Секрет

      Последующие дни усиленных тренировок подарили возможность забыться от всего плохого. Минхо преисполнился силой, самостоятельно передвигался по зданию, хоть и старательно пытался в коридорах ни с кем не сталкиваться. Разозлённой ухмылкой давился, когда подслушивал сплетни об увольнении менеджера и начатом деле о домогательствах, и просто сиял яркой звездой, потому что рядом с ним крутились все мемберы и любимый менеджер-омега, приободряя. Только раздражал самодовольный Хван Хёнджин, который то и дело глазками стрелял, за Феликса прячась, стоило Минхо в очередной раз подойти к Джисону и руку ему на поясницу положить. Хан на это лишь посмеивался и прижимался, заранее отвечая, что у него ничего не болит, ведь омега буквально прилипла с волнением за пережитый опыт. — Я его точно в духовку засуну. Даже сожалеть не буду, — прохрипел низким шёпотом Ли, как только поймал заигрывающий взгляд Хвана на себе и Джисоне. — Хорошо, я не против, — Хан ещё теснее укутался в огромные руки Минхо и устало вздохнул, а после в улыбке расплылся, заслышав тихое урчание. — Мне так нравится, какой ты сейчас. — Какой? — нехотя Минхо отстранился в желании посмотреть в мерцающие спокойствием глаза, а увидел в мягком взоре яркие искры счастья. — Ханни-ни? — Ты становишься собой, — Джисон одёрнул на себе безразмерную толстовку, прячущую под своей плотной тканью всё ещё изменяющееся не в лучшую сторону тело. — Моментами, чаще и чаще, я окунаюсь в ушедшие дни. Приятное чувство. С тобой всё приятно. — Такой ты котёнок, — мягкий смешок и неровная улыбка, привычная, смущённая. Рука в тёмные волосы опустилась, чуть пряди влажные через пальцы пропуская. — Ты сейчас очень на Дэхёна похож. Как так случилось, что два моих любимых альфы настолько нежные? — Сильной омеге, — на самое ухо, приподнявшись на носочки, зашелестел Джисон, — необходимы домашние альфы. Я уж точно ручной, особенно теперь.       Звонким смехом отозвался Минхо на высказывание Хана, понимая, что же тот имел в виду. Он действительно превратился в создание ручное, совсем не способное функционировать без посторонней помощи: сил всё ещё было мало в теле; чужое тепло всегда должно было жить поблизости, потому что им альфа и напитывался. Приклеивался к кому-нибудь и обнимал, позволял обнимать, чтобы восстановиться после ускоренного прогона нескольких номеров за раз. Благодаря Феликсу, который взял шефство над питанием Джисона, ведь сам был знаком с проблемами пищевыми, он начал кушать. Пусть порциями маленькими, да и долго это происходило, однако Хан ел. Его не выворачивало так часто, как ранее бывало, а порой он мог попросить десерт, ощущая лёгкий голод в своём организме. Бан Чан с Чанбином всё рядом ворковали над младшеньким из своего продюсерского коллектива, а Минхо только улыбался этому в короткие перерывы. Но до момента того, пока рядом на диван не приземлялся Хёнджин с ехидным выражением лица. Ли каждый раз хлопал с ощутимой силой его по бедру, что Хвана только распаляло на едкости, и он просил возместить ущерб потраченной смазки и презервативов. Хотелось укусить зарумянившуюся щеку беты, но, уже изучив границы дозволенного, Хёнджин, следуя правилу: лучшая защита — это нападение, просто стискивал Минхо в объятиях и громко, по-дурацки кряхтя, смеялся. Пахло уютом от каждого мимолётного действия. Атмосферу создавали такую, дабы никто не посмел провалиться в застывшую ужасом реальность. И финальные дни перед поездкой в тур не казались чудовищно невыносимыми, даже если усталость и измотанность брали верх.       Портило картину фантомного и эфемерного спокойствия — погружение в кошмары. Ли совсем не был уверен, что так должно было быть, ведь он по-прежнему давился препаратами, из-за которых, к слову, и пробудиться не мог сам. Это пугало не только его, но и находящегося в ночи рядышком Хана, кому не удавалось вытащить из цепких лап ужаса своего возлюбленного. Потому приходилось торопливо и растерянно тормошить Чана, способного как-то повлиять на разум омеги. Как это работало, понятным не являлось, да и разбираться будто не хотелось. Горячие ладони пережимали сильное тело в нескольких местах, и, спустя мгновения, Ли или затихал, или просыпался, потом холодным обливаясь. Сны никогда не помнил, а вот уродливое чувство — всегда. Страх оставался неотъемлемой частью движения вперёд, к огромнейшему сожалению. Хуже становилось в короткие дневные часы дрёмы: приходил отец. От одного его размытого образа под веками тошнить начинало, порабощало всё светлое, и органы в животе противно сжимались из-за этого, боль даруя. Иногда, после звучной истерики, когда пелена грубых сновидений спадала, Минхо, зажатый между Джисоном и Бан Чаном, скомканно и неразборчиво делился, что ему страшно. Настолько, аж горло сдавливало до хрипоты. Шептал в темноту о том, как сильно и ощутимо потерял себя, про чувство второй личности внутри, про бессмысленность общения со специалистом, потому что помогали ему только близкие. От кого, хоть признание далось и с трудом, тоже временами сбежать виделось нужным. Но возможность бралась иная: несколько мгновений наедине с собой, чтобы дыхание восстановить и дрожь уничтожить. Ради него, ради единственной испорченной омеги, все парни травили себя сильнейшими препаратами, только бы даровать шанс Ли никого не ощущать хотя бы в переделах того места, что все домом называли. Это помогало. Осознание самопожертвования друзей, риски их же здоровью, потому что они все любили его и нуждались в нём. Проявляли себя с позволения. Касались с разрешения. Оно всё удерживало на поверхности, от шага обратно, в пахнущую смрадом бездну.       