соскучился. Пусть возвращаться в то тёмное и холодное прошлое ощущалось равноценным признанию собственного поражения, но по сей момент альфа помнил, кто был его спасением в пустом доме глубокими ночами, что бархатом своим задушить пытались — Суни, Дуни, Дори. Поэтому и разглядывать мальчишеское лицо, исписанное радостью и счастьем, маленькие руки, сжимающие далеко не крошечные тела мягких существ, нравилось. Копия Ли Минхо, очаровательная и смущённая, стеснительная и совершенно хрупкая для этого мира, ведь оберегали ребёнка чрезмерно сильно. И от понимания этого у Джисона сжималось сердце: Дэхён не знает реального мира, не знает настоящей дружбы, первых перепалок и глупых драк. Может, это и к лучшему. А, может, со временем это разрушит его. В такой момент Хан хотел бы оказаться рядом, дабы помочь пройти сложное испытание, потому что Минхо уже позволил притронуться не только к своей душе, но и к душе своего безграничного счастья.       И лишь в секунду полного единения с ощущением себя частью чужой жизни Джисон всё почувствовал. Он подорвался на диване с застывшим в горле криком яростной боли. Казалось, что плоть, где так и не заживали следы глубокого укуса, просто разрывалась изнутри. Светлая толстовка мгновенно окрасилась кровью в том самом месте, и это не укрылось от глаз изумлённого Феликса. Вскочил следом и поторопился к Хану, потому что улавливал его мягкие феромоны, принадлежащие абсолютно другому человеку. Только сам Хан уже ничего не распознавал, ведомый, он сорвался с места, стоило некрупной ладони Ли опуститься рядом с окровавленным участком кофты, а уже за ним кинулся и испугавшийся Бан Чан. Ведь подумал, что младшему в очередной раз стало плохо. Когда же тот свернул в сторону туалетов, то и совсем поверил в свои догадки, только оказалось всё многим хуже. Стоило Джисону с ноги открыть дверь, как картина раскрылась наиужаснейшая: Минхо сидел, забившись в угол, почти под самыми раковинами, и, заходясь сорванными хрипами, таращился в противоположную от себя сторону. И каково же было удивление, сменяющееся злостью в рассудке по щелку от понимания случившегося, когда взгляды обоих парней увидели одного из старших менеджеров с разбитым в кровь носом. Тот пытался зажать его, лишь бы остановить поток жидкости, хотя сам был заметно напуган. Хан открыл было рот задать ожидаемый вопрос, но за долю секунды бросился к заметно дрожащему Минхо, желая успокоить его стенания и хрипы, пока Бан Чан подбирался к мужчине. — Какого хуя? — прошипел Чан. Пусть запахи и были у всех подавлены, в воздухе витали феромоны страха и возбуждения. Возбуждения чёртового альфы. — Он же омега, да? — выплёвывая кровь, прошелестел альфа. — Как вам удавалось это скрывать? — Притронулся ко мне, — прошептал загнанно Минхо опустившемуся рядом Джисону, — хотел раздеть. Рукой к коже… Коснулся… — Я тебе ебало разнесу, — в секунды разъярился услышавший скомканный шёпот Бан Чан. Руками ухватился за рубашку мужчины, и в нос снова ударили феромоны возбуждения. — Уёбок. — За что? — ещё тише добавил Ли. — Я не провоцировал… Я ничего не сделал… Почему он коснулся меня там, — раскрасневшиеся руки, усыпанные взбухшими от напряжения венами, опустились на пах, а после и колени оказались плотно сведены, словно Минхо пытался сжаться и исчезнуть, — своими пальцами.       Со свихнувшимся биением сердца Хан осматривал окровавленные костяшки пальцев омеги, но отчаянно пытался не вглядываться в стеклянные глаза — было страшно. Было паскудно всё сильнее с каждой новой минутой тянущегося времени, потому что понимание того, что кто-то снова посмел притронуться к его Минхо, просто уничтожало. И глупое правило самого же Ли о том, что необходимо выдерживать дистанцию — стало пагубным. Вновь и вновь судьба вносила коррективы и заставляла Джисона думать о том, насколько он никчёмный, слабый и недостойный Минхо альфа. Да и не альфа он вовсе. А кровоточащая метка будто вторила об этом же. Ещё и тошнота снова начала разбирать тело, поджигая жажду до того, чтобы опустошить желудок. Хоть Хан и не принимал происходящего, то всё же подсознательно знал — он пытался довести себя до точки не возврата. Чтобы окончательно перестать есть и, вероятно, распасться на атомы, только бы забыть всю боль и перестать терзать Минхо своей неспособностью его защитить. — Что у вас творится?! — вошёл в туалет менеджер, почти привязанный к Минхо всё время вне общежития. — На весь коридор воняет жаждой убивать. — Этот еблан руки распускал! — почти криком отозвался Хан, утешая потерявшего себя Ли. Тот не плакал, пусть и был напуган до отключения сознания, но постепенно выравнивал дыхание и жался ближе к знакомому и родному теплу дрожащего от страха любимого человека. — Под одежду залез! — Так он же омега! — С чего ты взял? — холодный голос менеджера заставил Чана мгновенно избавить себя от гнева. — А даже если бы он ею и был, это даёт право тебе его касаться? — Потому что я уловил сладкий омежий аромат. И я давно подозревал, что это смазливое лицо не может принадлежать бете. Омеги обязаны ублажать альф! — капли крови окропили собой белый кафель уборной, когда менеджер ударил мужчину в нос ещё раз. До мерзкого хруста. — Хён… — позвал Минхо, содрогаясь в ослабленных руках Джисона, пока тот лишь теснее прижимал к себе. — Хён… — Этот омежий запах принадлежит мне. Потому что я в положении, о чём узнал час назад. А Минхо был со мной весь день и, вероятно, на его одежде аромат и осел, как и феромоны. Теперь же мы пойдём и напишем на тебя заявление за домогательство.       Ошарашенный Бан Чан только кивнул и подхватил под руку старшего менеджера, уводя его прочь в сторону кабинетов. Мужчина, будучи абсолютно шокированным от услышанного, послушно плёлся рядом и продолжал затыкать окровавленный нос. Только теперь он улавливал чужой запах более ярко, отчего и понимал, какую ошибку совершил. И лишь Минхо знал, что это пусть и было правдой, но приправленной оставалась она истинной ложью: у него пробудился запах, несмотря на принятые таблетки, оттого и сбежал. А теперь, глядя в круглые глаза испуганного Джисона, он осознавал и то, что даже Хан сейчас чувствовал его. Чёрный зрачок слишком быстро утопил под своей тьмой красивую радужку блестящих глаз. Пока тонкие пальцы всё сильнее в кожу рук впивались: Джисон больше не был собой.