не сломленные: и вспыхнет пламя.

137 год от З.Э.

Зал малого совета короля Эйгона Таргариена, второго своего имени.

Покои королевы-консорт Висеньи Таргариен.

Дворец тлел. Столица затаила дыхание, точно придушенный недостатком кислорода огонь в очаге. Зелёная партия, десятилетиями готовившая себя к победе, ткущая своё величие гобеленом в итоге пала духом, едва ощутив ее горький привкус на корне языка. Так бывало всегда,в любые времена- большинство теперь слепо смотрящих на нового короля вельмож желали видеть его на престоле так долго, что забыли, почему этого желали, когда тот наконец его занял под скудные аплодисменты собравшейся толпы. Он всё ещё представлялся им младенцем на руках любимой маленьким народцем матери, и то, что младенец этот теперь мог называться мужчиной и молвить собственными устами ставило в тупик и доставляло дискомфорт. Безмолвная кукла вдруг заимела душу, и с мыслями её приходилось считаться. Борьба не окончилась. Они грезили заполучить власть, не пролив крови, молились на подобный исход - но судьба шутит,и шутки её с годами всё жесточе. Лорды, для верности которых почву готовили десятки умелых рук,отказывали в ней, нарушая клятвы, когда-то кронпринцесса предпочла пасть, чем припасть на одно колено, и, попавшие в собственные сети, обманувшиеся своими же речами, придворные- отступники агонизировали, слепо шаря руками в полной темноте, не зная, куда же им ступить дальше. Трон тонул в похоти - человек, что ещё вчера шептал, что ни за что не предаст доверия обещанной к трону сестры сегодня во всеуслышание заявлял, что он король, и делаться всё будет лишь так,как им велено. И, окружая себя шлюхами, вином и верноподданными сомнительной репутации , предавался всем тем грехам, которых его союзники надеялись избежать при правлении его. Не стеснялся он ни дам, ни их родительниц- еженощно тронный зал, стоявший в отдалении от крепости, предавал себя анафеме, с рассветом возрождаясь в звоне винных бутылок и перебитых чаш , что терпеливо убирали слуги. Не действовали просьбы прекратить позор - пьяный Король с жестокостью и остротой,рожденными болью,страхом и отчаянием,в одну лишь мысль тыкал носом каждого пожелавшего высказаться - он их творение, и им суждено с этим жить. От него мало требовали - выполнял он и того меньше. Все эти недели превратились в бесконечную череду писем, прошений и произнесённых по кругу слов. Члены малого совета привыкли заседать без короля - и продолжали делать это при новом, зная, что тот вечером непременно забудет о каждом их слове, сопровождая слабости ума девицами и арборским золотым. Заседали до поздней ночи, по рукам передавая подогретое вино, раньше срока отпуская принца-виночерпия, что выходил из зала с глазами, полными тоски. Королева - мать не прекращала появляться среди народа , успокаивая смутную тревогу горожан, заметивших недостаток продовольствия. Её добрые слова помогали - но ими не накормишь толпы,если вдруг Морской Змей перекроет глотку. Королева-консорт принимала в своём солярии или тронном зале, сидя у подножья сотканного из мечей великана, десятки мелких помещиков, от которых её супруга, по его собственным выражениям, накрывала тошнота. Вечерами двое рыцарей выводили её под руки - женщина спотыкалась, не зная, куда прятать дрожащие пальцы. Все они едва спали и ели, думая, как можно поправить тяжесть своего положения. Отупевшие, стеклянные глаза смотрели в прошения, каждое из которых повторяло предыдущее. Сухие,бескровные губы шептали бесполезные слова, они же словам этим вторили. Одна мысль высказывалась миллионом выражений, двоилась, троилась,доводилась до абсолюта,заходила в тупик и превращалась в ничто, как поганая свеча, купленная из нечестных рук. Все они, грея руки о дорогие ткани своих платьев,чувствовали себя обманщиками и обманутыми. Обманщиками- потому что подали королевствам то, от чего обещали уберечь. Обманутыми - потому что в молениях за власть, что принесёт железный трон, совершенно забыли о молитвах за разум того, кто на него сядет. Все они ждали чуда. Знака судьбы или Богов, хороших переговоров, соборов армии - чего-то, что могло указать им путь , направить длань. Холодные пальцы хватали пустоту - Дворец задыхался. И начинал гореть заново. Дворец безмолвствовал,и дело было далеко не в ранних предрассветных часах. Едва разошёлся совет - в башню Мейстера прибыл ворон. Чумой по коридорам -артериям прокатилась страшная весть- убит сын претендентки, юный, едва успевший вступить в свои зрелые лета мальчик. Джоффри Веларион был мёртв - и боги свидетели, ошибка эта, по мнению всех, от почтенных мужей до рыдающих в агонии за резными дверьми своих комнат дам,была непростительна. Из уважаемого, пусть и на поверку нелюдимого,принц Эймонд Таргариен в миг стал убийцей родича. Из благословенного, правление Эйгона Второго теперь превратилось в проклятое - всем известно, что тот, кто прольёт родную кровь,познает в пекле великие муки. Королей-мучеников в государстве ещё не знали, от того каждый примерял сорочку на себя, желая понять, как больно будет падать с обагренной королевской кровью высоты. Своё вознесение по греховной лестнице сам король предпочёл отпраздновать беспробудным пьяным сном в компании одной из фрейлин своей жены. Младший же брат с виду уверенными, на деле шаткими, дрожащими шагами отмерял секунды до встречи, которой и не предполагал избежать, как бы этого не хотел. Если время идёт к бою, бить нужно первым, а трусом он не был никогда, пусть теперь едва ли может позволить себе назваться человеком достойным - это звание от него отвалилось с первой проведённой в борделе ночью. В покоях королевы было темно, свечей не зажигали. Гвейн стоял в почтительном отдалении, укачивая на руках младенца - словно почувствовав, ребёнок разбудил нянек криком за несколько минут до прибытия дядюшки, отказываясь успокоиться вне тёплых материнских рук. Материнские руки дрожали слишком сильно - дрожали до сих пор, сжимая резные каменные перила - решено было их не обременять. Лиловые, с поволокой тьмы предстоящей боли глаза вперились в светлеющее над Черноводной небо. Нежных оттенков облака играючи плыли по яблочному полю с угасающими точками далеких звёзд. Напряжешься хоть немного,и услышишь, как чернильные воды бьются о брюха кораблей,подмывая песчаные берега- и собственный разум отказывался верить в то, что где-то там, на дне, прячется тело одного из когда-то любимых братьев. Она на подобное не рассчитывала - не рассчитывал никто из них. Прибыв на Драконий Камень следом за делегацией десницы, смотря на мать в короне Джехейриса Мирного, стараясь не гнуться под презрительным отцовским взглядом на Высоком Валирийском она умоляла её одуматься. Вновь говорила о детях. О попытках избежать куда большей крови в обозримом будущем. Деймон всё пытался влезть, не привыкший подчиняться, но мать... Не только отпустила их с миром, пусть могла казнить. Она обещала подумать. И смотрела так, словно понимала. Словно привлекли её далеко не титулы, статус запасной наследницы и сохранение всех дивидендов. Словно она сама боялась крови - в её аметистовых глазах дочь увидела юную девушку, которая мечтала когда-нибудь сменить устоявшийся порядок , придумать новые правила, но растеряла по пути все отведённые на это силы. У неё было трое взрослых сыновей. Двое юных. Она бы не стала ими рисковать, ведь знала - начнись война, будет она самой кровавой, и превратит в пепел деревни, города - целые королевства. И её сыновья будут первыми юношами, чьи тела покроет смрадный пепел. Могла бы быть и дочь - узнав о трагичной смерти сестры,Висенья впервые с момента коронации склонила голову. Рейгон рявкнул - и Сиракс с противоположной стороны утробно заурчала, словно принимая схожие извинения. Бабушка смерила её пустым взглядом. Поджала губы, но не произнесла и слова с момента встречи. Люцериса на переходе не было. И слава Богам- ему единственному зелёная Консорт боялась смотреть в глаза. Улетела она с лёгким сердцем. Сейчас сердце тяжелее камня - тянется к тому же дну, где вечным сном упокоился мальчик, всего несколько лет назад сидевший на её коленах в тишине покоев, так похожих на эти. Глаза сухи- тело, спрятанное лишь за тонкой тканью ночной рубахи, остужает холод северных ветров. Опускается голова - тяжести выдоха за серебром волос способна сломить осадные стены. Молитвы оказались пустыми, безответными. Неведомый был глух и слеп, Матерь не желала слышать после совершенных ею злодеяний. Дева оставила покоиться в тиши развращенности ,Отец не предложил справедливости на кончике ножа, Кузнец был занят тем, что точил мечи пред Великой войной, Старица не смела осветить пути Мудрец не мог помыслить,что словам его внемлют. Им не спастись - никогда в своей жизни Рейнира не простит смерти своего ребёнка. Ни одна на свете мать не простит. – Ваша милость... На плечи падает тяжёлый плащ - оставленный в колыбели малыш вновь начинает заливаться слезами. Сидящая в углу Мелисандра - слуга королевской непорочности - подхватывает его на руки, прижимая к своей груди, не желая нарушать чужого уединения. – всё в порядке – пустым голосом ответствует Висенья, крепче кутаясь в знакомый запах дыма и стали. Хайтауэр стоит достаточно близко, чтобы нарушить любые приличия - и больше всего на свете желает защитить от боли любимую женщину, пусть не имеет на это никакого права. Вновь детский крик - и в глазах королевы что-то блестит, что-то едва заметное, опасное, почти маниакальное. Не слезы - вещь куда опаснее. Замершее в почтительном ожидании пространство как ножом режется под её всхлипом - лацканы под бьющимся в треморе руками мягкие, теплее воздуха. Нагрелись от всегда горячей кожи. Верный рыцарь приподнимает брови, перехватывая тонкие запястья, но ничего не произносит. В последний раз такое безумие он видел в ней тогда, пять лет назад, когда она качала в руках ворох простынок и одеялец, считая, что сможет в складках рассмотреть знакомо-незнакомые черты. – увези его. Увези Рейгаля в Старомест, умоляю тебя. Мы погибли, все мы, но он должен жить. Он дитя, маленькое, невинное дитя, я прошу тебя... Зашептала судорожно - так же судорожно на подкорке билась страшная мысль - не только не простят. Они были жестоки- как она, как все, кто носил на плече знак трехголового дракона. Они захотят мести. Рейнира потребует её - и Деймон отомстит. Зная его, ни за что на свете дышащие и сознающие свою вину не познают милости смерти, пусть и мучительной, нет. Они заставят страдать их души - они лишат их самого дорогого. Они лишат их детей. Око за око, сын за сына - не так ли? Убив, будь готов ответить кровью. – я не могу. И Вы знаете это. Как бы сильно я не хотел - на нашем пороге война, Ваше Величество – лицо любовника напоминает восковую маску, не слишком искусно вылепленную впервые взявшей в руки кисти молчаливой сестрой. Тяжело хлопнули дубовые двери в пристроенные детские - их вновь накрыло душной тишиной. Эйгон на любые просьбы отослать детей отвечал насмешливым отказом. Для него война была игрой в солдатики, из которой он давно вырос. С помпой его Величество заявлял, что и его, и братовы наследники не покинут этих стен, что не дрогнут они перед угрозой претендентки, не сбегут, как крысы с корабля. Несчастный идиот, думала Висенья теперь, тогда яростно поддерживая дух супруга. Глупый, несчастный идиот, что погубит их всех. Лихорадило, крупно било тело - она не представляла, как переживёт ещё одну потерю. Она была далеко не лучшей матерью, она предпочитала часам нежности вдвое больше часов беспрестанной работы в стенах просторного кабинета и на заседаниях малого совета , надеясь, что дети простят её, достаточно повзрослев. Она делала для них всё,что было в её силах - и,как и любая другая мать,желала им лишь добра. Жизни - счастливой,насколько возможно.В конце-концов,назвать их обделёнными язык не повернётся - во дворце каждая душа обожала их, пусть в разной степени, а бабушка, Гвейн и отец баловали так, как не баловали ни одного на её памяти ребёнка. – прошу. Хочешь, встану на колени? Только увези, увези его. Они сделают всё, чтобы ответить нам, они будут покушаться на малышей - умоляю тебя, спаси нашего с... – Гвейн подхватил её, действительно начавшую опускаться под тяжестью собственных безрадостных мыслей, считавшую, что минут унижения будет достаточно, чтобы переменить вечно твёрдое мнение - подхватил и закрыл руками слишком говорливый рот. – не надо – рявкнул на грани слышимости куда-то в ухо, больше напуганный, чем обозленный – возьми себя в руки. Эйгон пьян, Алисент в ужасе, отец не может в одиночку держать в узде доведённый добела совет - ты нужна нам. Посадила на трон пьяницу и негодяя - будь добра, бери ответственность. Глаза накрыла пелена - впервые с момента их знакомства много лет назад она была почти напугана. Он никогда не скрывал своего мнения касательно племянника - но и с ней никогда не говорил в таких выражениях. Не смел приказывать - лишь ласкал и целовал ладони. Кивок вышел дрожащим, больше похожим на три половинных, точно свеча, горящая мерным пламенем вдруг затрещала, грозясь вот-вот погаснуть. Двери отворились - всего на пару дюймов, и всё же, рыцарь отошёл. Отпустил - потеряв опору, женщина вцепилась в дерево, которым были обшиты стены. Аррик смотрел понимающе сквозь перекрывшее зрение наполовину забрало. – принц Эймонд желает аудиенции, Ваша Милость. Вновь дрожь. Хайтауэр сжимает эфес - и смотрит так же пристально, как Каргилл. Сердце бросается вскачь - ещё немного, и выпрыгнет из груди. Вдох. Выдох. – ступайте, сир Хайтауэр. Сир Аррик – кивок встречается удивлённым, слишком тихим для слуха голосом - она скорее чувствует его, чем слышит. Гвейн неодобрительно смотрит исподлобья- но кивает, не в силах противиться прямому приказу, пусть и произнесенному так переломано. На его губах умирает ещё сотня неблагоприятных слов.В детских Мелисандра уже уложила дитя. И неодобрительно качнула головой на новость, переданную одними губами. – Ваше Величество – дядя холоден, как Северные земли за стеной, и единственный глаз, уцелевший в детстве, вдруг кажется ей мишенью. – нет нужды – Висенья спешно, беспорядочно ищет в ворохе одежд в шкафу что-то, похожее на халат ,не глядя передав плащ верному щиту- Эймонд, выпрямившись, поджал губы. Хотел ответить тем же скудным "нет нужды", но передумал, дожидаясь разрешения в дверях. Племянница выглядела куда лучше, чем представлялось.Идя сюда, он ожидал реакции, похожей на материнскую - вдовствующая королева не поскупилась на звонкую пощёчину и ещё более звонкий крик. Нынешняя королева, несмотря на покрасневшие глаза, предпочитала сохранять молчание и вести себя соответственно новому титулу. Двор сердца Королевств её закалил- несмотря ни на что, Эймонд мог это уважать. И жалеть, что,подобно десятку до себя, причинил боль - почти. – прошу, присаживайся. И больше не нужно формальностей, дядя. Принц кивнул - и как мог изящно приземлился в кресло , стоящее у большого круглого стола. Висенья неспеша села рядом, сверля его единственный глаз тяжёлым взглядом, прежде чем тихо спросить : – о чем ты думал? Стой, не отвечай – открывшийся рот с недовольством пришлось захлопнуть – ни один помысел не оправдает в глазах лордов убийство посла Мира. Судя по всему, замешательство, вызванное направлением чужой мысли таки отразилось на его испещренном усталостью лице. Впервые заметив на её лице схожую , прикрытую слоями выдержки, Эймонд позволил себе расслабить спину, откинуться назад, прикрыть глаза. – криками жизнь Джоффри не вернуть. Будь то в моей власти - мой голос услышали бы стены Севера – вино отдало горечью - взболтав, женщина отставила его в сторону – нам есть, о чем думать. Неделя, две, три - и Рейнира прикажет созвать знамёна. Она говорила механически. Холодно, обдуманно, зажимая пальцами перо так, словно ослабь она схватку - и на них обрушится само небо. Говорила вымученно, словно не могла испытывать боли. Судорожно думала о Королевствах - от Одноглазого принца не ускользнула такая же дерганный реакция верных племяннице людей. Мелисандра сжала челюсти, дядюшка сделал пол шага вперёд и тут же остановился. – Деймон не простит смерти пасынка - нужно почистить ряды золотых плащей и улучшить патрулирование детского крыла. Поторопить Ланнистеров и выдвинуться на речные земли, я слышала, Деймон летит на Харренхолл.Зная Лариса Стронга, его кастелян едва ли будет верен ему, а захват Харренхолла чёрными может стоить нам первенства на основном поле боя, и... – Висенья. – Эймонд, прошу, дай мне закончить мысль... – мне жаль. Он не собирался этого говорить. Он собирался сказать совсем иное - и всё же слова вырвались, когда он наблюдал. За скрюченными пальцами. За тем, как подушечки раз за разом царапаются о кольца. За бешено бегущими по лично ею составленными пробными планами сражений глазами. За встрепанными волосами и обманчиво хрупким телом под плотным покрытием ночной сорочки. За тем, как поминутно увлажнялись губы - он мог поклясться, что слышал со своего места стук чужого сердца. Она резко вскинула голову - и штормовые глаза покрылись пеленой. В них - копоть когда-то будущих сожжёнными городов и невысказанные мольбы о пощаде. Для себя, для других - она выглядела хрупкой сквозь трещины на вечной маске. Ребёнком, который стоял у часовни, раздавая беднякам хлеб. Испуганной девочкой в простом чёрном платье, прячущейся за широким плечом отца. Девушкой в кремовом платье, идущей в руки смерти под звон септонских колоколов. Он поднялся осторожно - словно приближался к раненому зверю. Она встала следом - и что есть мочи к нему прижалась, как прижималась когда-то давно в путешествии к Штормовому Пределу. – я ненавижу тебя – шепнула куда-то в стык шеи. Баюкая её, как когда-то Джехейру, Эймонд изо всех сил старался не выдавать своего смятения. Он и забыл, когда в последний раз слышал её слезы. Она была его племянницей. Той, что утешала его после потери глаза, и, несмотря на любовь к избранному брату, требовала для него наказания. Той, что делила с ним тренировки в юности и полёты в зрелости. Той, что учила его сына валирийскому, пока он сам был слишком занят погоней за несбыточной мечтой. Она была женщиной - и вокруг неё были только тени. Уснувший пьяным сном муж, рыцари, привыкшие к уверенному холоду, десница, перед которым не упадешь в грязь лицом. Она была его племянницей - и он счёл их положение злой шуткой Богов. Разрываемая на куски смертью брата, утешения она искала в руках его палача. – всё будет хорошо. Пока здесь Вхагар, они не посмеют явиться – шептал раз за разом в её макушку, держа,но не крепко- никогда достаточно крепко. В том не было нужды - она сама за него цеплялась в попытке вернуть себе веру. Эймонд не хотел мира, он хотел войны, побед, завоеваний, хотел отомстить за годы, прожитые в тени, за годы унижений. Хотел прекратить порочный круг пустого шёпота совета и его бездействия.Но понимал, ведомый голым расчётом и каплей тепла, что осталось под сталью пережитого - она им нужна. Мелко дрожали под пальцами плечи. За смежными дверьми от духоты чужого отчаяния отвлекала возня - он не надеялся застать племянницу в объятиях одиночества, но и Тихого плача ребёнка за дверьми,за которыми скрылась свита,услышать тоже не ожидал. Новое положение в дар отсыпало не только титул, но и паранойю, которой страдали все Короли - с подобной высоты всегда страшно падать. Её двери охранялись денно и нощно,дорнийская же ведьма не прекращая нашептывала в ухо результат контратак на Ларисовы попытки занять место под солнцем, приставив ко двору своих людей. Её же стараниями девушки- служки, сменившие красный на зелёный, сновавшие тенями в комнатах королев и его собственной супруги, когда-то верные колченогому ,теперь докладывали ей одной. Когда терпеть стало совсем невыносимо - он никогда не был хорош в утешениях, лишь со своей женой - двери вновь распахнулись, на этот раз настежь,спасая, или, напротив, отнимая всякую веру. Аррик показался за плечом Коля с выражением, скачащим между удивлением и возмущением. Их положения главнокомандующий, очевидно, нисколько не смутился - за его молчание Эймонд пообещал себе рыцаря поблагодарить, выпуская женщину в своих руках из неумелых объятий. – Ваше Величество – Склонившись глубже положенного - глубже, чем нерадивому братцу - сир Кристон на секунду замешкался, явно не зная, как преподнести весть. Её Величество спешно затянула узелки покрепче - на голос Коля из детских выплыла дорнийка с инфантом на руках и Гвейн - Эймонд с честью выдержал его полный недоверчивого презрения взгляд. – сир Кристон – то ли здороваясь в ответ, то ли напоминая о себе и необходимости объяснить вторжение ответствовала Висенья,стараясь спрятаться в глубине тени,укрывая стыдливо красноту глаз и влажность щек. – срочный совет, Ваше Величество. Милорд Десница попросил поторопиться. Сэнд сжала губы в тонкую полосу, отвлекаясь от недовольства передачей принца из своих рук в руки матери. Светлые, почти прозрачные фиалковые глаза широко раскрылись - пухлые пальчики тут же ухватили прядь материнских волос. Вторая ручка потянулась к верно вставшему за спиной Королевы Гвейну. Тот одарил инфанта едва заметной улыбкой, прежде чем вернуть всё внимание к Колю. Тот смотрел так же прямо, но без схожей враждебности. Они все слишком устали - война даже не началась, а их уже рвало на части, к чему же тут ненависть? Не сегодня-завтра ему придётся доверить этому мужчине свою спину. Они не имели права на мелочность, не в этой ситуации. – конечно. Дайте мне несколько минут. Удовлетворившись ответом, с тихим "Ваше Величество" Главнокомандующий откланялся, сжимая-разжимая кулаки. Ему предстояло разбудить короля. – Хелейна спит? – Эймонд перевёл приторможенный взгляд на племянницу и так же приторможенно качнул головой – хорошо. Прошу, возьми Рейгаля - думаю, Мейлор будет ему рад. Сир Аррик охранит покои снаружи. Потому что новоизбранным её мужем на место бежавших, действительно достойных звания белых плащей ,пьяницам и кутилам она доверяла в последнюю очередь. Словам вторили кивки - дядя места в Совете не имел и с яростью любимой матушки вновь сталкиваться не горел желанием, Аррик в этом цирке участвовать не желал тем более - и, признать честно, обрадовался до ужаса, когда Гвейн предложил сопровождение, ведь идти один на один с одноглазым под конвоем из пристальных взглядов Сандры ему точно не улыбалось. – Мелисандра, по пути призови Крист... – пришлось оборвать себя на полуслове. Не так легко привыкнуть,что самая доверенная из носящих передник вскоре будет кормить червей. Исполнявшая каждую просьбу, милая, нежная, слишком мягкая для игры девушка теперь висела во внутреннем дворе, соседствуя с лордом Касвеллом. Отказавшись бежать с Блэквудом, Мандерли, Тирелл и Сэнд, она подвергла себя страшным мукам руками Стронга - но своей Королевы не выдала, погибнув с глупой, по-детски невинной честью. Проходя мимо её тела, Висенья всегда опускала взгляд. – я позову служанок, Ваша Милость – понимающе кивнула Сэнд. Висенья стояла ещё несколько секунд, глядя на сына - у него были бабушкины глаза. Щеки были мягкими, как самый дорогой в мире бархат - а улыбка любящей. Дитя дарило всё, что было в его крошечном тельце, ни секунды не думая, словно точно зная, что перед ним его матушка - несмотря на то, что с момента рождения матушка взяла его на руки во второй раз. Чувств во мгновение стало слишком много - перехватило дыхание, защемило в груди, и она передала ребенка, возможно, слишком спешно. Прошли минуты - вошедшие в пустые комнаты служанки принялись за работу, опасаясь смотреть ей в глаза.

