Секрет

      И понимания того, что произошло, не было. Ледяной, безжалостный страх сковал и не позволял двинуться с места, пока тело разрывалось в агонии всех спроецированных сознанием воспоминаний. Джисон смотрел стеклянными глазами, где совсем не осталось света и хоть чего-то человеческого. Его дыхание было рваным и судорожным, будто только что пробежал огромную дистанцию, но, наконец-то, нагнал свою жертву. Почувствовать от Хана хоть что-то ощущалось невозможным: обоняние стойко улавливало лишь аромат крови, сочащейся из метки. А когда из горла альфы начало вырываться грубое, низкое рычание, Ли испугался до икоты и зажмурился, ведь холодная ладонь обхватила его собственную шею, сдавливая. Ему не удалось отойти от только что случившегося касания стороннего человека, и кожу ещё жгло, пока воображение красочно отрисовывало то, как жёстко бы его взяли у этих же раковин: просто потому что могли. Теперь же другой альфа, его альфа, озверел, ведь запах апельсина продолжал раскаляться из-за пробудившегося ужаса. Минхо всхлипнул. Ощутил дыхание на своей щеке и приготовился к тому, что причинят боль. Однако на уголке губ осел крошечный поцелуй, а ладонь с шеи исчезла: Хан просто отсчитывал свихнувшийся пульс. — Ты можешь встать? — голос хрипящий коснулся ушей. Ли распахнул глаза со слипшимися из-за солёных слёз ресницами и взглянул в чужое лицо. Черты его оставались заметно заострёнными, а зрачок продолжал расплываться и пожирать красивую радужку своей чернотой. — Прости, я не смогу взять тебя на руки… Не… Не хватит сил.       Болванчиком, но Минхо кивнул. Кивнул он и на вопрос о том, могут ли его приобнять, дабы помочь устоять на ватных из-за отступающего страха ногах. Кивнул и тогда, когда спросили о поездке в общежитие без уведомления об этом кого-либо лично, только бы время не тратить. Молчаливо кивал и жался ближе в машине, забравшись на заднее сиденье, будто лишь там спрятаться можно от всего было, на каждое тихое осведомление о состоянии. И уже в комнате Джисона, укутанный в одежду Джисона, пропахший одеколоном Джисона, Ли отпустил себя. Его руки по-прежнему дрожали, сердце гулко, предательски медленно стучало в груди, а ощущение чужих рук на теле не проходило, не собиралось отступить. Хуже становилось только в те моменты, когда образ обезумевшего мужчины сменялся на отцовский — выть хотелось от того, что снова удушливыми волнами накрывало и не отпускало. Хотя, как казалось, стало значительно легче сосуществовать со всем в жизни произошедшим, ведь три мощнейших якоря удерживали на месте, в гавани спокойствия: мемберы, Дэхён и волчком крутящийся под ногами худой Джисон. А из-за одного ублюдка всё воссозданное из пепла пошатнулось. Минхо от этих мыслей уткнулся лицом в одеяло, чуть простонав в ткань от досады и горечи. Неужели его немного пробудившийся запах настолько был способен завлечь кого-то? Сам же он ничего не сделал, просто умыл лицо, отдышался и постарался расслабиться, чтобы погасить внезапно вспыхнувший омежий аромат. Но его почувствовали, да с такой дерзостью и грубостью со спины напали, что даже выкрикнуть не успелось — так сильно сковал ужас. Только в этот раз откуда-то силы появились отпихнуть, ударить, сломать нос. Пусть после этого Минхо и осел на пол, оглушённый разом страхом и радостью от того, что хоть так, но смог дать отпор. — Всё равно слабак. — Чего ты там бормочешь, хён? — голос недовольный, даже раздражённый, отчего Ли вздрогнул, пробудив воспоминания о чужом нечеловеческом лице. — Вот, горячая еда.       