А ещё очень сильно помогал не сдаться Дэхён. Общение с ним по видеосвязи оставалось самой важной частью дня для Ли. Казалось, что за всеми событиями, Минхо и не заметил, как его ребёнок изменился. Стал более взрослым и осознанным, что ли. Это тревожило, потому что та нежность и хрупкость, та ласковая и чуть наивная сторона — пропали. Всё пропало. Да, мальчишка улыбался, звонко рассказывал о своих успехах в учёбе, делился чем-то интересным, упоминал племянников Доуна, однако не ощущалось какой-то привычной близости. Или сам Ли себя загонял в эти бредовые мысли, подверженный давлению расстояния. Ему очень сильно желалось обнять своё дитя, получить от него порцию мелких поцелуев и крепких объятий, потому что становилось поистине жутко от понимания, как быстро его маленький котёнок взрослел. Ощущалось ожидаемым приехать после тура и увидеть выросшего, вытянувшегося альфу, ведь напросился с Доуном посещать секцию боевых искусств, на что сам Минхо высказывался достаточно негативно: не был готов, что его крошечный сын, таковым уже не являющийся, скоро превратится во взрослого, самостоятельного парня. Однако в руках Ли держать себя старался, потому что Дэхён часто и много говорил о том, как сильно скучает и любит его. Любит Джисона. Тот иногда рядом лежал и подслушивал разговор, поглаживал широкими ладонями мягкий живот и утыкался носом куда-то в заднюю сторону шеи, тихо смеясь с забавных перепалок. А после общения он обязательно утешал Минхо, обнажённого в своих переживаниях, и это чудилось невероятно приятным: они семья. Да и Дэхён всё такой же ребёнок, просто начинающий становиться более осознанным и понимающим, но не пытался выбраться из-под горячей руки своего папы. По нему по-прежнему было видно, как же сильно он нуждался в ласке и заботе, особенно, когда повторял, что хотел бы поспать рядом: малыш.       Рутина сжирала и это. Тренировки и репетиции принесли свои плоды — виделось всё хорошим в исполнении, пусть некоторые места немного проседали, только взгляду чужому заметно это не было. А потом недолгий перелёт, толкучка в аэропорту, вспышки камер, паника, спрятанная за маской и огромной панамкой: Минхо жался к Джисону. Для всех привычное, для Хана пугающее. Его метка в те затянувшиеся минуты кровоточила и жгла так, как в дни ушедшие, когда будто одного оставили со всеми проблемами. Тогда пришлось Хёнджина и Сынмина приманить ближе, помочь спрятаться Ли за спинами — настоящее испытание на прочность. И возгласы после прохождения паспортного контроля не стихали, ведь альфы обезумели в край, затерявшись в толпе. Разбрасывались феромонами, словно хотели поймать в свои сети хоть кого-нибудь, однако лишь вывели из себя Чанбина и Чана. Их чуткое обоняние чрезмерно остро это всё уловило, а когда ещё и руки ухватить за одежду пытались, то гнев буквально искрами вырывался из-под кожи, да препараты не позволяли хоть кому-то ощутить это. У Минхо же голова закружилась от обилия ароматов и феромонов. Чудом, с помощью менеджера, он относительно ровной походкой смог скрыться от камер и прошмыгнуть в туалет, где тут же наизнанку вывернуло до жутких спазмов в желудке: всю боль, весь страх и спектр уродливых эмоций на себе испытывал Джисон, стоящий за дверью. Сжимал в руке бутылку с подогретой водой и дожидался выхода Ли, не смел зайти к нему, как тот и попросил. Оставался послушным.       Отель, беспокойный сон, первая репетиция на большой сцене за долгое время. Тяжело было, сквозь сжатые зубы и зудящую боль в каждой мышце протягивались часы. Волнение никого не отпускало, душило, потому что посторонних людей было очень много. Запахи, пусть и редкие, но смешивались, притрагивались к оголённому в эмоциях Минхо, только он даже взгляда своего не менял: выполнял работу от начала и до самого конца, игнорируя сторонние вмешательства. Чан восхищался открыто, хотя окружающие его не понимали. Айдол всего лишь профессионально делал то, что и должен был. И никому и в голову не пришло, каких же усилий это стоило. Закреплённый за Ли менеджер забрал его раньше остальных по просьбе переживающего Бан Чана, пока оставшиеся парни решали всплывшие в ходе прогона технические и важные моменты. А растерянному Джисону ничего не