***

Раннее утро, зал Заседания малого Совета.

Когда она под объявление вошла в зал Совета, каждый выглядел так, словно отчаянно желал вновь оказаться в постели - не мудрено,ведь ещё несколько часов назад они покинули эти кабинеты в твёрдой уверенности встретиться лишь следующим вечером, чтобы продолжить играть в бисер до первого серьёзного происшествия. Со следами сна на лицах, лорды пусто, отупело смотрели перед собой, катая по столу шары. Один Стронг был бодр и свеж, насколько вообще может быть бодрым и свежим человек, внешне больше походящий на крысу. Эйгон, с постели поднятый, но ещё не разбуженный как следует,пах вином и розовым маслом. Висенья не носила розового масла - он тоже. Кристон избегал на неё смотреть - вероятно, в момент судьбоносного поворота их дела король предавался любимому из своих занятий, о чем свидетельствовали хитрые взгляды двух стоявших за его плечом гвардейцев. Выловив из гущи безразличных глаз её стальные, мальчишки опустили подбородки. Этим людям не место в этом зале. Но Эйгон, вкусив власти, начинал,пусть и несмело, рваться с поводка, на который его засадили много лет назад - им ещё аукнется, это точно. Местечко ей отвели самое что ни на есть непритязательное - между Стронгом и краем правой части стола. Что ж, главное, чтобы голос был достаточно громок и не дрожал. – нет. Поставьте кресло около меня – ленивую,сонную тишину прорезал эйгонов голос - подняв на жену всё ещё стеклянные с поволокой глаза он махнул рукой – шевелитесь. Моя жена будет советовать мне, как матушка - отцу. Гвардейцы - и не только они - меж собою переглянулись. Висенье подобные слова в качестве тихого извинения польстили. Приосанившись, она с гордостью заняла место около супруга, уронив локоть на подлокотник кресла. Шары один за другим легли в лунки. – смерть Джоффри Велариона ошибка, которая может стоить нам всего – заговорила Алисента, поняв, что сын не собирается открывать рта. Заговорила резко,словно слова пытали её,желая вырваться на свободу,не сводя глаз с короля. Вся его поза говорила, что он в любой момент готов либо уснуть, либо сбежать. Незамедлительно на неё,как на мать,накатил стыд - он даже не потрудился причесаться как следует, а ведь он король. Очевидно, служки его, называвшие себя гвардией, не потрудились об этом подумать. – Вы драматизируете, Ваша Светлость – в голосе отца звучало мягкое назидание. Схлопнув губы, вдовствующая королева притянула к себе чашу подогретого вина - сегодня разливал один из идиотов в белом , юного Джехейриса решено было не будить. Мальчику не нужно слышать о преступлениях отца – да, мы рассчитывали на несколько... Иной исход, и всё же, наши знамёна... – мы рассчитывали избежать войны, милорд Десница, а не притянуть её к своим воротам. Вдовствующая Королева права - смерть посла Мира, без видимых на то причин, спровоцированная нашим человеком может негативно сказаться на репутации Короля. И последнее, что нам нужно - репутационные риски. Эйгон хмыкнул, стрельнув в Висенью взглядом - на вопросительный взгляд деда повёл плечом: "я вообще ничего не знаю, ты десница- ты и разбирайся". С губ этого самого десницы сорвался полный сдерживаемого недовольства выдох - Уайльд осторожно хлопнул по своей лузе, запросив слово. – Королева права - в каком-то смысле. Однако стоило признать - конфликта избежать невозможно,они бы не упустили возможности побороться. Если не претендентка, то её самообьявленный консорт. Нам нужно справиться о состоянии наших войск и сейчас же выдвигаться с теми силами, что находятся в замке и окрестностях. Половина королевских земель в тайне поддерживает принцессу Рейниру и нет-нет, да обратит против нас свои мечи. – мой брат готов выступить из Ланниспорта в начале следующей седьмины – проворковал Ланнистер - медленно, каждый загорался, выходя из оцепенения. При обсуждении страхи, что пленили разум в первые моменты с объявления страшного инцидента,испарились. Обсуждения возвращали зыбкое ощущение контроля. К видевшим виды вельможам возвращалась та стальная хватка ,что помогла когда-то занять эти кресла. Лишь Алисента, Ларис да Король молчали, всё так же не сводя очей с полированной столешницы. Алисента считала, что они придают слишком малое значение случившемуся и ожидала страшного суда - если не потерявшего дитя родителя, то богов- в ответ за то, что сын её посмел не на поле боя, а в хрупком миру пролить родную кровь. Ларис просто слушал, делая пометки на старом куске пергамента - протоколировал и подмечал выражения лиц собравшихся. В конце-концов, в этом состояла его работа. Эйгон играл с кольцами на руке супруги, обращая внимание на чужие слова лишь тогда, когда она сжимала его собственную - в её глазах ни упрёка, ни обиды, за годы он прекрасно выучил, что умаслить её в ответ на собственные грехи можно, стоит только даровать больше власти и возможности при поддержке высказывать своё без сомнения ценное мнение. – Великий мейстер. – да, Ваше Величество? – каково состояние пленников? – удовлетворительное. Они содержатся в тепле, чистоте и сытости, как Вы и просили. – отлично – Эйгон приподнял бровь. Висенья качнула головой: «потом» – дом Бисбери едва ли сдастся на нашу милость и преклонит колена, как бы печально не было это обстоятельство. И всё же, народ, проживающий на его уделе,едва ли отличается известной верностью - поставим лёгкую блокаду, и они сдадутся. С Феллами куда проще - супруг и сын бесконечно любят леди Фелл. Отправьте ворона - она в обмен на присягу. То же сделайте с семейством Мерривезер. Чем больше людей преклоняться добровольно, теперь лучше для нашей армии. – что ж, пожалуй, при нужных словах может сработать – задумчиво пробормотал Отто, рассматривая одну бумагу за другой - буквы перед глазами вращались калейдоскопом. Он проспал неполные четыре часа, как и все здесь, и держался ровно из последних сил. Некоторые отказали себе и в этом - Джаспер, например, тяжело отклонился в кресле, поминутно потирая глаза – остальные дома? – Бар-Эммоны, обе Ветви Брюнов, Стонтоны и Масси ответили категорическими отказами, леди-протектор Харт сообщила о гонце, который даст присягу вместо неё, о том же сообщили леди Крэбб м леди Берч, остальные предпочли не отвечать вовсе. Алисента зарылась поглубже в собственные ладони. Король взглянул на жену, глазами спрашивая, насколько это плохо. Висенья вновь качнула головой - всё равно он ничерта не поймёт, точно не сейчас. Она поговорит с ним лично, как тот протрезвеет, если разъярённый поведением внука Отто не явится по его душу раньше. – у большинства из них едва ли достаточная гвардия- и стены хлипкие, это не должно стать проблемой – говорить об этом было больно. Большинство этих людей Висенья знала лично, жители сердца Королевств часто бывали в столице, их дети не раз наполняли холодные коридоры звонким смехом - с малышками обоих Брюнов маленькая Дени была дружна «до погребального пламени». – предполагается, что основной удар придётся по Речным землям и граничащими с ними уделами Простора - не кажется ли Вам более разумным обратить свой взор на них? – полагаю, Лорд Стронг, куда безопаснее для нас обеспечить лояльность семей, находящихся в непосредственной близости к замку Короля – припечатала Алисента, не потрудившись взять слова по всем правилам. Беседы о битвах казались ей кошмаром. Раньше далёким, теперь - бесконечно близким. Она не была хороша в подобном, её делом были внутренние перипетии крепости. Вероятно, следовало бы на этом поле и остаться. Вот только смерть мальчишки Рейниры угрожала безопасности её детей, а за них она стояла крепко с самого начала этой бесконечной гонки за власть. Стронг же смерил её взглядом с прищуром, словно рассмотрел скрытое намерение, и с кивком ретировался, вновь уходя в свою шепчущую сотней голосов сотен верных шпионов тень. – к слову о крепости - необходимо запастись зерном и корнеплодами. Сложить как можно больше продовольствия в погребах. Следует предполагать блокаду со стороны глотки - Веларионы присягнули Рейнире и не почураютчя перекрыть её,а их флоту нам противопоставить нечего – уже тише предложила Висенья, расцепив руки - жар и влажность некстати напомнили ей о том, что могло происходить в покоях мужа ,когда кто угодно, кроме него, утешал её расстроенные чувства. Эйгон лишь хмыкнул в ответ - и вновь беззаботно развалился на кресло, подливая себе вина. Проливая его - бестолковые идиоты тут же бросились пятно оттирать, словно их работой была уборка за его Величеством, а не обеспокоенность его защитой. Королева в отвращении скривила губы. –при всём уважении,я считаю лучшим решением тратить продовольствие на армию, Ваша Милость. Нашего золота хватит на покупку продовольственных обозов со стороны Простора, а солдатам нужны хорошие харчи. Если им не останется ничего, кроме солонины, начнётся ропот. – а если Деймон Таргариен достигнет Харренхола раньше нас? Мы не знаем, какие из домов присягнули Рейнире - они легко могут перекрыть тракт. Как думаете, как долго горожане будут терпеть, если мы спрячем всю еду в застенках и спрячемся в них сами? В Замке множество детей и женщин, и когда основные силы его покинут, регулярной гвардии не хватит, чтобы защитить их от городского мужичья . Кожевники, гончары, кузнецы - возьми они вилы и факелы,мы все погорим. – отличная идея. Пускай сохранят еды - мы не хотим обрекать на голод собственных людей – со знанием дела, будто идея принадлежит ему пробормотал Эйгон. Висенья возблагодарила богов - пусть думает в этом направлении сколько пожелает душа, если это помогает. Отто одобрительно кивнул - и ей, и внуку, а Ланнистер, несмотря на желание продолжить гнуть собственную линию,потупился. Что-то показалось ему тревожным в том взгляде, что король бросил на свою супругу после кивка деда. Такими он сам одаривал своего брата, когда был подростком. Когда понимал - что бы он не сделал, его никогда не полюбят так же сильно, как того, кто родился всего на три минуты раньше и держал слово всего на тон крепче. – войска простора выйдут по тракту и будут готовы встретить генеральные сражения. Милорд Хоберт в сопровождении принца Дейрона уже вышли из Старгорода. – прекрасная новость – кивнул довольный Уайльд, не заметивший,как и все они, вдруг накопившегося воздуха,в безотчетном жесте похлопывая себя по животу. На губах Отто расцвела тонкая, исполненная иронии улыбка. Глупец - про себя подумал Тиленд. Глупец, мальчишка-король смотрит на тебя, не отрывая полупьяных глаз. Мальчишка-король, которого ты сам третировал долгие годы. Ситуацию срочно нужно спасать, коли он единственный понимал, что вот-вот они все окажутся запертыми в клетке с настоящим, доведенным до каления чудовищем, чудовищем рукотворным. – если позволите, Ваше Величество – Эйгон взглянул на Тиленда так, словно сама мысль о необходимости действительно говорить с ним причиняла ему физическую боль – предлагаю поделить казну и две из её третей жаловать на хранение Железному банку. На случай, понимаете... Непредвиденных обстоятельств. Король надул губы, словно думал пустить через них воздух. Очевидно, передумал - и просто дал отмашку. – делайте, что считаете нужным. В конце-концов Вы мастер над монетой, не я - у Вас есть моё королевское разрешение. Вот тут и начался ад. Отто заявлял, что идея бредова. Алисента пыталась его урезонить - Ларис Стронг считал, что грандлорд Ланнистер говорит дело, Джаспер же полностью поддерживал милорда Десницу, считая разделение казны и векселя вместо реального, физически присутствующего в сокровищнице золота показателем слабости и страха перед чёрными. Тиленд совершенно прекратил защищаться - попытка исправить усугубило положение, и теперь в чудовища превращались попеременно все собравшиеся, доведённые до крайней своей точки вечными сомнениями и тупым бездействием в моменты, когда действовать необходимо. Балаган, от которого не на шутку разыгралась головная боль, прервал гонец. Краснеющий щеками, он, тяжело дыша, передал письмо милорду деснице, лишь вскользь поклонившись королю. И вначале тот смотрел на своего Десницу с уважительным ожиданием. Но тот и не думал выговаривать гонцу ,погрузившись в чтение с головой. Не думал и передать в руки короля документ ,доставленный с такой срочностью - очевидно,важный. И в глазах мальчишки ожидание сменилось чем-то жесточе. Опаснее.