Неохотно, но омега подняла взгляд на потерянного альфу, чьё состояние металось от злости к изумлению и непониманию. Плавными движениями Хан подтянул небольшой стеклянный столик на колёсиках к кровати и расставил на нём упаковки с доставленной едой. Распаковал всё и протянул одну из порций Минхо, пока тот лишь замученно рассматривал смягчившиеся черты посеревшего лица. Джисон ли это вообще был? Маленький, нескладный, неулыбающийся. Карамельный цвет его нежной кожи угас в красках, а пигментные пятна возле ключиц будто потемнели и стали более заметными на теле: поймав чужой взор, Джисон сразу прикрыл это место. Слишком комплексовал из-за своей неидеальности , пусть и всем своим видом, и словами доказывал обратное окружающим. — Покушай, хватит смотреть на меня так, — почти с мольбой. — Сейчас я принесу все таблетки, которые необходимо принять. А, и, может, позвонить твоему псих… — Нет. Не хочу его видеть сегодня, — Минхо продолжал пялиться на краснеющего Хана. Как он сдержался? Почему ничего не сделал? Почему он совсем ничего не делает? Почему этот альфа такой? — Ты не хочешь меня? Я тебе противен?       Джисон воздухом подавился и закашлялся, что аж слёзы проступили. Лишь когда отпустило, он поднял щурящиеся от жжения глаза на ожидающего хоть какого-то ответа Ли, сидящего с остывающей в контейнере едой и закутанного в одеяло: на ребёнка был похож. Брови надломлены, уголки губ были опущены, а нижние веки красивых глаз чуть покраснели. Внутри Хана что-то надломилось. Яростная и пугающая печаль просочилась сквозь кожу и моментом оказалась у сердца в попытках разорвать его. Ли Минхо совсем не такой, каким его помнило не менее изуродованное сознание. Хрупкий, нуждающийся, такой крошечный и потерянный — чем же всё это он заслужил? Осторожно Джисон вытащил из подрагивающих рук контейнер и палочки, бережно стянул с широких плеч плотное одеяло, сам уселся рядом и так, дабы спиной о стену позади упираться, и подманил Минхо к себе. Тот, абсолютно послушно, перевернулся и устроился рядом, наваливаясь на истощённое тело. Помешкал совсем немного и завалил Хана на постель, лишь бы обнимать и позволять себе растворяться в ответных объятиях. А Джисон просто гладил спину сильную и руки, вновь усыпанные взбухшими венами, впитывая всем собой мягкое тепло отчаявшегося во всём Минхо. — Ты самое прекрасное создание, Ирино, — зашелестел Хан, как только услышал тревожное урчание Ли, тихое, будто позабытое. Минхо же сразу поднялся, руками уперевшись по обе стороны от головы альфы, в глаза круглые только бы заглянуть. — В моей жизни нет ничего важнее вас, всех вас. Но ты… Ты моя самая большая любовь. Я готов тебе каждую секунду напоминать об этом. Говорить о том, что никогда не оставлю, буду рядом. Но я снова сплоховал. Мои слова, вероятно, пусты, раз ещё ни разу я не спас тебя. А близость… Она не должна быть навязаной природой… Я не хочу так. И ты не готов. Сейчас мне желается отдавать тебе заботу и нежность. То, что ты можешь принять. — Почему ты такой? — Ли сел. Грудное урчание не утихало, и это вызвало улыбку у Джисона, потому что звучало крайне мило. — Какой? — Не знаю, — неровно повёл плечами Минхо. — Такой, какой есть. Посмотри, что с тобой из-за меня случилось? — рука проскользила по рёбрам, заметным даже через ткань футболки. — А сколько боли из-за меня ты пережил? Я убил в тебе всё то, во что влюбился когда-то. Я собственноручно уничтожил тебя, Хан Джисон. — Мы оба изменились, — Хан поднялся тоже, чтобы смотреть в глаза Минхо и ласково касаться его щеки своей прохладной ладонью. — Я порой так сильно скучаю по моему странному хёну, знаешь? А потом вижу тебя, — уголки губ опустились, — чувствую вину. Но стоит тебе улыбнуться. Рассмеяться. Пусть и немного, но подурачиться с Хёнджином, я вспоминаю всё самое лучшее, что было. У нас ещё есть шанс. И он всегда будет, пока ты не прогонишь меня, — вторая рука подхватила чужую и пальцы переплела мгновенно. — Даже если однажды ты оттолкнёшь, захочешь прекратить общение, то я буду поддерживать тебя. С тобой я счастлив. Пусть мы оба и потеряли настоящих себя. — Почему ты чувствуешь вину? — прикрыв глаза от осторожной ласки, вопросил Ли заметно дрогнувшим голосом. — Я никогда не винил тебя. Просто… Судьба меня ненавидит. Но она же и подарила мне тебя. Моего любимого человека. — Ты хочешь поговорить? Сейчас? — Мгм, — Минхо повернул голову так, чтобы уткнуться носом в раскрытую ладонь. — Я хочу разобраться во всём.       