оставалось, кроме как в широкую спину смотреть удаляющейся омеге. С лёгкого касания в передаче бутылки ещё в аэропорту они не разговаривали. Минхо ни с кем не разговаривал и даже на ужине не присутствовал, только поздней ночью отправил сообщение с безумно трогательным: «я всегда буду тебя любить. спасибо за всё!». И теперь снова он ускользал, просачивался через посеревшую кожу и не задерживался там, лишь метка тихонько горела пламенем страха, напоминая о том, что всё отнюдь не сон. Поутихло жжение через время, затянувшееся и продолжительное, а как только все вопросы были закрыты, Хан уже намеревался самостоятельно в отель направиться, однако его быстрее перехватили парни, уволакивая в сторону микроавтобуса. Совместный ужин. — Хён, хён, ну, пожалуйста, отпусти, — канючил Джисон, потому что сопротивляться Чанбину явно не мог. — Мне нужно к Минхо.       Со остановился резко и замер прямо возле машины, оборачиваясь немного неуклюже из-за болей в мышцах ног. Его тёплые ладони обхватили исчезнувшие щёки и совсем немного помяли их, даруя румянец. — Мы едем вкусно пожрать, Хан, — корректно выразился старший. — Лино-хён отдыхает. Сейчас он спит. Сопровождающий его менеджер звонил недавно нашему славному и переживающему за всех лидеру. Так что, наш кот под присмотром. Пожалуйста, давай ты позаботишься о себе, чтобы продолжать заботиться о Минхо, обо всех нас? — Хён, — Джисон губы надул, ведь в носу предательски щипать начало. — Ты замечательный, Чанбин-хён. — Я же дорожу тобой, маленький музыкальный гений. Тем более, — неловко сильные руки обвились вокруг невозможно узкой талии и развернули парня в сторону болтающего о чём-то Сынмина со стаффом, — щеночек очень сильно умолял меня взять тебя с нами и не отпускать. — Сынмин? — Со кивнул. — С чего бы? — Я до конца не понимаю, что у вас произошло. Да и не горю желанием, в моей голове уже каша. Но Ким Сынмин действительно переживает за тебя. Я не видел раньше, чтобы он так много плакал. И ещё в Сеуле мы часто после репетиций выпивать ходили. Его определённо что-то пожирает изнутри.       От услышанного Джисон поёжился. Вроде они с Кимом уже всё обсудили, решили, да и на совместных вокальных занятиях привычно плечами соприкасались — их единение так выражалось. Иногда, конечно, Сынмин позволял себе немного больше: то за запястье обхватить, то приобнять, то даже губами к виску прикоснуться. После любвеобильного Бан Чана Хан не всегда подмечал такие моменты, а сейчас разум словно прояснился. И он, и Минхо слишком углубились в себя, чуть сторонясь остальных временами. Их за это не винили, ведь понимали, как им жаждалось быть рядом или же в тишине со своими мыслями. Теперь же упущенное требовалось наверстать. Потому и ужин в закрытой части кафе вышел достаточно приятным, пусть из еды Джисоном мало было съедено. Он просто позволил себе расслабиться, наблюдал, как парни смеялись, обновляли бокалы с напитками и выпускали накопленный за долгие недели стресс. Оттого и совсем неожиданно рядом материализовался Сынмин, чем напугал задумавшегося Хана, без особого интереса в тарелке рис перебирающего. Большая рука легла на узкое плечо, слабо сжимая — под ней моментально почувствовалось грубое напряжение и дрожь. — Выйдем? — голос Кима был привычно гнусав и слегка звонок, но утонул в шуме криков мемберов и менеджеров, что-то оживлённо обсуждающих.       Неуверенно Хан кивнул и достаточно неловко поднялся из-за стола под встревоженный взгляд Бан Чана. Тот осторожно ухватился за хрупкое запястье и оглядел бледное лицо, на что сам Джисон только улыбнулся невесомо и голову склонил. Его отпустили, чуть пальцами бережно проделав дорожку до сгиба локтя по тканям многочисленных кофт, потому за другую руку тут же ухватился Сынмин и утащил друга на улицу. Свежий ночной воздух безжалостно всадил по лёгким, отчего Хан закашлялся, как только вдохнул полной грудью. Ким усмехнулся от этого и невнятно руками пробежался по худому телу, дабы сразу же прижать к себе. От резкости и непривычного поведения Хан и вовсе дышать перестал. Позволял себя обнимать, трогать, путаться пальцами в волосах, пока всё же тихий голос ушей не решил коснуться. — Прости меня. За всё прости. — Ты чего? — сдавленно. — Сынмин, мы же уже… — Нет. Я нормально так и не извинился. Бросил это глупое «был не прав», и будто проблема исчезла, но оно же не так, — отстранился Ким, в глаза круглые заглядывая. — Всё в порядке, — улыбка мягкая, крошечная, губ коснулась. Сейчас, пока всё оставалось в некой стабильности, Джисон не думал даже зла держать. Понимал, что слова, тогда сказанные, дарованы были чувствами и эмоциями, мог ли он за это осуждать? Было обидно продолжительные дни, но тревога и страх за Минхо, за себя, за всё, сожрали и уничтожили каждую неважную мелочь. — Почему ты вдруг вспомнил? Столько времени прошло. Я дал повод? — Нет, Ханни, — непривычно тепло, — не давал. Просто… Знаешь… Я вижу, как Лино-хёну с