Заострились черты лица - одним движением он отогнал от себя рыцаря, что стремился подлить королю, неверно истолковав его хмурость, словно надоедливую муху, мешавшую взглянуть на полотнище прекрасного гобелена полным взглядом. По спине лорда Ланнистера пробежал холодок, какой бывает, когда возвращаешься тёмной ночью по плохо отопленным коридорам. Ларис Стронг словил его взгляд. Прошёлся собственными глазами по тонкой фигурке королевы-консорт и улыбнулся одними уголками шрама-губ. От этой картины лорда передёрнуло - и он поспешил вернуть всё внимание к королеве-матери, прервавшейся в своих толках. Отто изменился в лице - и передал аккуратно раскрученный пергамент невестке. Внук неодобрительно опалил его очами из-под опущенных ресниц, и вырвал пергамент, обратив на себя все взгляды. Пробежался по нему один, другой, третий раз - и вновь взглянул на деда, словно не понимая, не мерещится ли ему написанное. Отто предпочёл отвернуться, делая вид, что с новым тщанием осматривает карты за своей спиной. Эйгон обернулся уже у супруге - к той, перед которой жалкие десятки минут назад чувствовал смутную вину - и бросил ей пергамент, точно собаке кость. – прочти. – прошу прощения? – прочти! – рыком повторив просьбу, он поднялся на ноги, нервно вышагивал вдоль своего кресла, останавливаясь лишь перед креслом супруги, добела сжимая его спинку - та выпрямилась, словно почувствовала, что в неё целятся из лука с близкого расстояния. Слишком много давило на его дрожащие от гнева плечи прямо сейчас, закупоривая дыхание. Вечер прошлого дня ,сопровождаемый шёпотом Лариса Стронга, бесконечным шёпотом,что не прерывался ни на секунду с момента коронации, шёпотом,что озарял пороки в его глазах абсолютно непорочных,шепотом ,что прерывался мольбами матери немедля прекратить праздник в узких кругах в честь смерти невинного. Ночь, прерванная тяжёлой поступью Коля и его взглядом, согнавшим со своего места у его разведённых ног горячую дорнийку, за которую было уплачено наперёд. Раннее утро с крикливыми говорунами под боком. Они были его советом - по личному разумению, стольких людей ,назвавших себя мудрецами ещё до его рождения было вполне достаточно, чтобы не беспокоить его по пустякам. А пустяками он считал всё, что касалось управления государством и не включало в себя при этом восторг толпы, пред которой он появлялся ежедневно с часу до четырёх, удовлетворяя просьбы черни с милейшей из улыбок, в ответ получая массу, сплошь состоящую из раболепного обожания и заискивающих в поклонах крючковатых фигур. – принц Деймон созывает знамёна на территории речных земель. Харренхолл взят, кастелян замка Саймон Стронг присягнул на верность единственной истинной... Сбитая с толку поведением мужа Висенья замолчала сразу, стоило ему резко развернуться и изо всех сил ударить по столу около её рук - так, что задрожали в лузах гранитные шары. На него смотрели вначале так же удивлённо. После взгляды сменились. Так не смотрят на короля - так смотрят на недотепу-пажа или грязь, когда не знают,как она налипла на свежевычещинный сапог. На слишком крикливого попугая, присланного из Кварта, который ты терпеть не можешь. На неподходящего цвета ткань, на служанку, что по неосторожности пролила вино на новые бриджи. Так на него смотрели все,не только его совет. Кто-то пытался скрывать отвращение,и он был достаточно чувствителен - мальчик, слишком рано научившийся по одному взгляду определять, что делать, чтобы его любили - чтобы это отвращение осознавать. И подобный же взгляд от супруги, о которой он вдоволь наслушался от единственного теперь улыбающегося Стронга , супруги,что должна во всём его поддерживать,а не искать в его чертах признака горячечного пьяного безумия,переполнил чашу терпения, и без того бывшую полной еще на момент коронации. – из всех людей, именно Деймон захватил Харренхолл. Я давал Вам время, чтобы решить эту проблему?! Отвечать! Конченогий дёрнулся следующим - очевидно, не ожидал, что в первую очередь достанется ему. Отто приподнял брови, словно желая напомнить,что конкретно Король никаких указаний за своё недолгое правление не давал в принципе - остановил его взгляд Джаспера, плавающий в своём выражении между вопросом "какого дьявола" и предложением "просто подождём,как это кончится". С видом хорошенько пришибленной собаки мастер над шептунами принялся лепетать что-то,похожее на извинения - и был тут же прерван очередной вспышкой взбеленившегося короля: – это твой ебаный замок! Твои подданные! Не понимали гнева ни его гвардейцы, ни члены совета. Нет, конечно, в каком-то смысле понимали - но вкус собственного,перемешанного с ужасом от того, что чёрные во всём их обскакали,мешало ощутить неожиданное агрессивное вмешательство в дела Королевства самого Короля,даже на таких важных заседаниях обычно выполнявшего функцию исключительно декоративную. – эта новость несомненно шокирует – так не вовремя. Тиленд пытался дать королеве-консорт знаки не вмешиваться, молчать, пока не минует буря. Молчать уважительно и покорно. Но она не смотрела на него, она вообще ни на кого не смотрела, уверенная в том, что желание высказаться у супруга вызвано лишь избытком вина да недостатком удовольствия, за которым его прервали. Глупая девочка по наивности считала, что знает Эйгона как облупленного. Она тут же начала заверять совет- их армия превышает количеством и качеством. У них больше золота и обмундирования, тяжёлых орудий и сильной, воспитанной в лучших традициях конницы. Все тут же прислушались, очевидно, стараясь сгладить собственную растерянность привычным твёрдым словом. Прислушивался и король - и пальцы его под пальцами накрывшей его ладонь успокаивающим жестом ладони супруги дрожали всё крупнее. Не от нервозности, вызванной его - их - положением, нет. Её любят. На неё не смотрят как на грязь, на пажа, на птичку. Перед ней не пытаются разыгрывать уважения, её действительно уважали. Хотя, казалось бы, не так ли? Она была женщиной. Чтобы не слушать женских советов, все они устроили переворот. Узурпировали власть. Пролили реки крови до, готовились пролить реки крови после. Она была дочерью, старшим ребёнком той, против кого они собирались воевать. Она не была ни хорошей матерью, ни излишне добродетельной супругой. Она говорила громко и чётко - он видел, как ещё вчера за подобные толки лорд Уайльд приказал своей супруге убираться прочь из дворцовых садов - к детям поближе. Её уважал даже его дед. Кивал и терпеливо слушал - подонок, который лишил его всего, который разговаривал с ним, как обычно разговаривают с младенцем. Растерянность и ярость, ярость и растерянность - оба эти чувства, отвратительные, богомерзкие в сути своей,жгли его нутро. Её любят. А его- нет. По многим причинам нет, но в первую очередь за то, что он обманул их ожидания - пускай он сотни раз говорил, что обманет, показывал на деле. Ему не верили, ему смеялись в лицо и перебрасывали из рук в руки,его хаяли и поучали, заставляли,били,точно он не принц, а пропитый кожевник, пропихивали на этот чёртов трон,наплевав на его мольбы не совершать ошибки - и ради чего? Ради того, чтобы в конце-концов, совершив эту ошибку, пенять на неё ему. Ему одному. Висенья говорила чётко и сдержанно. Переставляла фигуры на карте и предлагала с уверенностью в том, что её предложение примут. Её не били. На неё не смотрели, как на идиотку. Алисента улыбалась - той нежной, материнской улыбкой, которую никогда не дарили ему. Через стол Стронг смотрел на него тошнотворно-понимающими глазами. И словно наяву он слышал его шёпот - о том, что они отнимут трон. О том , что он всего-лишь игрушка. О том, что жена с радостью его убьёт, ведь любит другого. О том, что мать мечтает о его падении, ведь за все эти дни испытывала за него лишь горький стыд, а запасных наследников у неё хоть отбавляй. О том, что лорд-Десница мнит себя настоящим королём, а его до сих пор воспринимает пешкой. О том, что двор полон людей, что терпят его - и о том, что любому терпению рано или поздно приходит конец. Его, видно, тоже - он прерывает речь супруги на полуслове, хватаясь за чашу- чашу Коля, поскольку вместо вина в ней оказывается тошнотворный, лишённый всякого перца напиток, то ли сок, то ли морс. Тихо выругавшись и вернув причитающееся владельцу, Его Величество как мог торжественно расправил плечи: – армия выступит к концу этой седьмины, милорды, это решено. Уайлд приподнял бровь, сжимая собственный кубок в жесте оборонения, словно на него кто-то покушался - Кристон вот до сих пор смотрит на свой в несколько отупленном изумлении. – но наши люди не могут идти в бой, ведомые лишь идеей. Им нужен образ, яркий образ! – уж не намекаете ли Вы на себя, Ваша милость? Прошу заметить, что... – на себя? Упаси Боги. Вести армию от лица короны должен человек опытный и наделённый званием рыцаря – прервал деда Эйгон, после крепкого глотка провозглашая со всей снисходительной серьёзностью – армию от имени короля поведёт его королева. Он никогда не думал, что сможет так довольствоваться полными растерянности взглядами своего совета - сплошь кучки идиотов, что списали его со счетов. Сейчас же пара из них смотрела на него, моргая осоловело, с нескольким пониманием, почти уважением. У супруги в замке сплошь люди - и отвадить её от дел дворовых резко было бы смерти подобно - он же выбрал способ почётный и мягкий. После войны на ступенях она вернулась к нему шёлковой, познав ужасы потерь - значит, вернётся и после этой, оставив за ним, а не собой, право довольствоваться уважением и вниманием придворных. Глупый, наивный дурак - они оба - вновь подумал Ланнистер. Замерли в том времени, котором любовь пленяла мысли, не уразумев, что с годами оба выросли, и, как случается с любым слабым человеком, обложили себя бронёй. Не дожидаясь ропота, Эйгон вновь улыбнулся - лихорадочно, точно возбуждённый новым открытием, к которому его, на деле, искусно подталкивали - и выдохнул, со звоном отставляя в сторону уже свою чашу. – свободны. Все Вы. Вы мне надоели. Алисент едва не поперхнулась собственным возмущением. Комнаты, раньше напоминавшие обитель душевнобольных теперь превратились в шутовское ложе - и главный актёр, к сожалению общему, корону носил далеко не бутафорскую. Пришлось подняться на ноги - каждому из них. На плечо Висеньи, всё ещё оторопело смотрящей в пустоту, легла, усаживая на место, тяжёлая рука. Отто поджал губы в почти скорбном жесте - лорд-командующий хотел запросить разрешения остаться, охранив королеву, оступаясь о собственные мысли - разве может он нанести такое оскорбление своему Королю, задумавшись хоть на секунду, что тот причинит вред своей супруге? Тяжёлые двери залы закрылись в оглушающей тишине - двое верных Эйгоновых шавок были отпущенны последними с чётким приказом вернуться после по оклику. Несколько минут сидели в тишине. Он с притворным спокойствием попивал вино , она - терзала душу и кольца на подрагивающих пальцах. – я не считаю твой приказ... – я считаю. Этого должно быть достаточно – маска мнимого спокойствия, весёлости, что он показал при последнем своём обращении к лордам вновь треснула, явив что-то страшное. Муж никогда не смотрел на неё с такой злобой. Многие смотрели, если не все, с кем она хотя бы раз имела дело - но не он. Он обещал, что никогда не увидит в ней чудовище, но сейчас выглядел Агнцем на жертвенном ложе. Так , словно она отняла у него последнее истинно важное в жизни. Ещё не оправившись от душевной бури, которую повлекла за собой первая потеря, Висенья поднялась на подрагивающих ногах. – что это значит? Неужели сегодняшняя девка удовлетворила тебя меньше предыдущих!? – ты смеешь пенять мне на шлюх?! – рявкнул в ответ тем же голосом, резко вторя её шатанным движением, хватая за подбородок так, что стало больно – ты?! Думаешь, я не знаю, что ты трахаешься с моим дядей? Внутри все в миг обмерло - и всего на секунду в лице промелькнула беспомощность. Ему хватило этой жалкой секунды, предательского мгновения, чтобы глаза налились бешенством. – значит, правда – замогильно-тихим, бесконечно тоскливым голосом прошептал Эйгон, в обманчивой нежности огладив знакомые углы челюсти, прежде чем что есть мочи схватить влажноватый загривок, сжав. К чести супруги, она не издала ни звука. И впервые в его руках выглядела такой беспомощной, напуганной. На секунду ему захотелось извиниться. Взять назад обвинения, погладить, припасть губами к местам, на которых красным обозначались будущие синяки. Ощущение преданности смыло чувство приливной волной. Теперь он не будет разыгрывать роль мужа, что кается во грехе. Не будет возвращаться в общее ложе, прижимая к себе спящее тело и жарко шептать извинения за неверность, что покрывали в его глазах совершенное за прошедший день с лихвой. Оказывается, она не имела никакого права его судить - и отчаянно сопротивлялась потере рычага давления, однако, не пытаясь выбраться из хватки, лишь возвращая себе самообладание, приказывая глазами успокоиться. Она, приказывает ему. – лживая тварь. Ты должна радоваться, что я ссылаю тебя на победоносную войну, а не в башню под арест. Из одной лишь надежды, что мозгов у тебя больше, чем у твоей шлюхи- матери – ведь, в конце-концов, единственное, чему он не внемлел и никогда не внемлет из речей Стронга, так это в ядовитые слова о собственных детях, которых так горячо любил. Невинные создания, то лучшее, что было в нём, перенесённое в живые, непорочные существа - он не позволил похоти, их общему проклятию, очернить их души. – ты бредишь. За тебя говорит количество выпитого – твёрдым, сухим как лоно старухи голосом прошептала Висенья, хватаясь за второе,свободное его запястье. – ой ли? – шепчет он в ответ, склоняясь ближе – ты всегда была властолюбива - и теперь я понимаю отчего. Действительно,у власти вкус слаще любого вина. Но ты забываешься, я больше не позволю себя позорить. Двери вновь отворились. Появились его лизоблюды - но он и не подумал изменить их положения. Напротив, в вульгарном жесте дёрнул её ближе, словно наслаждаясь тем унижением, что наносил. И вновь весело, игриво - и, что куда страшнее, громко продекламировал: – сегодня подготовься хорошенько. Отдай приказ дорнийской ведьме, скажи, что Король желает свою Королеву. В конце концов, Боги велят не только поддерживать своего супруга, но и быть к услугам в его желаниях. Так послужи же своему королю, как следует. Она держала слезы глубоко в себе, когда ладонь с шеи сместилась вниз, и, едва не достигнув мест ниже крестца слабо хлопнула по животу там, где пряталось чрево. Он покинул её бодрой походкой, лающе смеясь. Натянутым, горьким смехом - белые плащи растерянно переглянулись, точно не зная, кого поддержать. В конце-концов решившись, позволили себе затаенные смешки, едва слышные - да улыбки, приподнявшие уголки дрожащих губ. Жесты эти окончательно её уничтожили - Кристон Коль, терпеливо дожидавшийся у двери и слышавший каждое из последних слов отыскал униженную королеву стоящей лицом к окнам - ветер трепал наспех заплетеные косы. Она старалась держаться с достоинством, но много ли достоинства может показать женщина, которую одним движением лишили четверти того, чего она добивалась порою собственной кровью. Он не решился подойти ближе. Лишь звякнул доспехом, обозначив своё присутствие - в восковом лице он не узнал ту, что заставила его склонить колено. Обод, казалось, был ей велик, и прожитые на сей бренной земле двадцать три года, окрашенные потерями, предательствами и свершенными ею злодеяниями тёмными линиями легли на красивое, отмеченное нанесённым сводной сестрой шрамом лицо. Тень её во мгновение приобрела страшное очертание - протянув руку, Сир Кристон Коль отвёл взгляд.