Серьёзным взглядом Ли взглянул на Джисона, отчего у того мурашки по коже запестрели, вынуждая ярко вздрогнуть. Хан не знал, насколько правильным было заводить этот разговор сейчас, ведь уже вот-вот нужно было вылетать в Японию, а беседа, как чувствовалось, могла разжечь не то настроение. Возможно, усугубить уже устоявшуюся тишину между ними, потому что диалог означал не только раскрытие сердец, но и разрывание полученных ран. Однако Минхо не собирался отступать. Высказался первым о своих ощущениях, о переживаниях и страхах, потому что просто не отпускала мысль, что кто-то снова, как сегодня, попытается взять его силой. Так долго он не думал об этом, но одна непринятая вовремя таблетка разрушила всё построенное таким упорным враньём и трудом. И Джисон разделял это, хоть сам представить и не мог: скрывать так долго всю истину, а потом разом обнажить её. Чудовищно тяжело. Пусть сравнить и не мог, ведь даже если бы вскрылась правда о его отношениях семейных, где он сам за человека не считался, это не было бы так паскудно и уничижительно показать, здесь же абсолютно иное. Минхо жил бетой. Верил отчаянно в это сам. И эти редкие течки, подстроенные под расписание, выматывали, но не дозволяли упасть в пропасть реальности, где Ли считал и чувствовал себя ничтожеством, изуродованным родным отцом. Только уверенные слова в том, что Хан ему необходим, словно тот самый последний глоток кислорода, даровали настолько бушующее волнение в душе Джисона, что он заплакал. Ведь Минхо вещал скомканно, из-за произошедшего ему просто требовалось всё высказать и заверить в отсутствии вины какой-либо перед ним. Тихое «мой маленький альфа» заставляло трястись в подавляемом желании сорваться в истерику: каждый момент вскрывал себе вены. Слова злые о жажде убить себя; отталкивание очевидное; игнорирование; пробудившаяся сторона зверя, которая почти сожрала Джисона целиком; необдуманные действия; приложенная сила, забравшая запах; чёртова метка, всё ещё кровью истекающая. И много всего остального, чего уже не хотелось слышать. Они действительно уже не те, кем были. И обратно собой не могли стать. Никогда. Их тела тоже показывали всё, что отражением от произошедшего раскрывалось. Пусть многие синяки и сошли, желтизна на коже указывала на разрушение до основания рассудка. А порой, неосознанно, ногти всё ещё впивались в плоть, шрамы порождая новые.       В ответ на достаточно долгий монолог Джисону нечего было сказать. Где-то на задворках воспоминаний ещё крутился собственный крик о том, какой Минхо эгоистичный придурок. До сих пор Хан считал это высшей точкой своего состояния. Сейчас он был полностью пустым. Омега в Ли изменилась, да и сам он стал достаточно тихим и покладистым, пусть и проявлял все нотки ответственности во время репетиций. Недавняя ситуация доломала что-то ещё, раз откладывать разговор Ли перестал. Хан же думал, что тот нуждался в одном — убедиться в том, что альфа не откажется от него. По крайней мере это таковым ощущалось. Может, он желал ещё и утешения, ласки, однако маячило странным понимание заданного вопроса. Жажда до Минхо была. И была она огромной, жестокой, играющей на нервах. Здравый смысл превосходил её, подавлял, убивал: никакой близости, пока Минхо сам не попросит. Даже если этого никогда бы и не произошло. У Джисона не существовало зацикленности на этом, а вот на улыбке, смехе, задоре в потрясающих глаза — да. Потому и пытался развеселить во время перерывов, в машине или в любую свободную минутку, пусть ни сил, ни настроения к чему-то вразумительному не было. А потом вспомнилось предложение о замужестве, отчего Джисон рассмеялся, пока в безмолвии Ли созерцал их переплетённые пальцы. — Котёнок? — мягко и настороженно позвал Минхо. — Я люблю тебя, — выдохнул с улыбкой Хан. — Не знаю, возможно ли это для нас с тобой, но давай попробуем просто строить то, что у нас уже есть? Мы не сможем начать сначала. Мы не сможем