тобой хорошо, как он улыбается и даже дурачиться пытается. Тогда я произнёс ужасные слова, но они истинная ложь, — Джисон фыркнул. — Ты замечательный альфа. Ты спас свою омегу, пожертвовав многим, — руки сжали маленькую талию, а позже одна проскользила и по тому месту, где метка цвела. — До сих пор переживаешь боль. Я слышал, как ты разговаривал с Чаном не так давно… Про то, что даже не уверен, что являешься Хан Джисоном, собой. Тем самым улыбчивым и старательным айдолом, готовым отдаваться сцене целиком. А ещё я видел, как тяжело тебе физически на тренировках, однако даже тут ты не посмел сдаться. Но я тогда сдался, обвинил тебя в том, в чём ты не мог быть виноват… Поэтому…       Немного сиплым смехом Хан откликнулся и неуклюже прижался к Сынмину вновь, пока тот растерянно смотрел куда-то перед собой, а лишь спустя секунды опустошения додумался обнять крепко и сильно, по спине поглаживая. Пусть для всех их отношения казались странными, сам Ким испытал большую привязанность к Джисону: любил наблюдать за ним во время работы над музыкой; широко улыбался, за ладонью не прячась, когда Хан набивал щёки едой и забавно пережёвывал. А ещё ему искренне нравилось видеть то, как Минхо распускался рядом с Джисоном. Теперь же, когда они оба перешли и вовсе черту пресловутой дружбы, которой, как считал Сынмин, никогда и не существовало межу ними в чистом виде, всё встало на свои места. Просто тогда чувствовалось иначе. Ведь и Ли Минхо был дорог. Вероятно, настолько, что самому поверить не моглось. И вскрывшая вены правда просто растерзала изнутри то хладнокровие и напускное безразличие, а когда ещё и глаза увидели то, в какое состояние погружён Минхо оказался — уничтожилось всё разом. Конечно, обвинить того, кто рядом находился, мерещилось самым верным в ворохе разом обрушившихся новых и пугающих чувств. Это уже позже Сынмин узнал и ощутил собой пережитое и Джисоном: врагу не пожелаешь проводить свои дни так, как вынужденно проживал чуткий альфа. Сейчас отчаянно, ласково и доверчиво прижимающийся, ищущий заботы и привычного тепла. — Я хочу уехать, — тихо заговорил Хан, чем и вынудил покинуть размышления обо всём минувшем. — Скучаешь? — с лёгким смешком. — Да. Переживаю. Хочу увидеть, — Джисон тактично промолчал про ощущения в собственном теле: его звали, ему требовалось к омеге.       Поэтому, выловив одного из менеджеров, Сынмин попросил отвезти Джисона в отель, пока тот остервенело рылся в телефоне, дабы записать ударившую в голову строчку. Сам же Ким, убедившись в том, что его друг в безопасности, а ещё и с пакетом еды, отправился обратно к шумной компании. За тяжёлые дни можно было вознаградить себя весёлым времяпрепровождением.       Пусть Джисон и разделял такие мысли, больше всего на свете хотелось увидеть Минхо. Понять, что с ним всё в порядке. А он даже на сообщения не торопился отвечать, хотя каждое просматривал. Из-за разбирающих тело чувств, чужих, Хан перестал слышать себя и уставился в затонированное окно, в то время как с его слухом игралась лёгкая мелодия какой-то японской песни, льющейся из радио. Менеджер несколько раз уточнил, всё ли в порядке, на что парень только кивнул и в итоге веки сомкнул, растворяясь в тепле. Под кожей бурлило столько всего скопившегося, и среди этого удавалось выцепить жажду до семейной жизни, аж улыбка на бледных губах поселилась. Молодые, глупые, неопытные, испортившие то, что могло бы стать чем-то красивым, как в дораме. Могли ли они претендовать на попытку стать настоящей семьёй? Взять Дэхёна и отправиться в небольшое путешествие, дабы просто попробовать, как же оно возможно. Джисон мысленно согласился даже на кемпинг, только такой, какой от реалий отличался всеми благами человечества: на настоящее испытание в горах или лесу он готов ещё не был. С такими мыслями Джисон торопился к номеру омеги. Предложить спонтанную идею желалось чрезмерно отчаянно: нужно было стать ближе, рискнуть и попытаться во что-то новое окунуться. Тем более сердце скучало по маленькой копии Ли — прикипел Хан к Дэхёну, пусть неловкость и неопытность никуда не исчезали. Всё впереди. Если дозволено будет.       К удивлению, номер был заблокирован: Ли ушёл с ключ-картой. Джисон дрожащей рукой кинулся тут же звонить, подверженный панике, однако мелодия полилась из-за двери — оставил смартфон, как и всегда. Вместо того, чтобы пойти к себе, Хан поставил пакет с едой на пол и рядом опустился, прижимаясь спиной к стене. Натянул рукава так, чтобы полностью спрятать кисти рук и попытаться унять мерзкий холод, вызванный внутренним страхом. Та нежность, по венам плывущая от мыслей о будущем с Минхо, более не ощущалась реальной, скорее даже позабытой стала, хотя прошло от силы минут пятнадцать. Усталость от бесконечного ожидания худшего брала верх над разумом. Может, сдаться? Как только такое пролетело в голове, Хан в собственное предплечье впился, ногтями разрывая кожу под одеждой: да как только подумать мог? Слишком много пройдено, чтобы сейчас разрушиться от обычной слабости, к тому же тело всё помнило, аж ноги пришлось вместе с силой сжать: руки Минхо фантомной лаской под тканями заскользили, пока под веками зарумянившееся лицо отрисовывалось. Требовались касания и мягкий шёпот. Утешение и хоть какой-то знак внимания. Джисон изголодался. — Ханни, котёнок? — неужели небеса его услышали? Джисон моментально, излишне резко, голову задрал: Ли Минхо. — Ты чего тут сидишь?       