***

То же время. Север, Винтерфелл.

Джехейра не спала - маялась, то перемешивая угли докрасна, то согревая пальцы, погружая их в раскалившийся огонь. В свои одиннадцать она чувствовала себя глубокой старухой. Будущая леди Севера, прожившая на неприхотливых землях больше трети жизни вновь не могла найти покоя в буре за окном. Никогда и никому в жизни она не скажет, что существование её - нежеланная ссылка. Будущие родители по мужу относились к ней, как к родной, Арра Старк давно заменила матушку, блеск снега за окнами - блеск драгоценностей на толстых шеях разжиревших от вседозволенности южанок. Тёплые стены дворца были теперь роднее Красной кирпичной кладки, и именно старым, а не новым Богам ,она возносила свои молитвы. В ней не осталось ничего от той девочки, что совершила своё первое путешествие по Королевскому тракту в состоянии кататонии, покрываемой испугом ,вызванным неизвестностью. Меха и шкуры сменили шелк простыней, плотная шерсть - шелк платьев. Она научилась сама затягивать корсет и благодарить прислугу. Сама она и мылась, и заплетала косы - хотя, конечно, последним чаще всего занималась матушка. На неё больше не смотрели, как на чудную чужачку. Однако что-то оставалось неизменным - сны преследовали её подобно смерти по сей день. Очередной из многих вырвал её из Царствия Бога сна не ранее как час назад, заставив подскочить с подушек, тяжело дыша, обливаясь холодным потом. Зашедшая привычно по утру служанка теперь уже не удивилась виду сидящей с отстранённым выражением лица на коврах малышки, что осторожно сжала руками раскалённые каминные решётки - Джехейра Таргариен была неопалима, и чудо это было принято не обсуждать. – завтрак, миледи. – благодарю Вас, Клэр – через несколько секунд откликнулась принцесса, неспешно поднимаясь на ноги. Жжение в ладонях помогло вернуть себе самообладание, помогло вновь осознать, где реальность, а где - картины страшного будущего. Когда невинная забава помогать перестанет, что ей делать? Служанка удалилась по кивку- Джехейра раскрыла тяжёлые дубовые двери просто отесанного шкафа, достав из его недр любимое платье, предпочтя вначале одеться. Если она не ошиблась, сегодня ей эта спешность пригодится. Следующий раз двери отворились всего через десять минут - Арра не произнесла и слова, смотря на уже одетую в столь ранний час невестку, без аппетита поедавшую сыр и солонину в меду. Лишь присела рядом, беря в руки щётку. – твой кузен прилетел сегодняшней ночью и желает непременно тебя увидеть – заявила она через время, когда была готова первая коса. Принцесса была совсем ребёнком и имела право носить распущенные волосы, но с недавних пор отказывала себе и в этом удовольствии. Приближался очередной приступ удушливой меланхолии, это Арра выучила хорошо, и старалась лишний раз не докучать ребёнку с нравоучениями. Креган неодобрительно посматривал на её нежность, считая, что она лишь подстегивает неизвестную душевную болезнь - женщина с уверенностью заявляла, что невестка здорова, и советовала мужу заниматься вопросом продовольствия на будущую зиму, вопрос детей оставив в её компетенции. Тот не возражал - в конце-концов, супруга всегда мечтала о дочке, в то время как он понятия не имел, как относиться к нежным созданиям, ограничиваясь парой проявлений грубоватого участия перерывах между обязанностями, которых становилось больше с каждым новым днём. – конечно, матушка – как всегда покорно согласилась она, кончив с трапезой, поднимаясь на твёрдые ноги. Леди Старк кивнула, коснувшись губами прохладного лба - и открыла перед малышкой двери, следуя за её спиной по узким коридорам. По первой она, убегающая от нянек, плутала в них - теперь же знала, точно свои пять пальцев, изящными кивками отвечая на редкие приветствия с раннего утра работающих домашних да редких лордов, сейчас квартирующихся в стенах главного бастиона своих земель по делу или от тоски на землях собственных. Домашняя обедня, что была много меньше грандиозной главной залы, была освещена лишь лучами рассветного солнца да дюжиной зажженных свечей. Креган и Джекейрис Веларион, подчиняясь атмосфере, обсуждали предстоящие дела полушепотом, деля скромную трапезу. Оба пили горячее молоко, не признавая вина с раннего утра - и оба улыбнулись, когда Леди нарушили их уединение, правда,по-разному. У лорда Старка улыбка расцвела сдержанная, но мягкая. Подозвав к себе Джехейру, он провёл ладонью по её плечу в жесте скорее покровительственном, чем отеческом. Принц же, натянутый, точно струна, при попытке повторить жест потерпел неудачу - кузина просто не подошла, ограничившись поклоном. Арра не обременила себя ничем, кроме, пожалуй, скромного кивка. С самого начала вспыхнувшая дружба меж принцем и супругом не доставляла ей удовольствия. Сейчас же приводила в ярость - принеся на крыльях своего дракона весть о Войне, старший сын Рейниры с порога, не желая расшаркиваться в ложных любезностях, потребовал не только присяги, но и людей в армию своей и их Королевы. И то, и другое Старки с честью задержали, предложив в начале обсудить моменты, их интересующие. Леди Старк считала, что обсуждать здесь нечего. Присяга - дело заведомо решённое, отец Крегана поклялся, а Север клятв не нарушает, но армия? Война дело затратное, и первое, что она отнимает - жизни. Особенно война меж драконами, всего полтора века назад они в этом убедились. И они не могли позволить себе терять людей - не тогда, когда зима стоит за порогом. Им предстояло убрать скромный урожай, заготовить лес. Стужа была общим врагом Севера, они нуждались в любых свободных руках. Креган, улучив минутку, нежно обнял и заверил, что уже нашёл решение, что должно устроить их обоих. Арра ему не верила, но покорно прижалась к крепкой, горячей груди, вслушиваясь в мерный стук сердца, полными тревоги глазами глядя на колыбель малыша Робба. – добро пожаловать в Винтерфелл, милорд – тем временем произнесла Джехейра, вновь вернувшись к ней, точно в поиске защиты. Джейс обвёл её взглядом - в очередной раз, замечая поразительное сходство ребёнка со своим родителем, и заторможено кивнул, развязно опираясь локтем о столешницу. – благодарю, принцесса. – прошу обращаться ко мне миледи, Ваша Светлость. – конечно. Моя ошибка – не начиная боя капитулировал принц, прежде чем перевести взгляд на лорда – полагаю, Вы не будете против, если на Драконий Камень девочка полетит со мной. Малышка на эти слова флегматично склонила голову, но в юбку названной матери вцепилась с завидной для многих мальчишек её возраста силой. – и почему же Вы так решили? – мгновенно ответствовала Арра, безотчетно пожимая худое плечико. – как же? Драконий камень есть первородное гнездо для каждого Таргариена. – помните, в чьём Вы доме, мой принц. Девочка - невеста моего сына и член моего дома. Я не позволю Вам или Вашей матери взять её в заложники. – никто не говорит о заточении, Лорд Старк, упаси Боги. Я лишь предлагаю безопасность - действо войны едва ли коснётся острова, и к кузине относиться будут с исключительным почтением. Или Вы почитаете нас варварами, что способны причинить боль невинному ребёнку? Очевидно, принц был заметно озадачен хмуростью лиц и резкостью реакции. Он был уверен в сопротивлении миледи - в конце-концов, женщины по натуре существа мягкие, когда дело касается детей. Но Крегана? Получив приказ матери любой ценой раздобыть Джехейру, именно этот вопрос он считал заведомо решённым. – уверена, Винтерфелла война не коснётся в равной степени – с честью выдержав острый взгляд, женщина придала выражению лица особую суровую холодность. – к тому же, никто не говорил о боли. Но я имею договорённость с родителями юной леди. Я пообещал её отцу её безопасность, обещал лично - и обещание своё сдержу. Я не позволю Вам сделать разменной монетой в Вашей безумной войне будущую леди земель, которыми мои предки владели тысячи лет – тоном, не предполагающим возражений обрубил на корню любые препирательства Креган, как ни в чем не бывало возвращаясь к завтраку. Поняв, что спорить бесполезно, Джейс быстро сориентировался, сменив тактику- в конце-концов, уроки названного деда даром не прошли. Он умел убедить самого последнего скупердяя вольных городов сбить цену на свои товары - разве он не сумеет убедить ребёнка? – должно быть, ты скучаешь по южным развлечениям и полётам, дорогая кузина – мягким голосом начал он - таким же он убеждал старшего из младших братьев бросить свои ужимки – Драконий Камень полон твоих сверстников. Там ты сможешь без препятствия летать на своём драконе и предаваться всем тем прелестным развлечениям, что так любят юные девочки твоих лет. В конце-концов, остров твой дом. Арра хотела съязвить, сказать, что замок, в котором ребёнок бывал лишь в далёком детстве и которого не помнит по определению не может называться домом, какое бы значение не предавали своему наследию Таргариены. Креган одними глазами заставил её захлопнуть рот, хотя, казалось, сам едва держался. Какая подлость - медовым тоном убеждать ребёнка самому захлопнуть собственную ловушку! – Ваши слова тронули моё сердце, кузен. Но Драконий камень чужд мне. Винтерфелл мой дом. В глазах мужа блеснула секундная гордость. Арра в одобрении крепче сжала плечо невестки, а принц, поняв, что попал в тупик, опешил окончательно. И, не желая терять лица, тряхнул вихрастой головой, выпрямляясь в своём кресле. Пожалуй, дитя в качестве невольного узника воистину последнее, что им необходимо, не так ли? Так он и скажет матери. Портить отношения с таким ценным союзником ему необходимо в последнюю очередь. А за ребёнка Старки, очевидно, готовы были стоять горой.

***

Полдень того же дня, пристань Золотого Копья.