перевернуть страницу, потому что мы стали теми, кем являемся, только из-за всего с нами произошедшего. Я осознаю это только сейчас. — И ты не сожалеешь, что подошёл так близко? — Нет. Даже если бы я знал, что оно всё нас разрушит, то всё равно бы попросил разрешения стать частью твоей семьи. Когда я впервые увидел тебя… Уже тогда я понял, что хочу быть рядом. — Ханни-ни, — тягуче нежно произнёс Ли и сильнее сжал чужие пальцы, — спасибо. Ты всегда был для меня моим домом уюта и отдыха, моим спасением от тяжёлых дней. В тебе я забывался. И, говоря откровенно, я никогда не думал, что мы будем вместе. Но так сильно влюбился, даже действительно бессонными ночами кричать хотелось. А потом… Течка. Ты. Воспоминания. И стоило открыть тебе истину, как я ощутил такое облегчение, — свободная рука опустилась на грудную клетку, где быстро из-за первого признания во всём стучало сердце, — какое никогда не испытывал. Мне было так страшно. Жутко. Думал, что это всё же станет финалом для нас, как для друзей, как для коллег, как для родственных душ. А потом эта ночь в студии. Я плакал перед дверью, ведь боялся, что ты вышвырнешь меня. И поступишь правильно. — Я бы никогда… — Да, милый. Никогда. И спустя все эти события, всё, что видели твои глаза… Ты всё ещё со мной. Но мне так стыдно за содеянное. Я толкнул тебя! — рука сжалась в кулак вместе с тканью кофты. — Забрал твою суть. Да ещё и метка. И ты, мой маленький, мой замечательный, мой нежный, такой огромный путь проследовал за мной в одиночестве. Ты стал отрадой для Дэхёна. Спасением для моей мамы, потому что был рядом со мной. Не позволил мне, придурку, натворить глупостей. Мне никогда не искупить вины перед тобой, — Хан было рот открыл, возразить, но Ли покачал головой. — Это правда, котёнок. Всё, что сделано мной, оно сделано и было мне подвластно, пусть и можно сбросить всё на состояние, в котором я проживал. Но ты не можешь винить себя хоть в чём-то, потому что ничего не было в твоих руках с самого начала, — Минхо улыбнулся неровно, совей забавной «кошачьей» ухмылкой. — Только вот именно ты подарил мне, чего я не знал. Нежность от партнёра, заботу, любовь, Ханни-я. И близость с тобой… Это было так… Как никогда. Даже мои фантазии не могут сравниться с тем, что я испытал. — Но я не защитил. Ни тогда, ни сейчас, — Джисону хотелось заплакать опять, более звучно.       Он не мог поверить, что Минхо с таким трепетом отзывался обо всём. Его голос был невероятно мягким, ласковым и спокойным, отчего шею сдавливали спазмы невысказанных эмоций. Так сильно любил, дорожил, что никто иной ни в одной из вселенных не смог бы достичь такого же света, какой Хан видел в Минхо в момент раскрытия души. И чувствовалось это чрезмерно интимным. Пусть хоть миллион раз его пихнут, толкнут, ударят, да что угодно, всё это не сравнится по уровню боли с тем, какая разрывала при воспоминании того ужасного, уродливого утра, когда мужик сношал самое нежное существо на той кровати, где была дарована бархатной ночью первая близость тел. А сейчас, понимая, что виной изводился не только он сам, но и Ли, виной за то, что не мог контролировать, доламывалось последнее в удерживающем стержне. За столько времени были выплаканы, как казалось, все слёзы, однако по щекам полились они вновь. И Минхо, глупый Минхо, каким видел его Джисон, кинулся обнимать и тянуть на себя, успокаивая, моля о прощении и новом шансе, где будет иначе. Иначе всё, потому что, дав отпор, пусть и крошечный, но появилась вера и сила в то, что он не слабая омега. Пока на его стороне целых семь замечательных парней, готовых убить каждого, кто причинит боль. Оттого и хотелось верить, что вот-вот всё окончательно наладится, наверное, пора просто перешагнуть разбитые и разрушенные мечты о воздушных замках, какие ещё строились не так давно. Будет тяжело, но, если, как шептал Ли, они останутся рядом, то они смогут преодолеть каждый сложный этап. Потому что: — Я не отпущу тебя, пока ты сам не