В обычных серых спортивках, в чёрной толстовке на молнии, в дурацких тапках, Ли предстал перед расстроенным Ханом. Вытянул руку с ключом из кармана и открыл дверь, дабы тут же помочь подняться и завести в комнатку, не забыв и пакет. Хватило секунды после хлопка закрывшейся двери, как Джисон накинулся на Минхо, грубовато за талию стискивая. Утыкался лицом в шею, целовал кожу под подбородком и ластился к ничего не понимающей омеге. — Ты курил? — шелестом поинтересовался Хан, пусть и понимал глупость заданного вопроса. Сигаретный запах пропитал одежду насквозь. — Да, — выдохнул Ли и обнял затихшего Джисона, подарив поцелуй в макушку ему. — Прости? Я знаю, что тебе не нравится. Просто… — Всё в порядке. Всё в порядке, — нервно Хан отстранился. — Поцелуй меня. Можешь? Пожалуйста. — Могу. Почему ты спрашиваешь? Что-то случилось?       Минхо оборвал порыв Джисона до трепетной ласки. Следом за собой утянул к кровати и усадил на свои колени, устроив худые ноги по бокам от себя. Руки на талию опустил, сцепив их сзади в замок, и смазанный поцелуй оставил на бледной щеке, чем внимание попытался привлечь. — Любовь, что произошло? — почти шёпотом, будто их подслушать могли, снова спросил Ли. — Я… Мы… Ничего… Просто соскучился. За это время мы даже не поговорили. Понимаю, что должно быть привычно. Но мне страшно. Малыш, понимаешь? — взгляд карих глаз был поднят и направлен прицельно в изуродованную душу омеги. Всё ощущалось тяжёлым. Опять. — Прости, прости меня, — Минхо обнял ощутимее и соприкоснулся своим лбом с чужим, смыкая веки покрасневшие. — Наверное, из-за стресса мне очень хотелось спать. После перелёта и сегодня по возвращении я много спал. И… Всё хорошо. Со мной всё в порядке. Видимо, сейчас моё тело так помогает мне пройти через всё. Прости, что снова поступаю так. — Нет-нет! — дёрнулся Хан, чуть не упав с сильных ног. — Мы обговорили этот момент. Но я действительно очень переживаю. Такое состояние, когда любая мелочь может вывести из себя, заставить плакать. Потому ты так мне нужен. Очень нужен. Сейчас, — не выдохе произнёс альфа и мгновенно зажмурился, ведь его поцеловали.       Медленно, осторожно, бережно Минхо касался бледных губ, чуть прихватывая своими и позволяя Джисону начать отвечать, не торопил. Дрожащие пальцы Хана ловко впились в сырые волосы Ли, дабы в прядях, от которых исходил приятный запах шампуня, запутаться. Он переводил нежность в более яркие цвета, упивался вздохами и тихими стонами, срываемыми им же с краснеющих от ощутимых касаний губ. Ещё и ёрзал на бёдрах, всё выше подбираясь, чем вынуждал Минхо хвататься за корпус его тела, лишь бы удержать, а после и вовсе вынудил углубить ласку: мокрый язык скользнул в приоткрывшийся рот, и Хан застонал звучно от распустившейся страсти. Оба были голодны. Однако стоило прохладной ладони проникнуть под одежду и коснуться пламенеющей кожи, то Джисон оборвал всё и испуганно глаза распахнул, при этом срываясь в судорожное дыхание. — Что-то не так? — со свистом выдыхал Ли, чувствуя растущее напряжение между ними, словно готовое уже искры метать в полумраке комнаты. — Мне нужно в душ, — Минхо кивнул и позволил встать со своих ног, при этом тут же свёл их вместе, прикрываясь. — Ты… Останешься здесь? — Это же мой номер, — мягко улыбнулся Ли. — Я хочу провести ночь рядом с тобой, — добавил он, потому что видел неутихающую тревогу в круглых глазах. — У тебя уже так волосы отрасли, — пришлось даже на ноги подняться, чтобы приблизиться к застывшему Джисону и запустить руку в пушащиеся пряди, — такой красивый. Весь красивый. — Минхо-хён, — вышло более пискляво, чем рассчитывалось, однако уже ничего поделать было нельзя, и румянец хлёстко ударил по щекам. Его назвали красивым. Джисона. Минхо. — Хён… — Сколько же раз мне повторять? — голос от низкой тональности даже хрипотцой отдавал. — Минхо. Я просто Минхо.       