– становится холоднее. – благодарю, без тебя бы не поняла. Дорианна обжигает её недовольным взглядом, но не произносит ни слова в ответ. Кайл расслабленно болтает с носильщиками в почтенном отдалении, предпочтя песок прохудившейся брусчатке. Флорис хмыкает, опираясь обеими руками об эфес недавно полученного в дар меча - ей удалось одолеть в честном поединке славившегося своей ловкостью наследника Айронвуда, и тот, приняв поражение, почётно предложил свой меч ей в знак признания. Алиандра подначила не терять возможности - но Баратеон и без того приняла честь,вогнав лезвие в порядком износившиеся ножны. Дурой она не была, в конце-концов. Как и ханжой - прекрасная ночь в объятиях горячего любовника закрепила договор. На горизонте появился знакомый корабль - радостно хлопнув в ладоши и отсыпав пару проклятий на голову Адама, задержавшего на три дня, Сэнд резво махнула рукой - несколько носильщиков, раскланявшись со своим принцем, тут же поспешили к ним. Флорис переступила с ноги на ногу. Сказать, что она нервничала - не сказать ничего. Загорелая рука вжалась в лоб, короткие пряди недавно в пьяном бреду остриженных парой птичек принцессы волос прилипли к шее. Верная компаньонка хлопнула её по плечу. Через неполные пятнадцать минут суетливые работники порта уже помогали швартоваться небольшому судну. Когда спустили трап, Дорианна взлетела по нему скорее слуг, заключая в крепкие объятия сестру - Корианна обняла её в ответ, наконец расслабившись. Дорн узнал об успешной узурпации в числе первых - и ни на секунду не усомнился в том, что принцессу Висенья вернёт им в целости и сохранности. И всё же, судьба - шутница, научившая не полагаться в таких делах на единственного человека. – рада, что ты вернулась одним куском – отстранив девицу от себя, Сэнд спешно осмотрела её на предмет любых травм, отметив про себя геральдику Блэквудов на свежем плаще, и передала из рук в руки братцу. Тот без привычной вальяжности вцепился в точеную талию, пряча нос у чужого виска. Одна Баратеон осталась стоять у самого подножия, сжимая разжимая кулаки - и просветлела взглядом, когда несколько служек появились, сопровождая маленькую девочку в жёлтом платьице. Та держалась с достоинством настоящей королевы, унаследованном от матери, и была на поверку красивее любого ребёнка, которого ей доводилось видеть. Нежные черты лица не исказились, когда она присела в глубоком реверансе. – здравствуйте– лишь голос её был неуверенно тих - родительство колченогого ублюдка оставило в её глазах свой отпечаток. Но, как знала Флорис, любой отпечаток, даже сидящий крепче-крепкого, возможно стереть. Печали, радости или время сделают это. – не стоит таких формальностей, миледи. Таким прекрасным девочкам следует относиться к каждому, точно они чернь – тут же подобострастно, и - Боги - кажется,совершенно искренне произнёс Кайл, склоняясь много глубже,заложив за спину одну из изящных рук – особенно к мужчинам - признаться, даже я, великий знаток красоты, поражён Вашей прелестью. Корианна невпечатленно приподняла бровь, прошептав что-то про неуместность подобных слов. Дорианна же сочла подобное вполне уместным - ребёнок держался молодцом, но в глубине её взгляда застыл настоящий ужас. Стоит отдать братцу должное - в обращении с детьми он был настоящим джентльменом и здорово помогал им прямо сейчас, сгоняя с юной Беатриче тревожную вуаль беглеца, вынужденного спасаться, оставив за своей спиной всё, что когда-то было дорого. – в таком случае, мне следует обращаться так и с Вами, милорд – неожиданно ответила та, и, подхватив юбки, чинно продолжила спуск, оставив Мартелла в почти восхищённом недоумении стоять в полупоклоне. Заставший картину Адам едва сдержал смешок, помогая сносить на сушу многочисленные пожитки юной странницы. – Кассандра Баратеон породила чудовище – насмешливо пробормотала Сэнд, хлопая принца по плечу, подавая руку сестре. Флорис на них не смотрела. Не считала смешным положение одного из своих патронов, не слышала его притворных оправданий. Она смотрела только на дитя сестры. Привычная к дождям и зябкой прохладе, она щурилась, внимательно смотря в ответ. – вы-Фло? – деловитоносильщиков поинтересовалась она, посторонившись при оклике носильщиков. – я – согласно пробормотала Баратеон, несколько неуверенно принимая в руки протянутое письмо. Запечатанное фамильной геральдикой, оно было тут же спрятано в нагрудном кармане от греха подальше. Кивнув - малышка тут же кивнула в ответ, точно они пара заговорщиков - она направилась в сторону носилок, распечатав пергамент лишь там. Кое-где буквы поплыли - воск стёр очертания. И всё же, в деревянной поступи строк чётко угадывался знакомый сестринский язык. « Джоффри Веларион мёртв, война Воронов окончена, и начата война драконов. Деймон Таргариен захватил Харренхолл, войска Эйгона Второго готовятся выступить.Обереги моего ребёнка в ответ на услугу,что я тебе оказала, молю Богами.

Всегда твоя, Кассандра. »

Она не была человеком сентиментальным, и всё же, первые за годы строки разбудили в ней воспоминания о тех временах, что она отчаянно стремилась забыть. О днях, в которые единственной её заботой были шелка да удачное замужество - сущие пустяки, и она тогда была не больше чем сущий ребёнок, что грел постель грезившему о бескрайних свободах, вечно несвободному принцу. Сколько утекло воды? Жалела ли она о том, что случилось с ней? До сих пор Флорис затруднялась ответить - даже теперь, смотря на молчаливую, бесконечно печальную племянницу, единственное дитя их рода, будущее двух великих домов, что кровь из носу необходимо было сохранить. Пески крошку явно не впечатляли - куда больше внимания, пусть и снисходительного, она уделяла Кайлу Мартеллу, что принялся бестолково занимать её байками. На любое его слово изголодавшаяся по родине Корианна находила десять опровергающих. Лишь Дорианна, кажется, разделяла её настроение, прожигая дыру в паланкине. Дружба, которой она по сей день дорожила, разрушилась одним днём, стремительно и, как казалось, абсолютно безвозвратно. Те победы и потери, что она переживала на ступенях померкли, перекрытые тучами, что обещали в скорости пролиться кровавым дождём войны. Удушающая жара, к которой невозможно привыкнуть инонда даже тогда, когда ты был в ней рожден,сопровождала их на протяжении пути. В замке же было много прохладнее. Вечно вздорная дорнийская принцесса, бессмертное,прекрасное дитя Нимерии расцеловала свою донельзя смущённую гостью прямиком на пороге, присев безо всякого стеснения на колени, выспрашивая последние новости с жадностью рыночной торговки. Беатриче слабо от расспросов отбивалась, избегая смотреть кому-либо в глаза - приняв это за усталость после долгой дороги, дорнийка вновь её расцеловала, на этот раз на прощанье, и повелела отвести в отведённые покои. Птички тут же столпились вокруг, наперебой распевая о прелести детских глаз и изящности мягких волос, трелью исчезая в продуваемых сквозняком коридорах. Открыто одетые, не оставляющие места воображению, обвешанные золотом и драгоценными камнями служанки воспитанной в аскетичности Штормового Предела леди внушали чувство стыда - не за себя, а за другого, кто смеет предстать пред толпой в таких нарядах. – ей здесь не нравится – хмуро заметила Флорис, хлопая себя по карманам льняных бридж в знакомом нервном жесте. Алиандра, прекратив уделять внимание дорогой сестре и пообещав несколько раз устроить в честь её возвращения богатый пир равнодушно пожала плечами. – она оторвана от рук матери, первая из множества беглянок, которую надуло на наши земли войной. Покажи мне хоть одного человека, которому это понравится. – дорнийские нравы не для неё. – и всё же, ей придётся к ним привыкнуть. Кайл хмыкнул, уводя Корианну по следам сбежавших с юной гостьей служанок, желая проследить, как ту устроят. Дорианна внимательно осмотрелась, словно видела родные залы впервые. – мне это не нравится. – что, тоже Дорнийские нравы? – насмешливо спросила Алиандра, шагая по низким ступенькам в сторону тенистых внутренних садов. На востоке, западе или севере едва ли хотя бы одна женщина доверила свою охрану двум другим. Дорнийская же принцесса казалась абсолютно расслабленной, сопровождаемая своими верными мечами. – ситуация. Вся ситуация - земли будут гореть. Люди будут гибнуть возами, дай только искру этим углям. Молчаливая Флорис в ответ на это заявление протянула пергамент Алиандре. Та лишь мельком взглянула на него, прежде чем напрячься всем телом. – что там? – один из сыновей Рейниры мёртв. – Люк? – в голосе, что старался казаться бесстрастным с болезненной остротой прозвучал страх. – ещё одно доказательство того, что на людей тебе глубоко плевать - тебя волнуют лишь привязанности личные – сменив отвращение на милость,заметив сестрин взгляд, Мартелл качнула головой – нет, младший из бастардов. Джоффри, верно? Сэнд испустила благодарный выдох - Баратеон на него закатила глаза, хотя, конечно, не могла не признать, что Люцерис Веларион среди всех отпрысков Рейниры был парнем наиболее приятным. Прост, как медяк, прям, как прут - раньше он вызывал в ней отвращение своей манерой, в нынешнее же время мог бы сойти за её друга. Конечно, если когда-нибудь судьба вновь столкнет их. – они друг-друга изничтожат. Одно дело война королей - но война скорбящей матери... Может привести к катастрофе. Не один и не два вечера они провели в этих садах за чашей хорошего вина, обсуждая одну единственную личность, в которую презирающая детские привязанности Алиандра верила с той самой детской уверенностью. Мысли скачут - от Беатриче, спрятанной в недрах Копья к долгу, коим она была обязана не только сестре. Она помнила нежные улыбки и игры в кайвасу. Скромные подарки и прогулки по садам - и безмерно мудрые для юных лет глаза. Дорианна открыла рот, вероятно, думая о тех же глазах в совершенно иных декорациях. Флорис успела скорее. – я отправляюсь в Королевскую Гавань. За мной должок, пора его вернуть. – ты не можешь. Для королевств ты всё равно что мертва – несколько певчих окружили их , звеня подносами и кубками. Принцесса лихорадочно размышляла, едва не пролив вино, и в беседу их не лезла - одна из девиц тут же принялась кормить и поить её со своих рук. – вернись я сейчас, меня бы не узнали даже родные сестры. Ты же являешься сестрой беглянки - тебя помнят, и помнят хорошо. – я должна быть с ней. – с ней её мёртвые боги и дракон. – тогда на кой черт ты хочешь поехать? – Сэнд резким жестом отказалась и от вина, и от дразнящих прикосновений - с годами крутой норов превратился в настоящую проблему. Служанка тут же испарилась. – затаюсь в блошином конце. Если армия короля перевесит - что ж, так тому и быть. Если же случился что-то страшное, я постараюсь сохранить ей жизнь. В ответ на это Сэнд лишь поджала губы, развалившись в кресле так, словно желала занять всё пространство. Тошнотворное бездействие, необходимость и дальше оставаться инертным куском гранита там, где творилась история, выводила её из себя. Флорис смело уместила ладонь на чужом колене, крепко сжимая. – тебе я оставляю свою племянницу. Самое дорогое, что у меня есть. Никому больше я не смогу её доверить. И, кто знает, возможно, она не последнее дитя, что ступит на ваши пески. Когда сюда приедут другие, кто-то, крепко держащий меч, должен находиться с ними рядом. Кто-то верный, Дорианна. Она смерила её недоверчивым взглядом - и медленно, обдуманно кивнула, хотя очевидно было, что наспех приговорённый план придётся не раз переменить. Слишком много подводных камней, опасности - и эмоций, застлавших каждого здесь, пусть и по совершенно разным причинам. Алиандра переживала о своём народе, неудовлетворённая ситуацией, желающая повернуть паруса так, чтобы те подхватили Дорн, неся его навстречу благоденствию. Дорианна терзалась призраками прошлого куда ярче и трепетнее настоящего. Флорис желала исправить ошибки того же прошлого. Ночь лишила сна. Утро встретило солью в волосах - стоя на карме она наблюдала, как Адам из Халла поднимает якорь.

***

Ночь, Красный замок, покои королевы-консорт Висеньи Таргариен.

Замок готовился к надвигающемуся выступлению. Юноши и мужчины до блеска начищали оружие и доспехи, женщины и дети не прекращая за них молились, словно молитва - единственный путь, последний оплот. Им бы тоже приготовиться. Вместо этого они в полной тишине стояли у резных дверей - и через несколько секунд тишину эту прервал очередной тихий крик - и громкий, тошнотворный смех. – мы давали присягу защищать. Ты давал. Мы должны что-то сделать. Гвейн ощущал себя последним человеком в мире. Там, за стенами, мучили ту, по ком горело его сердце - и он вынужден был сносить это, стоя,как каменное изваяние, в голове своей мозжа череп Короля о кирпичную кладку. Аррик выглядел немногим лучше. Поминутно усиливал хватку на эфесе меча, сжимал до скрипа зубы - но молчал, уставившись в пустоту галереи. – её точно режут – прохрипел Хайтауэр следом, не в силах молчать. Не боясь, что его услышат - парой тихих жестов между суетой её Величество дала понять, что король знает. Он себя не оправдывал - не оправдывал и её. Они совершили страшное преступление, учитывая, что при дворе выказывали всяческое презрение каждому, кто был в подобном же уличён. И бдение это для него было наказанием - и, видят Боги, оно было жестоким. Жесточе, чем он мог вынести. И каждый раз, когда казалось, что не может быть хуже, она вновь кричала. Каргилл избегал на него смотреть, пребывая в смешанных чувствах. Считал ли он заслуженной эту сцену? В каком-то из смыслов. И всё же, он, ровно своему товарищу, не мог её ни слышать, ни наблюдать, не испытывая при этом вины. Уж не Эйгону Таргариену точно играть оскорбленного супруга. Ещё несколько секунд - и редкие крики стихли. В покоях Висенья прижимала к себе одеяла, прозрачными глазами наблюдая за мужем. Тот ввалился получасом раньше, едва держась на ногах, и с ходу разорвал на ней ночную рубаху. Заломил руки так, что она не успела продумать путей отступления - заломил неожиданно крепко. И вбивался, вбивался, вбивался в холодном молчании с силой, выбивающей из тела остатки души. Никогда до - и никогда после - Висенья не чувствовала себя настолько униженной, растоптанной, вымазанной с ног до головы несуществующей грязью. Меж ног было горячо и влажно - и Эйгон, тот Эйгон, что старался не причинять ей вреда раньше,теперь на неё даже не смотрел. Она не знала, что делать. Состояние было похоже на то, что окутало, когда она по колено в ледяной воде рыдала, узнав, что мир её- воздушные замки, построенные матерью и настоящим отцом. – Эйгон... – заткнись – раньше она перед ним не унижалась- не было нужды. Но контроль утекал сквозь пальцы. Впервые она осознала, что в его власти низложить её парой слов - и она сама, добровольно, улыбаясь белозубым ртом,отдала ему эту власть, вложила в руки. Он не мог застегнуть сюртука. Бился, бился - так и перестал, очевидно сочтя, что одна из приглашённых на сегодня женщин обязательно посчитает это занимательной игрой. О том, что женщины эти будут кружить вокруг него и этой ночью он не преминул шепнуть в самое ухо, прижимая её щекой к подушкам, замирая на последнем движении. Висенья сглотнула. Воздух казался хрупким, точно хрусталь. И она казалась себе хрупкой, и дядя, что смотрел на свои руки так, словно не осознавал, что делал ими жалкие минуты назад. Извращённое, ужасное нечто, в которое превратился в этот момент их союз пожирало теперь их обоих монстром из детских кошмаров. Никогда их покои не казались им такими холодными, а звуки - такими далёкими. В его глазах застыли слезы - зеркала её собственных. В горле ком пережимал дыхание - и он отвёл глаза со спешностью человека, отчаянно запутавшегося - и отчаянно не желавшего жалеть. И всё той же нетвёрдой походкой покинул покои, едва слышно скрипнув дверью. Аррик тут же ступил за ним следом - король выставил его в стражу лишь для того, чтобы после проводить его в подготовленный тронный зал. Рыцарь считал собственные шаги - раз-два, раз-два, словно можно было вычеркнуть весь этот вечер, сюрреалистичный, исполненный мерзостью, какой полнятся лишь заблудшие души, если избегать смотреть на своего сюзерена. Гвейн отступил несколько позже, лишь тогда , когда в коридорах стихли тяжёлые шаги - боялся, что глаза накроет пелена, если он сделает хотя бы один шаг до. Челюсти болели от того, как сильно он их сжал. Болели руки - и кожа перчаток в местах, что соприкасались с эфесом треснула. Так же точно треснула душа. Тихий перестук в смежные покои - из скромных комнат мрачной тенью выплыла Мелисандра, держа в руках поднос с несколькими ампулами и единственную чашу с вином. В королевских покоях она исчезла, оставшись бесшумным видением. Хайтауэр прижался лбом к холодному камню в единственном желании - размозжить череп уже себе. Висенья сбилась калачиком в самом дальнем углу просторного ложа. Жалкая картина - алеющие будущими отметинами мужниной ярости плечи судорожно дрожали в громких рыданиях. Тихая, Сэнд отставила поднос в сторону - и в следующее же мгновение оказалась на сбитых простынях, прижимая к себе обнажённое тело. – тише, тише. Всё закончилось. Всё будет хорошо, Ваша Милость, всё будет хорошо. Повторяла она раз за разом - и сама в свои слова не верила.