откажешься от меня, — Минхо осторожно подхватил заплаканное лицо обеими руками. — Ты так любишь это повторять. И я хочу сказать тебе: ты моё спасение. Ты принял меня со всеми моими ранами, с той болью, какую я тебе подарил и, возможно, подарю ещё, потому что я не знаю, кто я. Позволил мне вести себя настолько отвратительно, после чего люди навсегда уходят и никогда не возвращаются. Ты показал мне другой мир, Джисон, — собственное имя слышалось чудовищно странным, но таким ласковым, что Хан всхлипнул, щурясь от предательских слёз. — И я хочу жить в этом мире. Хочу, чтобы мы построили настоящую семью. Хочу обнимать тебя по утрам и целовать, потому что я уверен, что в ответ ты сделаешь то же самое. Я так ненавижу свой второй пол, но я так благодарен тебе, что ты показал мне, каково это: быть желанной, нужной и драгоценной омегой. Я был под защитой всё то время, пока пытался уничтожить себя, Ханни. Ты придавал мне таких сил не бросить всё, бороться, хотя, наверное, со стороны виделось так, что я желал тебе исчезнуть, покинуть мой дом. Но мой дом устоял только благодаря твоей силе, понимаешь? Мой ребёнок стал совершенно другим, потому что видел, какой я. А ты его утешал, подарил нового друга, с кем ему было комфортно и хорошо. Он так много говорил о тебе, так отзывался, что я, правда, не осознаю, как ты такой есть. Такой мой. Весь мой. Я полюбил тебя мальчишкой с ужасным характером, а теперь ты превратился в настоящего альфу. Моего альфу. — Линорин, иди ко мне, — Джисон, давясь слезами, завалился обратно на подушки и потянул за собой парня, устраивая его так, чтобы лежать лицом к лицу. Рукой плавно он проскользил от груди, где сердце яростно металось, к талии, дабы приобнять. Сам вздрагивал при истеричных вдохах-всхлипах, на что уже Минхо поглаживать кидался похудевшие щёки. — Просто скажи, что у нас всё будет хорошо, даже если это ложь. — Будет. Может, не так, как у всех нормальных людей. Но будет. И, — Ли вздохнул, — не вини себя за то, что ты не в силах изменить. Я больше не буду ничего скрывать. За эти дни я осознал, что не все альфы такие, как мой отец или… — судорожное дыхание остановило речь омеги. — Тогда и ты не вини себя за то, что произошло. Пусть это будет наша цена за нас? — приблизился Хан и оставил бережный поцелуй на надломленных губах. — Давай попробуем оставить всё там, где ему место. В прошлом. Оно всегда будет с нами, оно будет напоминать о себе и продолжать ранить, но мне хочется шагнуть дальше, увидеть новые горизонты, рассветы. Мне нужно, чтобы ты чувствовал себя хорошо, а лечение будет долгим, малыш. Мы все устали. Нам нужен рывок вперёд, только без тебя я не смогу его сделать. Мы все не сможем, понимаешь? Постарайся пока что находиться всё время с кем-то рядом, чтобы… Ох, Минхо, пожалуйста, не плачь, — Джисон чувствовал то, чего не хотелось бы: непримиримую тоску. Не должно было прекрасное существо в его руках больше плакать. Не желалось этого. Не пора ли этой череде страданий и боли прекратиться? — Я очень устал. Так устал бояться, устал чувствовать всех этих людей, даже если они заглушают себя. И я так чертовски сильно устал не чувствовать тебя! — рокотом. — Мне всегда мало. В тебе всё моё. Я отравил тебя и не знаю, как могу исправить это. — Ничего не надо исправлять. Я твой. Понимаешь? Твой истинный, пусть и бракованный, — рассмеялся мягко Джисон, заметив крошечную улыбку. — А ещё, я почти твой муж. — Тогда… — Ли сморгнул непрошенные слёзы, — пометь и меня.       