Мгновение не успело раскрыться в тишине, как снова Хан прильнул к сильному телу. Поднялся на носочки, чтобы поравняться с Ли, и поцеловал. Почти невесомо, даже дыхание задержал, ведь пальцы продолжали в волосах путаться, даруя ласку. И очевидным стало желание поторопиться: хотелось лечь рядом на постели, переплестись конечностями и целоваться, нашёптывая всё то, что комком тепла под рёбрами шевелилось. Отдалось дрожью в теле представление о близости, и Минхо отпустил Хана, позволяя ему пристыженно скрыться за дверью узкой комнатки, а сам улыбался. Не чувствовал ничего плохого и пагубного. Его пилюля сама пришла к нему, поэтому скуренные десять сигарет, глушащие нервозность, теперь только смех вызывали. Стресс отнял свои грязные когти от горла и лёгких, позволил дышать — сон действительно помогал. Ощущение перед выступлением спустя целую вечность тоже петляло в венах, счастьем и трепетом обращаясь. Пугало осознание, а сердце уже на сцене поселилось. Скучал Минхо по этой стороне своей жизни. О чём и поделился с вывалившимся из ванной в плохо завязанном халате Джисоном, который буквально подлетел к замершему возле окна Минхо, словно действительно думал, что его покинут. Хан, прижавшись, разделил это чувство, хотя волнения в нём всё же было больше иного: не до конца понимал, что он тот, кем являлся. Однако видеть отражающееся на лице возлюбленного счастье и удовольствие оставалось высшей степенью проделанного пути. Пусть всё перемежалось с болью и возвышенным к рангу богов страхом, такие моменты хотелось сохранять. Тёплые объятия, мягкие поцелуи, шумное дыхание и жар от касаний. Потеряться друг в друге не чувствовалось зазорным, когда того хотели оба, но метка горела слишком агрессивно. Завороженный, пленённый и потерянный, Джисон смотрел, как прямо перед ним обнажался Минхо, скидывая с себя тёмные ткани. Возле окна, откуда тянулся и искусственный, и лунный свет, смешавшиеся в нечто яркое и изумительное, полностью нагой Ли стоял, глубоким взглядом изучая ошарашенное лицо ведомого Хана. А тот весь не только в ведомого окончательно превратился, так ещё и уверовать умудрился, пока рассматривал каждую линию, изгиб, впадинку на подрагивающем теле. — Переживаешь? — подобравшись ближе, поинтересовался Джисон, уже желая прикоснуться. — Нет. Мне нравится, что тебе нравится, — Минхо губу нижнюю прикусил, потому что у кого-то терпение лопнуло, и рука легла на мягкую грудь, сжав влажными пальцами.       Оторвать загоревшегося взора от подтянутого, но в то же время мягкого тела, возможным не было для Хана. Он осматривал, скользил искрящимися от желания подушечками по торсу, ключицам, спускался к животу, где ярко пылал шрам, чья история стала известна. Разве хоть кто-то в здравом уме мог причинить боль этой неописуемой красоте? Сжимать ноги до синяков, сдавливать шею и плоть до отметин уродливых, брать так грубо, чтобы порвать. Вот эту вот нежность, мягкость, податливость. И Минхо словно мысли читал, всхлипывал от каждого нового касания, щурился, однако продолжал следить за эмоциями на бледном лице. Дрожал, ощущал острое возбуждение, смазку выделяющуюся, и чувствовал присутствие себя в чужих феромонах. — Ханни, — позвал он тихо, но Джисон, замерев рукой поверх шарма, голову незамедлительно поднял. — Я чувствую тебя. Ирино. Снова чувствую, — и Хан не про метку говорил, а про лёгкий, почти истлевший аромат сочного апельсина, стучащийся в кожу нотками еловыми. — Я люблю тебя, — устроил же Ли свою руку на чужой, дабы ладонь влажная накрыла собой уродливый рубец. — Никогда не причиню тебе боли, — ответил Джисон. — Никогда, слышишь? Ты, — поцелуй над ключицей, — достоин, — в плечо, — только, — возле левого соска, — нежности, — альфа на колени опустился и отнял руку от того места, какого Ли так стыдился, дабы тут же поцеловать шрам. — Ханни… — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — Джисон смотрел снизу вверх и бережно прикасался пальцами к возбуждённому члену омеги. Минхо же глядел в ответ и слова вымолвить не мог, сокрушённый. В нём слишком много всего было в те секунды. От игривого настроение переменилось к жаждущему, податливому. — Хочешь так? — проигнорировав покрасневшую головку, которая будто специально к губам была направлена, Джисон поцеловал внутреннюю сторону массивного бедра, вынудив перед этим Ли ногу приподнять. — Или что? — Хан встал, ощутимее сжимая ствол твёрдого члена, отчего Минхо всхлипнул более звучно. Всё же в Джисоне альфа по-прежнему существовал и охотно выходил наружу, когда примеси ужаса растворились в жажде самой омеги. — Покажи мне… — низко, шелестяще, — покажи мне, что такое быть любимым.       Поцелуи, касания, нежности, мягкий шёпот. Холодное постельное бельё к горячей, уже влажной коже — мурашки. Мягкие ладони везде и бесконечное «великолепный» на самое ухо. Чувствительность будто в разы возросла, хотя почти ничего и не происходило: мяли, гладили, целовали. Прикосновения к соскам срывали голову до раскрывшихся в звонкости стонах. Ли даже подумать не мог, что его тело настолько жаждало физической любви и откликалось на желанного человека так легко. Его не заглушали, не подавляли, не принуждали и не брали грубостью — нежность, Хан Джисон, творил нечто запредельное для понимания, хотя был почти без опыта обращения с омегами. Сильное, физически здоровое тело в моменты ласк становилось полностью иным: хрупким, маленьким, чудовищно горячим, что аж жаром дышало. Всё сладостное и новое, даже