***

Три дня спустя, богороща, Винтерфелл.

Джекейрис отыскал её среди сердцедрев, коленопреклоненную, в листьях,что алели на девственно-белом снегу ореолом,напоминая рытвины кровавых ран. Безмятежная, похожая на видение, в очередной за эти дни раз кузина его испугала. Он не оставлял слабых попыток её убедить, понимая, что каждая из них тщетна. Арра Старк с каждым днём проникалась к нему всё большим отвращением, как броню таская на плечах алый плащ - подарок его изменницы-сестры. Во избежание новых конфликтов ,Креган не прекращая расширял развлекательную программу - Соколиная охота, стрельба, езда верхом, прогулки по волчьему лесу, спарринги. Вопрос о возможном составе войск благоразумно отложили до лучших времен. С почти детским восторгом он ожидал обещанной поездки на Стену, окутанную легендами - и там же условился договориться окончательно с Хранителем Севера, чтобы с новостями вернуться к матушке, которой был позарез нужен дома, а не в этих пусть и прекрасных, но далёких краях. Джехейра не обратила на него и капли внимания, когда он присел рядом, с удивлением обнаружив, что снег в этих местах словно теплее того, что не скрывался под сенями чардрев. Принцесса казалась видением из другого мира. Трудно было назвать её красавицей - слишком остры черты лица, полновата, в мать, фигура. Но дело было вовсе не во внешнем - что-то на,или,возможно,в ней самой не давало покоя. Она ходила по замку тенью. Сам воздух вокруг неё казался мрачно-холодным в моменты тоски и искряще-теплым в секунды нежной радости. Смех её казался искусственным,никогда не был громким. На своих нянек и септу она смотрела с отвлеченной снисходительностью и лёгким презрением, окрашенным тонкой печалью,которую раньше видал он разве что у военачальников ,познавших на своём веку слишком много смертей. Порою она бормотала что-то несвязное. Но чаще молчала, записывая что-то на кусках пергамента, спрятанных в рукавах. Глаза её всегда были остекленевшими. Неподвижные,они ,казалось ,следили за всем и ни за чем одновременно. Он помнил подобное выражение в очах тётушки. В отличии от дочери, Хелейну оно посещало лишь в страшные минуты припадков, как их называл презрительно отчим и сочувственно - мать. И выражение это действительно казалось страшным - в её омутах. Дочь её смотрела так всегда. Растерянно, словно пережила тысячи жизней, не успев при этом прожить свою. И глаза эти страшными не казались,нет. Джехейра Таргариен казалась вечной узницей собственного разума - и свободой озарялась лишь тогда, когда Рикон Старк держал её за руки. Странное, суеверное ощущение - Джейс корил себя за него. Девочка - просто ребёнок, не более того. И всё же в том, как она посмотрела, когда подняла наконец веки, ему почудилось что-то миру живых чуждое - и холод пробежал мурашками по спине. Он списал всё на ветер - и поспешил улыбнуться так открыто, как только мог, а мог он много, спасибо плуту-Корлису. – зачем Вы здесь? – без обиняков спросила принцесса, прижимая красные ладони к бледным губам. – хотел повидаться. Скоро я улечу, и, вероятно, больше нам не суждено будет встретиться. – Вы правы. Она ответила так, как отвечала обычно - точно знала наперед. Белоснежные волосы обрамили её лик, и солнце на мгновение погасло, являя ему нечто потустороннее. Глупости, сплошные глупости - просто Север, столь непривычный взгляду после лет за морем,околдовал его, и нервное напряжение расплавило разум, подбрасывая ложные картины. – Вас это не печалит? – ничто не вечно, кузен. Значит, ничто не способно меня опечалить. Приподняв брови, Джейс неуверенно кивнул, не зная, как лучше отреагировать - признать слова детской глупостью или продолжить , ведя беседу в русло совершенно не нужное? Прежде чем он успел сориентироваться, Джехейра поднялась на ноги, теперь смотря на него сверху-вниз, и, словно прочтя вопрос в тёмных глазах почти неслышно прошептала: – вас поглотит огонь. – прости? Девочка качнула головой, словно сказала то, чему должно было прятаться в уголках сознания. – не берите в голову. – ты считаешь, что я погибну, или в тайне желаешь этого? – пришло его время тупить взгляд. Перед ним сущее дитя, в конце-концов, что он себе позволяет? Личико, которое кому-то могло показаться хорошеньким, превратилось в восковую маску. – все мы смертны. Тебя поглотит огонь, как поглотила его вода. Как золото поглотит принца островов, как тьма поглотит их принцессу. Принц предпочёл промолчать на эти слова, не желая разбираться в их посыле. В самом деле, не станет же она ему угрожать? Они неплохо провели вместе те редкие минуты, в которые не были заняты каждый своими делами. – ты видела это в своих кошмарах, дитя? Я слышал, сегодня они вновь разбудили тебя. – кошмары? Вновь вернулось её чертам отстранённое спокойствие - резко утихла буря. Руки её, вновь согретые, оказались поверх его чела - точно она его благословляла, как благословляют септоны избранных воинов на долгий путь. – нет. Лишь немилосердные нити бытия. Он не заметил, как она ушла. Её глаза точно загипнотизировали его. Воистину, Джехейра останется для него самым ярким из множества воспоминаний, что подарил Север. Покинув его, он тут же о её словах забудет, точно тех не существовало никогда.

***

Три дня спустя, Красный замок.

Служанки понятия не имели, что делать с принесенным в покои Королевы металлоломом- присланные десницей пажи не имели представления, куда опустить глаза, не заработав при этом весточку, информирующую о грядущей казни за посягательство на добродетель августейшей персоны. Доспех Висеньи Завоевательницы, изъятый из сокровищницы, на Висенью нынешнюю, лишённую громких титулов во устах садился ладно - не понадобилось и помощи дворцовой кузницы. Всё, от нагрудника до наплечника с должной сноровкой при примерке выглядело, как на неё шитое. Хотя тут скорее подойдёт слово "кованое". Это пугало. Отто и Алисент пытались что есть мочи отговорить короля от идеи самоубийственной, обезглавливающей корону уже сейчас- тот цветасто каждый раз слал их на разный лад: то в пекло, то к Неведомому в руки. Руки же двора при этом опускались - каждого,от мала до велика, не включая в себя, конечно, жабьего отродья. Прознав о просьбе супруги, той, что попала ему в руки при тайном прочтении корреспонденции Её Величества и напрямую угрожала нахождению головы на тщедушных, неровных плечах, Стронг начал действовать с двойным, тройным рвением - и одержал победу, околдовав разум своего короля, заняв все его мысли. Висенье об этом донесла Мелисандра, выгнавшая бесполезных, мельтешащих перед глазами мальчишек, сама принявшись подгонять сбрую. Получалось у неё так себе - оттолкнув при очередном тяжёлом выдохе её руки ,королева сама принялась подтягивать ремешки. В конце-концов, на ступенях у неё слуг не было - и ничего, справлялась, даже не слетало ничего, пусть было до стыдного к этому близко. – довольно. Что сделано, то сделано. Бесцветным голосом прервав очередной поток очерняющих колченогого ругательств и соступив, наконец, с пьедестала для примерки оборвала Висенья, рассматривая себя в мутном зеркале. Глаза у неё были такими же мутными, подернутыми плёнкой безразличия к собственной судьбе - не раз и не два Мелисандра ловила такой точно взгляд после той ночи. Пугалась - но продолжала молча прислуживать, доверяясь сюзеренке и крепости её разума. Не замечая, что разум тот начал медленно утекать сквозь трещины брони. Твёрдые, горячие пальцы провели по нагруднику - лишь умелая рука могла выбить на валирийской стали драконью геральдику. Сколько лет этому доспеху? Сколько сотен лет? И как далеко за эти года они продвинулись в своём правлении? От момента хвори дедушки до момента сего всё ,от ноты до ноты - чистое безумие. Смерти драконов, смерти членов королевской семьи от рук родичей - рано или поздно лорды поймут, что их,Таргариенов,плоть пропускает сталь, что кровь из ран их течёт такой же горячей и алой, как у любого простолюдина. Уж тогда им несдобровать. Ведь тогда все поймут, что короли их и принцы не Боги, и рукотворный их Олимп, уже сейчас шатающийся , разлетится по камню, разрушившись до самого основания, похоронив их под осколками величия- как когда-то расколовшаяся, пресыщенная гордыней простых,смертных тел ,что воображали себя властителями Мира Валирия поглотила, переварив в огненном чреве, драконьих всадников прошедших веков. – Ваше Величество, но... – моё присутствие на поле боя дело, решённое королём. Никто не смеет перечить его воле. Твёрдо вновь оборвали её речи. Сэнд поджала губы, превратив их в тонкий шрам на бескровном - отпечатки бессониц и волнений - лице. Качнула неодобрительно головой, но, получив отмашку, спорить прекратила, покинув солярий в глубоком поклоне. Лишь оставшись в одиночестве, Висенья позволила себе двинуться. Опустила ладонь, сжала ею эфес Огня Валирии - меч прятался в роскошных ножнах, подаренных лордом Ланнистером. В них же в момент дарения пряталась депеша - две трети казённых денег настойчивыми требованиями десницы были отправлены с ним же на хранение под её, Висеньи, именем. Выразив соболезнования её доле, Тиленд позволил себе шепоток о недоверии королю и разумности его решения. Сомнения его межились с горячими заверениями - совету будет не хватать её слова и действия,и они постараются,сколько могут, держать мальчишку в своих руках,дожидаясь её возвращения. Вслушиваясь в эти слова - о доверии и недоверии, о признательности и чувствительности, Висенья с печалью подумала, что, вероятно, живым слишком говорливого, менявшего сторону как перчатку к обедне мужа она по возвращении своему уже и не застанет. Отчего бы на этом фоне вечной опасности окрепло его доверие к ней она представления не имела никакого, но поблагодарила горячо, не смотря, впрочем, в глаза. Ведь с этим разговором стало очевидно, что о произошедшем при дворе знала каждая собака. Её это превратило в мученицу - по крайней мере, в глазах того большинства, что всё ещё боялось достаточно,чтобы уважать - вот только Висенья не испытывала нужды в мученическом ореоле, она хотела вернуть твёрдую ладонь на игровую доску, а не полечь на ней, оплаканная жеманными суками, чьи сплетни слышали эти коридоры. И она вернёт. Со временем - возможно, сам того не осознавая, Эйгон оказал ей услугу. Она могла расшибиться, добиваясь расположения письмами и улыбками - вот только война началась, письма больше не помогут, и на поле брани, защищая женщин , детей и своего короля она сможет обрести то, чего не обретают в душных кабинетах - уважение армии, тех людей, что будут плечом к плечу с ней отвоёвывать принадлежащее короне. Главное в этом деле не оставить в чавкающей кровью земле собственное переломанное вражеским мечом тело. Вражеским... Старки отдали присягу Рейнире. Через Джейса. Об этом ей лично написала Арра - письмо это, компрометирующее подругу, как изменницу,пришлось сжечь. Север выступит на войну под знаменем претендетки. Север- и Мормонты вместе с ним. Блэквуды - следом за тщедушным мальчишкой-Талли , когда тот наконец разродится, решив, на чьей он, пекло его дери, стороне. – Боги... Скрипнула сталь. Оперевшись о столешницу руками, Висенья опустила голову, позволив косе опасть, хотя бы отчасти прикрыть черты, кои исказило в очередной раз гудящим осознанием - все те, что были ей друзьями ,по щелчку её пальцев вдруг превратились во врагов. С отчаянием осиротевшего ребёнка она пыталась убедить себя- не жалеет, и не пожалеет никогда. Она восемь лет прокладывала себе путь к трону. Взрощенная обидой на мать и настоящего отца, на бесконечных любовников. Взрощенная жаждой отомстить за своих детей, отобрав у тех, кто был тому виной всё, что им дорого, как когда-то отобрали у неё самой. Сейчас она к цели ближе, чем когда-либо - протяни руку и хватай, пока горячо. И отступать она не может. Не сейчас, не имеет права - не после того, как рвала глотки, травила, плакала притворно на похоронах тех людей, которых желала видеть в пламени собственной власти. Если победа будет стоить ей души, что билась в клетке давно забытого прошлого - пусть так. Иногда люди на противоположном берегу реки сами виноваты - не стоило ступать в бурлящие воды, не отыскав броду. Стук прервал череду бессвязных метаний, что она давным-давно не решалась крестить мыслями. – Ваша Милость, принц Эймон. Аррик на мгновение замер в двери, рассматривая её. Не тем взглядом, коим мужчина смотрит на женщину, нет - скорее взглядом оценщика, отыскавшего в пыли любопытную диковину. В конце-концов, он никогда не видел её в броне, лишь однажды в парадной, но точно не в военной. Ему может быть любопытно - за любопытство винят лишь нелюбимых да мешающих. К его благу, белый плащ не мешал, да и любим был, насколько позволяли обстоятельства. – пускайте. Нацепив на лицо нейтральное выражение приказала Висенья, не потрудившись на Каргилла взглянуть, отталкиваясь вспотевшими пальцами от края стола. Тёмное дерево. Узор,что похож на узор чардрев - душа одного из северных богов, вероятно, заключена в нем и взирала теперь на неё ледяными Арисовыми глазами. Няньки вошли, не поднимая голов - опустили юного кронпринца на ковры, придерживая под руки, пусть в том не было никакой нужды. Висенья обернулась, вглядываясь в знакомые черты на незнакомом лице. Мальчишка выглядел точно как Эйгон, и это ранило и умиляло одновременно. Характером тот тоже шёл в отца семимильными шагами - по крайней мере, так ей докладывали. Ведь она, в сущности, не знала ни одного из своих детей. Лишь младенец - Рейгаль продолжал в ней нуждаться, Дейнерис же и Эймон медленно оставляли любые попытки достучаться до матери. Медленно - всё же, проблеск привязанности в них оставался. Оставлял свой отпечаток в неуверенных шагах заключённого в неудобное платье инфанта - ребёнок косо, заваливаясь из стороны в сторону шагал к ней, поддерживаемый нянями, отпущенный лишь тогда, когда августейшая матушка оказалась в нескольких шагах, на которые, как известно, к королеве приближаться не стоит. Сын ко всем не прописными истинам был слеп - и ухватился, едва не падая, за мамины наколенники, не стесняясь заливисто смеяться. Несколько секунд Висенья стояла молча. Наблюдала за ребёнком, точно видела впервые, точно он и не её вовсе,ссловно не плоть от плоти, что питалось ею в теплом чреве, прежде чем медленно опуститься на одно колено, чтобы быть на одном уровне глаз. Хотя бы здесь одинаковых. Эймон тут же принялся лепетать - вполне разборчивыми словами - о своём дне, о том, что папа признался ему по секрету - мама уходит на войну, о том, что он очень хотел увидеть маму в доспехах, таких, которые показывали в книжках на скучных уроках дряхлые ученики мейстера. – когда я вырасту, Дейнерис тоже будет защищать меня? Надув щеки деловито поинтересовался принц, не рассчитав силы,слишком крепко сжав её пальцы, тонкие и ломкие, своими пухлыми ручонками. Висенья не подала вида, отрешённо кивнув. – конечно, дитя моё. Продолжая держать сына одной рукой, второй она зарылась в густые, цвета плавленного серебра, волосы, перебирая их. Не ожидавший ласки, но отчаянно в ней нуждающийся, малыш прильнул к материнской руке почти мгновенно, улыбнувшись так, словно все слухи о гадком характере и капризности были лишь слухами, и на деле он был воистину тем ангелом, коим его представлял, пожалуй, лишь отец. Она не нашла в себе сил улыбнуться в ответ. Вместо этого притянула к себе поближе. Прижалась губами к виску, к щекам - зарылась носом куда-то ближе к складке у шеи, где кожа давным - давно не пахла молоком. Пахло маслами и пылью детских. Совсем немного - дымом и драконом. Но не молоком - потому что он больше не младенец. Она потерялась в годах, потеряла годы своего сына - а тот рос, рос, потому что время никогда не щадило матерей. И отцов. Людей в общности - даже самых могущественных. Она редко его касалась. Не пела колыбелей, не бдела у постели в часы болезней. Она никогда не брала его в полёты. Отсутсвие седла совершенно к этому не распологало, а вновь заковывать драгоценнейшее своё дитя ради мгновений веселья для детей прочих тогда ещё принцесса желанием не горела. Роль родителя хорошего отвелась Эйгону - и втайне она тому радовалась. Возможно, лишь до этого момента. Возможно потому, что чувств сейчас было много больше, чем истинных побуждений, и те туманили голову, стирая личное в пыль. – ты же вернёшься? Мамочка, обещай, что ты вернёшься. Плаксиво пролепетал малыш, обхватив её, казалось, всем своим существом. Сколько любви прячется в отвергнутых детских руках? Сколько этой любви она на самом деле может вернуть? Может ли? Затрепетало в груди сердце, и, несмотря на тяжесть долга и доспехов на плечах, Висенья приняла на себя вес новый, с натужным хрипом, проглоченным в секунду, подняв сына на руки. От момента рождения он заметно отяжелел. – конечно. Я вернусь, и мы вместе полетаем, празднуя победу твоего папы. – полетаем? Ты и я? Обещаешь? Спросил так, что мгновение назад трепетавшее сердце сжало удушливым тисками. Сколько же надежды пряталось в его писклявых словах. – обещаю... Клянусь. Исправилась тут же, ведь обещания, так уж вышло, выполнять она умела едва ли. Зато клятвы, в особенности данные себе самой, доводила до конца. От человека чести в ней, пожалуй, осталось ещё меньше, чем от хорошей матери. – а как же бабушка? А дядя Люк? И дядя Джоффри, и дядя... Она не слышала имён после одного единственного - имени Джоффри. Дети точно магнитом тянулись к нему - даже её собственные, что видели его всего пару раз. Ком раздирал горло крепче дешёвого пойла земель Севера, которое вливали в них на ступенях старшие, проверяя на прочность. Как объяснить невинному ребёнку, что дяди Джоффри в живых больше нет? Что по окончании этой войны, что и ему, и его отцу сейчас кажется лишь игрой в солдатики, просто теперь настоящие, из плоти и крови,а не игрушечные, в живых не останется, возможно, никого из них вовсе. Что бабушка будет повешена, а дядя Люк - сожжён. Что они все теперь не семья ему , а прямые семьи изменники. И что измена, обоюдная, ядовитая по рождении своему, оставит сыну не благоденствие и полную казну, а выжженные земли и обнищавший, жаждущий хлеба народ? Поймёт ли он, что это значит? Нужно ли ему понимать? Хватит ли в ней подлости солгать, милосердия, чтобы рассказать правду? – бабушка не поддержала твоего папу, милый. – да, папа говорил, бабушка предательница. Её накажут? Висенья лишь качнула головой в ответ на невинный вопрос - для мальчика наказания ограничивались наблюдением за розгами, что были назначены его служке для битья. Он не видел настоящих наказаний. Не знал их, ему и не положено. И жить сейчас, в моменте, где миром правит ярость, а на небе взрываются тысячей солнц, на них распадаясь, убитые символы их семейного величия, пожалуй, тоже не положено. Но она подарила ему жизнь, зная, что при одном неверном шаге та может превратиться в ад. Двери отворились вновь - и если Гвейн был удивлён представшей перед ним картине, то вида не подал. Лишь склонил голову пред нею, после - пред кронпринцем, встретившим "дядюшку Гвейна" улыбкой - и обронил: – выступаем через два часа. Прижав сына на мгновение ближе, Висенья кивнула, испытав малодушное облегчение,что приходит лишь тогда когда необходимость в объяснениях исчезает, обмерев телом - уверенно и вместе с тем скомкано. Нянечка тут же протянула руки. Принц ощерился так, словно собирался вновь заплакать,отказываясь им даваться. – мужайтесь, милорд. Теперь Вы опора Вашего отца и нашего короля, коли матушка Ваша взяла на себя ношу вести войска. Тут же отреагировал Гвейн, обеспечив мальцу слишком смешную для таких лет серьёзную мордашку, а кормилице его - ещё несколько спокойных минут без привычных визгливых покрикиваний. Королева смотрела малышу в след так, словно с собой он забрал что-то бесконечно для неё важное. Возможно,так и было. В её детях - остатки её человечности. Она считала,что должна просить прощение за безразличие,не сейчас, а многим позже. Стоило попросить его сейчас,не за безразличие,а за отнятую ещё до рождения невинность. И она попросила, немо сложив ладони в молитвенном жесте,лишь через минуту переведя взгляд на верного меча. Тот был готов отправиться за ней в пекло - и кивнул,подтверждая это. Так же немо предлагая свою жизнь в обмен на её совесть. Висенья не знала,чего страшится больше - того, что он не осознавал,кому доверяет, живя лишь образом нетронутой безумием шестнадцатилетней девушки, какой впервые увидел её и нашёл в себе силы полюбить,или,напротив,того,что Гвейн осознавал всё слишком ярко и всё равно за ней шёл. Сжалившись - над ним и над собой - она кивнула в ответ. Пора.