Просьба мягкая, боязливая, отдалась ударом сердца таким, что даже всё в желудке сжалось. Но, конечно же, Джисон не был готов этого сделать. Ласково дал понять заплутавшей в собственных чувствах омеге, что ещё просто не время. Такую растерянность в глазах, как и слёзы, тоже видеть было болезненно. Только Хан мечтал всё совершить по-другому, тогда, когда Минхо будет готов. Тогда, когда хотя бы на чуть-чуть он снова станет собой, тем странным, забавным парнем, которого не душила тяжесть прошлого. Чьё тело более не будет напоминать о содеянном, ведь альфа видел, как каждый раз у зеркала Ли старательно прятал оголённые участки кожи за мешковатой одеждой, пусть и было невыносимо жарко на репетициях. Когда он сможет отпустить себя, а не делать многие вещи в страхе и из-за чувства беспочвенной вины. Джисону необходимо было обставить всё красиво, даже если он был невозможно далёк от романтики, ведь Минхо был ещё дальше. Мечталось так, как в романтических дорамах, какие просмотрены были в самой секретной тайне ото всех, дабы порадовать такого нежного Ли, сотканного из самых высоких и трепетных чувств: он заслужил. Однако в реалиях настоящего времени всё чудилось не таким и даже не могло им стать, потому что Минхо оставался слишком израненным, поникшим и пугливым. Хан же запахов не чувствовал, не осязал ничего, кроме редких вспышек в собственной метке, когда настроение Ли менялось слишком неожиданно, а теперь угасал и природный запах чуткой омеги, оставляя пропитываться пустотой. Поэтому, заметив отчаянное замешательство после невнятного отказа, Минхо просто прильнул к приоткрытым губам, тут же ощутив сжатие своей талии маленькой ладонью. Настолько оба скучали. Утренних поцелуев было так мало, ничтожно просто, отчего сейчас Ли забирал всё без дозволения. Заставлял альфу скулить в поцелуи, распускающиеся в необходимости подавления, что Ли и делал. Не давал шанса себя обуздать. Сминал мягкие губы, скользил языком по ним, отстранялся на секунду и снова терзал, будто сгореть в огненной страсти пытался. Где-то вдалеке создания понимал, что пока он тут отбирал у Джисона силу воли, мемберы тренировались без них, однако его пилюлей от ужаса являлся именно мягкий альфа. Тот самый, какой ноги раздвигал и позволял завалиться на себя сверху; путал пальцы в чёрных волосах и неосознанно бёдра вскидывал, давая ужасной в своих вопросах омеге понять, кто желанен. — Я не притронусь к тебе там, — сразу выпалил сбивчиво Хан, когда ладонь с нажимом опустилась ему на пах, поглаживая. — Там всё зажило, — шумно дыша, заверил Ли, на что всё равно получил протянутое в звонком стоне «нет». — Мне надо умолять? — Минхо! — Джисона выгнуло в спине, когда тонкие пальцы проникли под резинку его спортивок и холодные, почти ледяные подушечки притронулись к головке члена, где ощутимо выделялось предсемя. — Тело меня предало! Я не хочу так, пойми! — Тогда я могу взять тебя? — вопрос заставил Хана застыть в неудобной позе и резво голову вскинуть, дабы удостовериться, что не ослышался. — Я не думаю, что это хорошая мысль… Понимаешь, у меня не выделяется смазка… Организм не очищается… — Ты ничего не ешь, — пальцы снова начали поглаживать горячую и нежную кожу головки, — я знаю, что ты ставишь свечки. И… Мы все люди, в этом нет ничего такого. Я знаю, как всё сделать правильно. — Откуда?.. — ладонь прикрыла рот. Последнее, чего хотелось бы после достаточно тяжёлого разговора, где по-прежнему не находилась та самая истина, кроме безоговорочного желания быть рядом, это слышать то позорное о себе, о чём вообще не желалось говорить. Никогда. — Ну, — Минхо, не прекращая мягких касаний, кивнул в сторону тумбочки, на которой свалкой валялась куча проводов, гарнитура и всё то, до чего руки в последнее время не доходили, — ты и не пытался спрятаться. — Чёрт! — привычка кидать всё в верхний ящик дала о себе знать. Особенно если учесть, что в этой комнате Хан уже не проживал. — Так стыдно. — Всё в порядке, Ханни, — склонился Ли, отодвинул чистой рукой ладонь от зардевшегося лица и поцеловал мягким поцелуем сжавшиеся в линию губы. — Мне хочется быть ближе, чем мы есть сейчас. Может, это глупо, неуместно. Но я хочу почувствовать тебя своим, что ты весь мой.       