если близость была, и далеко не одна. Влажный рот, причмокивающие звуки, кончик языка, уретры коснувшийся — погибель. Минхо сгорал и не жалел. Чувствовал себя омегой той, кому хотели приятно сделать. Той любимой, желанной, необходимой. Никакого проникновения, никакой боли, просто сумасшедшая нежность. И новый день обязательно даст новые краски после всех пережитых ощущений, ведь Джисон не собирался просто так отпускать. Неумело подводил к краю, давился, кашлял иногда, но продолжал, пока Минхо руками лупил по постели и выгибался в спине. Ему делали так, как и не мечталось. Оказывается, физически, будучи в себе, в сознании, его влекло к близости, и помог открыть это лишь маленький Хан. Приятно было юному организму получать такую ласку, но при этом и границ не переходить. Только тонкий палец осторожно ануса касался, проникая на одну-две фаланги, просто чтобы раззадорить и собрать смазку омежью: хватило. Ли кончил с именем Джисона на искусанных губах, как в миллионах бессмысленных рассказов. Всё потому, что хотел попросить отстраниться, однако альфа проглотил, что смог, пусть и сморщился с непривычки. И виделось правильным раствориться в эти мгновения, только бы не потерять то дарованное, пока сердце набатом стучало в груди, а кровь в ушах шумела так, что чужой голос не сразу удалось расслышать. Глупый Джисон посмеивался с того, что кончил, неловко отсасывая главной влажной мечте своей жизни со времён трейни.       Ли не просто любил Джисона — обожал.       За продолжительное время, в котором происходило слишком много плохого, Минхо позабыл не только себя, но и то, каким был Хан. Подыгрывающий любой мелочи мальчишка, задорный огонёк, безграничный талант, наполненный вдохновением и эмоциями сосуд. Отчего-то припомнилось то, что в больнице разорвалось. Крик севшего голоса расплылся по сознанию — Ли заслужил тогда услышать всё. Может, даже больше требовалось, чтобы полноценно понимать картину, своими руками сотворённую. За каждое мгновение Минхо был просто благодарен Джисону. Понимал, что никогда в полной мере не сможет расплатиться с ним, пусть тот и не просил хоть чего-то, кроме взаимности и близости. Любой близости. Как сейчас, например: Хан устроил свою голову на широкой груди, оплёл мокрое после душа тело конечностями и тихо посапывал, придвигаясь теснее. Манипуляции с телом — приятно; лежать рядом — интимно. Потому рука сама и нашла сырые длинные пряди тёмных волос, запуталась в них, перебирая, что подарило слуху приятные звуки удовлетворённого поскуливания, прежде чем Джисон отстранился. — Запах твой утихает, — прошептал он тут же, как в глаза красивые заглянул. — Мне кажется, я никогда не смогу им насытиться.       Минхо улыбнулся и его ладонь скользнула вниз по тонкой шее, дабы в следующее мгновение замереть поверх пластыря, прячущего незаживающую метку. Что-то изнутри каждый раз продолжало дыры выгрызать, когда взор ловил капли крови: разве от меток такое бывало? Каким же зверем в тот момент он был, что смог подарить такую огромную рану? И врачи лишь руками разводили, ссылаясь на непонимание причин. Истинность, верно, настоящая болезнь. Физическую боль взращивающая, так и морально уничтожающая. — А я скучаю по твоему, — уголки губ опустились. Перестать винить себя за то, пусть и в страхе сделанное, как оттолкнул, Ли не мог. — Свежескошенная трава… Ты моё место спокойствия, Джисонни. — Скажи, — Хан уселся на кровати, кутаясь в покрывало отельное, да ладонь уложил на живот Минхо, чуть выше резинки боксёров, — болит? — Иногда, — тяжёлый выдох, а руки потянули одеяло выше, ведь источник жара пропал. — Вероятно, операцию нужно будет делать. Одна из кист не поддаётся гормональному лечению. — Хорошо. Я читал про лапароскопию. Вроде не всё так страшно, как представлялось изначально, — ладонь поглаживала немного выпирающий живот, будто Хан успокоить Ли пытался, хотя омега не проявляла явного волнения, но метка всё же пылала. — Что тревожит тебя, Линорин? — Меня? — Минхо повернулся на бок и руку устроил на худом бедре Джисона, сминая мягкую плоть подрагивающими пальцами. — Тёплый котёнок. — Угу, — поёжился альфа и тихо простонал, когда подушечки проникли под ткань нижнего белья. — Дэхён. — М? — Джисон непонимающе уставился на вмиг переменившегося возлюбленного. — Почему? Что-то произошло? Он сегодня мне присылал фотографии Дори. — Нет. Ничего не произошло, просто… — грузить Хана не хотелось, но всё на сердце лежало тяжёлым грузом, поэтому, несмотря на поздний час, Минхо решил поделиться. — Он так быстро взрослеет. Мне кажется, я не даю ему всё то, что должен давать родитель. Меня никогда нет рядом. Боюсь однажды вернуться домой и не узнать его. А если… Если он станет тем альфой… Как его… Мой отец? — Минхо-я! Он не станет таким! — Дэхён уже… Он снова… Чёрт, — Ли прикрыл лицо руками, заходясь в шумном дыхании, лишь бы успокоиться.       