***

Пять дней спустя, Королевская Гавань, дворцовая септа.

Эйгон не имел ни малейшего понятия, зачем пришёл сюда. Ему бы предаться увеселениям, как он привык, да только вино в горло больше не лезет - и виной тому выступает... Одним Богам известно, что выступает тому виной. Возможно, всё и сразу. Ему просто надоело, надоело абсолютно всё. С осуждением на него теперь смотрят все- от тошнотворно преданого жене Каргилла,которого против воли оторвали от кормящей сиськи, до собственного малолетнего племянника, исполнявшего роль виночерпия. Даже брат, которому в пору помолчать и выслушивать самому - не Эйгон начал всё это дерьмо, но почему-то именно ему приходилось решать и выкручиваться. Не ему одному, в прочем. Почти седьмина прошла с момента выступления супруги. Удивительно, но она единственная его таки не осудила. Хотя очень хотела, это было заметно. Как бы ему хотелось посетовать на её жестокость - жаль только,что Висенья для этого была слишком умна. Он едва решился к ней подойти - после того как мать, едва не плачущая над неродной дочерью, наконец закончила повязывать на её наплечник вышитый своей рукой платок. Знак расположения. Просьба вернуться. Эйгон бы и сам повязал, ведь это дело супруга уходящего - вот только он король, и делать это королям было как-то не принято. Прецедентов нет. Королева либо сидела дома, либо делила войну со своим королём. Голова тогда, помнится, гудела от выпитого, и брошенный женовий взгляд на деле ему показался защитным, пусть все после называли его безразлично-холодным. Висенья, которую он не стесняясь имел портовой шлюхой несколькими днями ранее теперь напоминала ему неживую куклу, изображение, сошедшее с гобеленов о завоевании, но не живую женщину из плоти и крови. Не живую женщину, которую он когда-то полюбил. Любил ли? Каким бы ни было то чувство, извиниться он пытался искренне. Сказал, что жалеет. Что он совершил ужасный поступок, и прощения ему нет - брать силой он не приучен, что бы о нём не говорили, для него это последний рубеж, единственный не проломленный бастион, отделяющий его от окончательного грехопадения. Висенья не винила его. Она сказала, что впервые увидела в нём что-то, за что можно держаться, когда вокруг - пир во время чумы. По её мнению они вели грязную игру, и теперь он осознал достаточно, чтобы в этой игре победить. Он раньше никогда подобных слов не слышал, но они вызвали у него тягучее чувство дежа-вю, отдавшее на корне языка копотью. Ведь сам он так не считал. Он считал себя проигравшим при рождении - старший сын выбравшего в наследницы дочь короля, снабжённый слабой волей и охочими до власти матушкой и дедом. Какой из него победитель? Он первым выдохом был не просто поигравший - не жилец вовсе. До тошноты, выдавливающей от нутра к низам смешно - в него верила поруганная им жена. Племянница. Королева? Мать его детей? Он не помнил. Давно подменил понятия , одно на другое, на третье, на четвёртое, обо всём забыл. Его разум извращался из года в год всё сильнее, в конце-концов достигнув точки невозврата. Как некстати именно в этот момент на голову ему упала корона, приправленная обязанностями, к которым его никто не готовил. Он не мог найти ответа ни на один из вопросов своих верных слуг, совета, матери или деда-десницы. Затыкаясь после таких вопросов, он всегда получал одну и ту же предсказуемую реакцию на протяжении всех этих дней. "этим вопросом раньше занималась Её Величество." Будто он был ею. Или, напротив, был ей настолько противоположен, что внушал стыд всем, кто смел на него взглянуть. Оказывается, жена не только настраивала против него толпу, но и вела её за собой, принимая решения, пока он заливался вином. Он отослал эту суку так далеко, как было возможно, но она продолжала, продолжала напоминать о себе, и он не имел ни малейшего понятия, что с этим делать. Он считал, полагаясь на мнение, убитое чужими губами, что избавляется от каросты. На деле ощущения были, словно с него стянули и одежды, и кожу с плотью, оставив взгляду излишне притязательной аудитории оголённые, давно сыплющиеся кости и ни на что не годное существо. Разве может ему помочь сепьа? Боги? Способен ли человек отмолить грех, если грехом является само его существование? Наверняка нет. Он даже в этом не был уверен - когда им преподавали религию, он прятался по закоулкам блошиного конца, трахая шлюх. Будь он более прилежным учеником, знал бы, что делать со своей жизнью? Знай он хоть что-то, он бы не полез в это болото. Как же жалок он теперь. Не может опереться сам на себя - куда ему до этого проклятого железного стула. Обычно его протирали задницы поблагороднее. Эйгон, Эйнис,Мейгор,Джехейрис, его отец - все они знали чего хотят. Знали, что нужно делать. Черт, знала даже его сестрица, сейчас наверняка воющая в своих покоях где-то в недрах богами забытой колыбели их рода, оплакивающая погибшего отпрыска - при этом успевая отдавать приказы, выставлять блокады, захватывать замки. Эйгон не успевал даже выдохнуть, хотя у него из оплаканного - ничего, кроме поношенного сердца в груди. Он, казалось, коронованный кучкой лизоблюдов ещё в утробе матери, нихрена не знал. И всё равно сидел перед неведомым на коленях, в молитвенном жесте сложив руки. Бесполезное дерьмо. Его тошнило от запаха зажженных благовоний. Его слепили цветастые островки на полу, те, в которые превращался солнечный свет, разбиваясь о стекла витражей. Ему хотелось отрубить голову молчаливой сестре, что ходила от алтаря к алтарю, притушивая свечи. Хотелось приказать шушукавшимся о нём - точно о нём - по углам лордам раздеться до гола и пройтись позорным маршем по улицам столицы в чем мать родила. Ему хотелось выпить. Забыть хотя бы на одну секунду, кто он, пекло дери, такой. Возможно, в довершении разбить увесистую бутыль о свою пустую голову, надеясь, что на место встанет мозг. В надежде, что вес размозжит череп, и он больше ни в чем не будет виноват. Вместо этого он просто сидел, как делал всю жизнь, затолкав свои желания, разрушительные в своей сути, поглубже в сухую, горящую огнём глотку. Выполнил он лишь одно - снял с головы корону, войдя сюда. Он слышал, так делала Висенья. Как кто-то, ей подобный, чудовище в соблазнительном женском теле, мог так слепо веровать, отдавая себя этой вере? Он не понимал по сей день. Пытался, но никак не выходило. Чего он хотел,снимая корону? Попытки ощутить тот же трепетный покой, что в минуты молитв ощущали глубоковерующие лицемеры двора? У него бы всё равно не вышло. Слишком часто он ловил пальцами истертые в пыль надежды малого народца, выживавшего на окраинах жизней своих лордов,чтобы вдруг поверить, что Боги что-то знают, видят,желают помочь, не прося ничего взамен. Сытый голодного не поймет. Денно и нощно шептать придуманное людьми для людей могут лишь жрущие до отвала, носящие шелка и бегущие по любому поводу к мейстеру, что всегда был к их услугам - удивительно, как давший клятву исполняет её куда самозабвеннее, заслышав перезвон золота в мешке. Боги были такими же подонками, как и те, кто нес им свои молитвы. Осознавать это изо дня в день всё ярче - больно. Было бы чудесно иметь хотя бы одно на земле место, что не будет расходиться трещинами под его ногами. Вот только даже если он его найдёт, едва ли сможет заметить - такого места у него не было никогда. Уставший, он вновь уронил на сложенные руки голову. Саднило колени. Сколько часов он провёл здесь? Сегодня, за последние пять дней? За кого он молился? За жену, за детей? Принадлежали ли они ему на самом деле? Вдруг все его отпрыски действительно бастарды его дяди? Вот смеху то будет. Война короля и королевы бастардов за трон, который после заклеймит грязная, проклятая кровь. Наверняка завоеватель на седьмых небесах посылает на их головы все возможные проклятия. Плевать. Он давным-давно сдох, сам оставив после себя двух идиотов-сынков. Не суди - и не судим будешь, или как там говаривала матушка? Пробил колокол. Раз, другой. Со скрипом отворилась двери, поглощая очередной поток надушенных маслами тел, шуршащих одеждами по каменной кладке. Все они обходили его стороной. Вечерняя служба. Ещё половина часа - и ему придётся идти. Вновь вернуться в объятия своего горячо нелюбимого совета. Вновь почувствовать себя на несколько часов никем, ничем, пустым местом. Вновь позволить Стронгу подойти ближе после, склоняясь над ним, измученным, позволить лить в уши елей, зная даже, что елей этот - яд. И со знанием этим внушить себе, что сказанное - правда, и позволить этой правде вести длань. Так проще. Если горит король, значит, гореть должно и его королевство. – ты зачастил сюда. Хелена выплыла, точно тень, рождённая цветистыми отблесками витража о Дейенис Сновидице. Здесь этого витража не было, Таргариенов считают детьми богов, но в канон святых возносить не решались - но он помнил его со времён альковов Драконьего Камня. Тогда племянники только-только короновали его и сестру венками самых пёстрых полевых цветов, провозгласив их королём и королевой рек, леса, лугов и гор, морей и тех бескрайних вод, что, по заверению мейстеров, скрывались за морями. Как давно это было? Как скоро он сможет об этом позабыть? – здесь тихо. – не помню, чтобы ты любил тишину. Или, может, за тебя её не любили другие? Сестра всегда говорила загадками. Её слова напоминали банный пар ровно настолько,чтобы неосознанно потянуться к воротнику,оттягивая его. Он едва успел себя остановить. Глупое движение. Короли по протоколу не имеют на такие движения права. Хелейна хмыкнула, подобрав юбки.Её платье, изящно сидящее, скользнуло по грязной плитке маленьким солнцем, когда она заняла место около него, подложив под колена подушечку. Ему хотелось крикнуть, чтобы она не подходила. Встала, не пачкала себя пылью камня и грехов принёсших это пыль сапог, единственная в их семье непачканная. Он снова промолчал. Всегда молчал. Пытался сойти за умного, не раскрывая рта, из которого всегда сыпалось лишь ужасное. – что ты здесь делаешь? – то же, что и остальные - молюсь. Повела плечом,отвечая на вопрос, сестра, не отрывая безразличных глаз от изваяния, что возвышалось над ними в человеческий рост. Существо без глаз. Бог смерти. Кто в здравом уме изберёт его главой личного пантеона? – он сам выбирает паству. Эйгон замер, перестав мучить рукава одежд. Спросил ли он вслух? – говорят, неведомый может раскрыть глаза, когда подле него бродит тот, кто сможет верно ему служить. Заложниками и доверителями его можно стать лишь по его воле... Нам рассказывала няня, разве ты не помнишь? Он не помнил. Помнил нежные, красивые черты лица и полные нянькины груди, но её слов , звука её голоса - нет. Хелейна склонила голову по-птичьи. В ней многое было от птички, лёгкой, но вместе с тем мягкой, *слишком мягкой*. Вот-вот, и упадёт с небес, и разобьётся о камни, как бедная синица из его детства. – нет... Нет, не помню. Диалоги с ней - всегда холодный сюрреализм. Его голос - хрип, точно забившаяся труба, её голос - нежность,как шёлк, которым оборачивают бутыль яда. Она никогда не была к нему жестока, вместе с тем, в прочем, никогда не была ему близка. Он сам не подпускал. Считал её дурочкой. – больше ему не молись. За свою помощь он берёт не золотом, а душами. – что ж, я заплатил ему на столетие вперёд. Сардонический смешок вырвался из глотки кузнечными щипцами. Под его знаменем убийств свершится столько, что богу этому скоро расхочется жрать вовсе. – не ты. Черты сестры разгладились. Мягкий, полупрозрачный ореол накрыл их - ресницы в притушенном свете отбросили на линии щёк длинные тени. Так выглядит человек, знающий, что вот-вот положит голову на плаху. Знающий задолго до того, как древа для плахи этой коснулся топор лесника. – мне казалось, ты должна ужинать с Эймондом и детьми. – может быть. Дети не голодны, Эймонд покинул дворец ещё вчера. Без его, Эгона, ведома. И, судя по-всему, без ведома собственной жены - несмотря на попытки, в словах Хелейны сквозила печаль. – мне приказать сыскать его? Ладонь накрыла ручку много меньше и нежнее. Впервые сестра не одернула её, избегая прикосновения. Переплела их пальцы, натужно выдыхая. – нет нужды. Он уже давным-давно ко мне не возвращается. Пара её служанок затихли за их спинами, начав движение лишь несколькими мгновениями позже, вышагивая, шурша шелками, от Девы к Матери и обратно. Видимо, из тех девиц, что молятся, потому что так нужно - как он и думал. – мне жаль. – мне нет. Он был потерян от начала. Эйго нахмурился. Эймонд-то? Этот бедолага, напротив, казался из них самым спокойным. Лишь последние пару лет начал сдавать - к этому у него вопросов и не было, в красном замке даже самый крепкий и спокойный мужик рано или поздно отсвистит кукушкой. – У каждого из нас есть роль. Совсем скоро он поймёт свою. Молчаливая сестра обнаружила своё присутсвие глубоким поклоном - и протянула руки, поняв, что не прервет молитвы, которой и нет вовсе, затушив огарки, собирая их в дрожащую, морщинистую руку. Хелейна лишь крепче сжала его собственную, наконец закрыв глаза. По спине табуном мурашек пролетел озноб. Слова о предназначении и долге. О ролях. Как будто всё происходящее - спектакль, не больше, не меньше. Для Хел, возможно, всё было именно так. Для него тоже,ведь войны он никогда не знал и представить себе, как она выглядит, не мог. Алисент за это звала его идиотом. Хелейну идиоткой же не называла никогда. Матушка часто брала её в септу. Любила её, насколько способно было полюбить израненное сердце Алисент. Плоды этой любви теперь цвели, превращая единственную дочь её в создание, что могло стать точкой мира для кого угодно в этом замке, не прячься оно в тени дворцовых стен. – ты всегда говоришь загадками... Всю жизнь. Тебе самой не надоедает? – правда? Я не замечала. Редко говорю с кем-то... Чаще с собой. Себя понять проще, чем обьяснить другому, как ты себя понимаешь. Эйгон тяжело вздохнул. Ну вот, опять. Нихрена не понятно - не ему точно. Рука соскользнула - чужая прохладная кожа ощутилась змеиной. Спешно, он поднялся на ноги. – ты зря боишься. Она вернётся. Всегда будет возвращаться. Не обращая внимания на его спешность елейно пробормотала вслед его тихим извинениям сестра, опуская голову. Прерывать её молитву было невежливо, вот только Эйгон скорее пойдёт на невежливость, чем задохнётся, ощущая этот поганый, металлический привкус в глотке. Точно он, сидя в самом святом месте этого проклятого города подле самого святого человека своего ублюдочного семейства тонул в собственной крови.