Растерянно и неуверенно Джисон выдохнул дрожащее «хорошо» и позволил делать Минхо то, что ему хотелось. Его взор ловил дрожь рук, пока те избавляли тело от одежды; заметным было и нервное движение острого кадыка под тончайшей кожей из-за частых сглатываний вязкой слюны; судорожное дыхание слышалось пугающим, потому что осознание было ярким — переживал, но желал сильнее. Красивые глаза щурились, губы причмокивали, ладони холодные изучали худое тело, пока Хан просто впитывал ту чувственность и трепетность, с какой совершалось каждое прикосновение. И то, как это давалось, пугало тем, что Ли, зная лишь обратную сторону секса, животную и грубую, делал абсолютно иначе. Под ним хотелось расплавиться, чему Джисон и не противился. На мгновение, пока, стуча пятками, Ли отлучался в соседнюю комнату, альфа просто терялся в происходящем. Но Минхо заверил, объяснил, что сейчас он сможет позабыть того, кто коснулся, словно перебивал полученный страх и дискомфорт в уюте, исходящем от податливого альфы. Его альфы. Даже если тот и занимал не ту привычную позицию, как закреплено было природой. Ничего более не уточняя, Хан просто отдался во власть нежности. Втягивал в себя пробудившийся запах омежьей смазки и медленно сходил с ума: уже чудилось не таким и важным, как будут выстраиваться их отношения. Он уже отдал всего себя Минхо и готов стал отдать больше, если тому потребуется, оттого и ноги сильнее раздвигал, когда первый палец в смазанном лубрикантом латексе проник в него осторожно. И будто понимание вонзилось стрелами в голову, о чём же Ли и Хван шептались иногда. А если к ним подходил кто-то, то сразу смолкали: Минхо консультировался у беты о такой стороне ласки, у неё же позаимствовал всё необходимое. Только Хан всё равно подумал о том, что припомнит пошутить на тему острого запаха клубники у смазки. Но последняя связная мысль покинула его голову, когда взглядом он поймал слёзы в глубоких глазах. — Почему ты плачешь? — одна рука Минхо устроилась на потерявшей свою мягкость груди, а вторая перестала двигать пальцами внутри горячеющего тела, пока сам Ли голову опустил, роняя слёзы. — Ты… Такой открытый передо мной, — глаза в глаза. Восторженность в растерянность. Хан понимал суть и опустил взор на секунду: полностью обнажённый, раскрытый, он лежал перед своей омегой, а та, облачённая в ткани плотной одежды, просто изучала его и ласкала, упиваясь дозволением сотворяемого абсурда. — Позволяешь делать мне такое с тобой. — Я хочу тебя, Минхо-я, — мягко отозвался Джисон. — Я не позволяю, я хочу. Желаю тебя. Приму всё, что ты дашь. Объятия, поцелуи, просто касание рук. Близость, — ладонь проскользила по груди и замерла там, где гулко сердце билось, утопленное в возбуждении и трепетности. — Ты же чувствуешь это сейчас? — Я обещаю, что стану лучшей омегой для тебя. Прости, что… — Ты уже лучший для меня.       Руками Хан потянулся вперёд, дабы ухватиться за шею Минхо и утянуть его на себя, чем заставил двинуть пальцами глубже. Из-за этого же и застонал в приоткрытые губы, ведь подушечки проехались по чувствительной железе. Этому звонкому голосу Ли улыбнулся и поцеловал Джисона, чуть темп движений наращивая. А потом всё же сдался от бесконтрольно срывающихся слов «сейчас, прошу». Дрожащими от волнения пальцами Ли приспустил свои штаны и раскатал презерватив по всей длине истекающего члена, пока Хан устраивался удобнее и шире ноги разводил. Боялся, не верил, но так сильно жаждал почувствовать, как оно бывает, хотя сам сгорал от сладости запаха смазки Минхо: непередаваемо странные ощущения — быть под омегой. Как и для самого Ли всё чудилось умопомрачительно новым, терпким. Первый толчок, осторожный, неловкий, и Хан ухватился за расставленные по обе стороны от собственной головы руки, закричал до срывающегося голоса из-за грубого жжения, однако вынудил Ли продолжить, когда смог привыкнуть к растяжению. И импульсы боли сменялись непознанным ранее удовольствием, стоило Минхо добавить ещё смазки. Ладони на талии, движения бёдрами всё плавнее и быстрее, шумное дыхание и раскаляющийся аромат ели с крошечными нотками апельсина. Сам же Хан скулил и закусывал ребро ладони, выгибаясь на смятой простыне от переполняющих чувств, только