Ничего страшного не произошло, конечно. Неприятная ситуация для Минхо, ведь во всём он видел только напоминания об отце: Дэхён снова переложил ответственность за то, что мог сделать сам, на бабушку. Ли это из себя вывело, потому что его мама, как и всегда, кинулась потакать капризам ребёнка. И как бы мягко, с какой бы любовью Минхо не говорил о своём малыше, тот взрослел. Его характер был не самым покладистым временами, о чём омега знала, да только старательно глаза закрывала, когда их разделяло расстояние. Разговоры с сыном помогали временно, а приближение этапа подростковых истерик уже маячило на горизонте. Скоро Дэхён превратится в настоящего альфу. Со своим запахом, феромонами. Будет познавать себя. И Ли это пугало до спазмов в желудке: его малыш совсем большой, сын своего отца, альфа. В погоне за тем, чтобы подарить ребёнку всё, что возможно, Минхо забывал об одном — о близости и единении. Потому искренне становилось страшно за всё. За правду, которая могла вскрыться в любой момент; за то, каким Дэхён мог стать; за каждый новый день, где они были не вместе. Мальчик взрослел, а Минхо будто и не видел всех этих этапов, не находился рядом, возложив всю ответственность на маму, кто души во внуке не чаял. Чувство собственной никчёмности из-за всех этих размышлений росло и уничтожало то спокойствие, временно поселившееся под рёбрами. Пусть последний разговор с сыном и закончился словами нежности и любви, Ли переживал и сжирал себя, готовый под землю провалиться — плохой папа. — Мой милый, прекрасный, ласковый Ирино, — заворковал Джисон и утёр тёплыми подушечками пальцев проступившие слёзы. — Ты замечательный папа. Дэхён у тебя маленький и нежный, он не станет таким, как ваш… Отец. — Ты не можешь знать. Никто не может. — Могу. Я видел его. Я чувствовал его. Я говорил с ним и проводил время, — тихо шептал альфа, вновь подвалившись под Ли. Тот его накрыл одеялом и к себе прижал. Обнял и судорожно вздохнул. Может, всё так? — Дэхён особенный. Он твой ребёнок, твоя славная копия. Да, как и все дети, он взрослеет. И, пожалуй, тут я не могу разделить твоих чувств, ведь у меня нет детей. Но он мальчик очень умный. Так сильно переживал за тебя, молился за твоё скорейшее выздоровление и не донимал тебя. Сам сделал выводы. Думаю, ты видел, как он переменился. — Видел. И от этого ещё тяжелее, — Ли спрятал лицо в изгибе чужой шеи. — У всех нас непростые характеры. Ты, вот, тоже не подарок, — пальцы Минхо слабо ущипнули за ягодицу. — Айщ! Ну, правда! С тобой бывает тяжело. И это нормально. Я, например, со всеми в своё время поскандалить успел. Сынмина иногда прорывает на не самые лестные слова. Бан Чан может проявить агрессию из-за усталости или плохо сделанной работы. Даже Феликс не единожды выходил из себя. А Дэхён ещё ребёнок. И когда он будет становиться настоящим альфой, распознавать запахи, поддаваться феромонам, это обернётся тяжёлым этапом. Но через это проходят все. — Мне порой кажется, что старший именно ты. Спасибо тебе за всё. — Нет, я маленький и глупый, — Джисон рассмеялся, поглаживая широкую спину Ли. — Просто столько лет ты был моей опорой. Помогал, поддерживал, находил выходы из затруднительных ситуаций, но тебя сломали… Моя очередь помогать тебе. Заботиться о тебе. Я хочу делать всё это. — Но… Не думаю, что буду способен позабыть, — в шею бормотал Минхо, проваливаясь в сон. — Отец так часто приходит ко мне. Касается. И мысли о Дэхёне… — Знаешь, давай поедем вместе в путешествие? — Ли отстранился и поднялся, удивлённо в глаза заглядывая улыбающемуся Хану. — Ты, я и Дэхён. — В путешествие? — После тура будет почти пять дней на себя, — Джисон хмыкнул. Вынюхать расписание было той ещё проблемой. — Давай проведём их вместе? Можем отправиться в кемпинг. Или что ты хочешь? — Я хочу всегда быть с тобой, Ханни. Любить тебя, — мягкий поцелуй Минхо оставил на приоткрытых губах альфы. — Я так сильно благодарен судьбе за тебя. Даже если она и пыталась меня уничтожить… Если бы не ты… Может, я бы никогда больше не увидел этот мир. Дэхёна. — Ложись спать, малыш, — потянул за руку на себя Джисон. — Я никуда не денусь. И ты не сбегай от меня. — Никогда.       Минхо сжал Хана, словно огромную игрушку, и вновь уткнулся носом ему в шею, неосознанно растрачивая себя на поиски нужного запаха. И пусть его не было, Джисон оставался тёплым и податливым. Отчего в душе поселялось острое понимание того, что с ним возможно пройти всё. Как и для Джисона такое осознание шевелилось под кожей. Они нашли друг друга — остальное не имело значения.       Потому и первое выступление ознаменовалось истинным счастьем и весельем. Все позволяли плохому исчезнуть, голосам раскрыть новые краски и силу, а сердцам стучать в унисон. Минхо, отпустив волнение и страх, сиял так, как, казалось, никогда до этого. А Джисон просто не мог перестать им восхищаться и подыгрывать каждой глупости, оттого и не замечал, как ими обоими любовались все остальные. Всё вернулось на свои места.