перед глазами стояла картина стекающих по массивным, но чудовищно мягким бёдрам капель вязкой омежьей смазки. Хотелось собрать их с дрожащей плоти, но очередной глубокое проникновение вновь выбило всё из головы: хорошо, альфе было слишком хорошо. Тянущийся гадкими змейками по вискам пот не раздражал, боль в желудке не смущала, тихие стоны Минхо раззадоривали, а от понимания, что толстый член сейчас двигался внутри истощённого тела, Джисон захныкал непроизвольно — словно жаркий сон. Сквозь пелену пламенной страсти Хан посмотрел на свою омегу, так нежно и бережно удерживающую его за талию, дабы тут же задохнуться от раскрывшейся красоты. Ли Минхо был невообразимо прекрасен: раскрытые порозовевшие губы, прилипшая ко лбу чёрная чёлка, сомкнутые не до конца веки, отчего трепыхались влажные ресницы — картинно, великолепно. Так ещё и приближающийся оргазм начинал кости ломать, заставлял кричать громче, вторя сиплым голосом, как же хорошо было, что вынуждало Минхо ускориться и взглянуть на разомлевшего Джисона, руками тянувшегося к его рукам на собственной коже. — Минхо, Минхо, Минхо, — бессвязно звал Хан и за руки тянул на себя, лечь вынуждая. — Хорошо. Так… Так хорошо… Я сейчас… Минхо…       Ли замедлился, совершал более глубокие и плавные толчки, позволяя прочувствовать всего себя и даже пульсацию. И это стало финальной точкой. Звонкий стон вырвался из горла альфы, а сперма растеклась по впалому животу, пока ярчайшие судороги порабощали всё тело. Отчего с силой и непроизвольно Джисон сжал и остановившегося в движениях Минхо, и тому хватило, чтобы излиться в презерватив под собственный скулёж восторженности. С Джисоном всё было настолько чувственным и мягким, что Ли просто не мог поверить: оно настоящее. Слишком хорошо, восхитительно, упоительно в своей чуткости, ведь Хан — самая настоящая нежность, отдающая всю себя в скомканные ладони. И только Минхо вышел из дрожащего тела, как тут же рядом подвалился, обнимая его, забив на всё остальное вокруг. — Джисонни, котёнок, ты в порядке? — дышал тяжело и сам, слова казались искажёнными, но говорить хотелось. Было таким нужным. Руки снова на узкой талии оказались, притянули сгорающего в остывающих эмоциях Хана. — Милый? — Я люблю тебя, — Джисон разлепил тяжёлые веки. — Я так сильно люблю тебя. С тобой я… Чувствую себя таким нужным. Сейчас. И до того, как… Минхо! Не оставляй меня никогда, — повернулся на бок и уткнулся лицом в шею, где совсем немного трепетал аромат удовлетворённой омеги. — Минхо. — Маленький котёнок, — ласково погладил Ли спутанные волосы и обнажённую спину, — никогда не оставлю тебя. Спасибо, что позволяешь мне быть таким и брать всё.       Прижавшись теснее, не боясь перепачкаться во всём, Джисон вздохнул и поцеловал солёную из-за пота кожу под подбородком. Минхо дал ему несколько минут на то, чтобы отдышаться и прийти в себя, поглаживая влажную спину горячими ладонями, а после унёс в душ, где удерживал, потому что ноги тряслись, и помогал смыть с тела всё. Позже и сам растворялся, дозволяя бережно избавить себя от своей же смазки, и уже надеялся на более откровенное касание, но Хан только провёл подушечками по зажившему анусу да поцелуй в плечо оставил.       В обнимку засыпать было непривычно и пряно от одной лишь мысли об этом. Вымотанные, удовлетворённые, они в сон провалились быстро и даже не услышали, как вернулись шумные парни, встревоженные отсутствием обратной связи хоть от кого-то из двоих сбежавших. Но Хёнджин тихо рассмеялся, когда дверь в спальню Джисона приоткрыл: его умиляло то, каким маленьким и довольным выглядел Минхо, а зарумянившееся лицо Хана и вовсе заставляло сердце трепетать, будто наконец-то всё собиралось окончательно наладиться. Он и Феликс убрали уже остывшую еду, к которой никто так и не притронулся. Тонкие пальцы Ли поправили одеяло на обнимающихся парнях, и тихий вздох оборвал череду всяких мыслей. Новый день теперь однозначно собирался распуститься новыми красками.