***

Полтора месяца спустя,королевский тракт.

Они шли подряд несколько световых дней с перебоями, выбираясь из уже подконтрольных королю территорий медленным строевым шагом. Армия, что в начале насчитывала две тысячи мечей, копий, стрел и коней, сейчас переваливала за пять. Латные и копейные войска Торнов, присягнувших в первых рядах, нагнали их на границах Столицы. С собой полторы тысячи готовых погибнуть за своего короля душ тянули обозы, полные зерна и солонины. К ним же приосанились полные телеги шлюх, что были подобраны у окрестных деревень в сомнительного содержания борделях и торговцы, что желали сбыть товар по тройной цене. Сванны и Уайльды прибыли на четвёртый день. Строевая пехота и крепкая, слаженная конница, выплывшая ровным строем из густого королевского леса едва не встретила на копьях дружественной армии свой конец - лорд Эстер Сванн сам после говорил, что зарекается отныне появляться на каком угодно поле боя без объявления рогом приближения своих людей. Его сын, пятнадцатилетний сопляк с тремя годами обучения у разномастных межевых рыцарей споро был определён в оруженосцы самой королевы, и теперь сидел подле неё, подливая вина в чаши собравшихся у карты лордов. Крепкий дубовый стол то и дело шатался - благо, кожа карты была к нему прибита, иначе слетела бы, не успели они моргнуть и глазом. В лагере возня перемежалась с криками рыцарей и латных солдат - пот смешивался с гарью, вонью свежекованной стали и жаром от головных и межевых кострищ. В прочем, звуки и запахи активной подготовки к недельной стоянке почти не касались королевского шатра - тот охранялся по периметру на четыре ярда верными щитами, то и дело бросавшими взгляды на штандарты короля - свежевышитый золотыми нитями треглавый дракон точно светился на зелёном фоне,ловя кантом отражения многочисленных факелов, освещавших ровные, узкие тропы меж палаток войск и лордовых шатров. Висенья , стоя в одном гамбезоне, то и дело перекладывала фишки, окрашенные геральдиками, от одного места к другому. Ни дозорные, ни разведчики, ни едва ли ежедневные письма, присланные мальчишками - гонцами десницей из столицы не помогали определить, как далеко находятся вражеские войска и собраны ли они вообще. – имеет смысл взять Хартхолл, Ваша Милость. Лекхард Уайльд прижался костяшками пальцев к местам, что находились от них за восемнадцать лиг, постукивая, точно желая подтвердить значимость собственного предложения. Висенья, в прочем, к его словам осталась равнодушна,выписывая широким почерком мысли на пергаменте, одном из многих - те были стопками выданы каждому значимому представителю её личного малого совета. Военные советы не были новые для неё, но впервые она стояла не подле, а во главе. Скрежеща зубами, консервативные лорды были обязаны принимать её мнение как финальное - именно в её руках королевская печать обретала силу. – нападаем на Хартов - навлечем на себя гнев Веларионов. – тем лучше - выбьем часть их кораблей из блокадной глотки. Двоих куропаток одной стрелой. – нам нечего противопоставить тем кораблям, что останутся. Выманив Деймона Велариона, мы получим в качестве бенефита лишь его голову на пике. Слишком велика цена за одного опытного военачальника. Гвейн брал слово соишком часто. Стоя подле королевы её правой рукой, он вёл беседу, пока та не очнётся от дум, что в посление дни овладевали ею всё чаще. Уже две недели как они пытались то так, то этак подобраться к вотчине Дарклинов - и терпели каждый раз неудачу, теряя непозволительно много людей под градом вражеских стрел. Замок охраняла одна лишь домашняя стража - жалкие четыреста человек, что окопались за крепкими стенами и казались почти несокрушимыми. – Сир Хайтауэр прав, милорды. В первую очередь нам стоит окончить победой осаду Сумеречного Дола. Тот откроет ход к мысу и его водам.Продвигаться к речным землям не выгодно - до момента получения донесений о выходе из Высокой Башни лорда Хобарта мы должны держать оборону на королевских землях. – и позволить консорту Рейниры собрать достаточное войско, чтобы выступить на нас? Висенья смерила лорда Сванна холодным, ничего не выражающим взглядом, наконец сложив пергамент в четверо, протягивая его Сванну - младшему. – Деймон медлителен. В Харренхолл он отправился, захватив с собой лишь меч,дракона и неуемную гордыню. Он не получит присяги малых домов, пока Рейнире не переприсягнет дом Талли. Его глава сейчас - шестнадцатилетний испуганный юнец, если я не ошибаюсь. – дракон да меч - и всё же, замок его, а не наш. – мало взять вершину - её нужно удержать. Именно поэтому мы остаёмся в королевских землях, покуда все они не присягнут единственному Истинному королю, своими клятвами и войсками обезопасив его, и это - моё финальное слово. – но, Ваша Милость... – лорд Дарклин - ближайший друг и важный советник Рейниры. Взяв его замок, мы деморализуем каждого, кто ожидает от неё защиты. – но где гарантия, что битва не будет проиграна? – гарантий нет. С щитом - или на щите, милорды. Не считая себя в праве спорить дальше, Сванн склонил голову, перебегая глазами от одного лица к другому. Девчонка - Её Милость королева, поправил тот себя - была неплоха. Не хороша, не идеальна - но неплоха достаточно, чтобы они не передохли, как уличные дворняги, в первой же битве. Благо, его Милость Король предпочёл её себе - ветеран,рыцарь и верный меч Таргариенов не был уверен, что мальчишка - король мог сослужить им хорошую службу. Пусть слушать женщину было не так привычно - не им выбирать. Это война, и война должна быть выиграна любыми средствами, иначе всем присутствующим здесь, кому всё ещё дорога голова, придётся слушать уже не приказы , а хреновые для этой самой головы Новости. Война есть война - а выигрывают её обычно воеводы, не лишённые твёрдости и силы духа - королева, так королева. Пока не тронулась умом и не лишилась ведущей руки, что держит меч, вполне себе сгодится. Те несколько битв с воинами малых домов и зачистки малых, добровольческих войск претендентки успели показать - Её Милость не боится кровавой расправы, самозабвенно отдаётся бою и владеет мечом много лучше большинства его мужчин. "Кто выносит приговор - тот заносит меч" - так она говорит. На его вкус - полная херня, больше пропаганда, чем мнение. Благо, мнение это играет ему на руку, избавляя от грязной работы. – мы проделали долгий путь и изрядно утомились. Покормитесь, выставьте дозорных - и отправляйтесь ко сну. Завтрашним утром мне понадобится ясность Ваших голов. – Ваша Милость. Собирая немногочисленные принесённые вещицы, лорды один за другим принялись покидать головной шатёр, сдержанно кивая - в самом начале Висенья попросила избежать всяких поклонов - излюбленный ею приём. Она знала, что по статусу много выше каждого здесь, даже если её участие в походе - ссылка - но другим показывать это совершенно необязательно. Ещё давно Сир Отто научил - чем чаще люди видят в правителе сострадающего равного, тем охотнее идут за ним и за него в бой. Ей уж точно не помешают готовые броситься на мечи грудью юноши, одурманенные близостью чего-то столь неприкосновенного. Даже если в обмен на это придется пожеманничать и улыбаться чаще, чем в последний год точно. Плеснуло вино. Гвейн протянул ей чашу и миску солонины - приняв её, Висенья едва соприкоснулась пальцами о пальцы. Кожа верного меча всегда была много холоднее и точно мягче, пусть оружие он держал во сто крат чаще неё самой. – ты уверена, что не желаешь использовать Рейгона? Негромко в очередной раз спросил он, без стеснения перекладывая на свою сторону стола её наработки. В этом лагере их секрет в безопасности. Как о нём узнал Эйгон - известно одним богам. Для прочих же они были достаточно скрытны. Стеснение здесь боле ни к чему. – уверена. Не отрывая глаз от документов, вычеркнув пару строк, Висенья натужно выдохнула, прижав горячие пальцы к векам. В те точно дорнийского песка насыпали, не иначе. – дракон поможет нам продвигаться много быстрее, обеспечит... – используй я его, и в конце этой войны нам нечем будет править. Я не собираюсь становиться королевой пепла. Упрямо, на выдохе. Гвейн хотел от счастья рассмеяться - наконец вернулась та часть души королевы его сердца, что вела его вперёд все эти годы. Привстав, он осторожно протянул ладонь. Их не могли прервать - в трёх из четырёх направлениях караула стояли люди, которым он мог доверить жизнь - не только свою, но и её, что было много важнее. Висенья вложила в его руку ладонь, позволяя припасть к ней губами. – твоё сердце неспокойно. – я оставила во дворце своих детей. Мелисандру, Аррика... – Вхагар защитит их. – я бы поверила в это, будь у неё иной наездник. Эймонд болен, Гвейн, ему больше нельзя доверять. Поджав губы, Хайтауэр проглотил всякие возражения. Он мог понять страх её, в конце-концов, он сам оставил в столице слишком много - сестру, племянницу, отца... Сына, пусть он избегал даже думать о Рейгале, как о своём. Это может стоить ему жизни - мальчишке, на себя Гвейну было давно плевать, от того момента, как его сердце вырвала и заключила в своих ладонях тогда ещё принцесса Приливов. Лишь дважды в жизни он испытывал подобный трепет - выспрашивая роль её хранителя у покойного ныне короля и впервые взяв на руки инфанта, в котором едва заметно просматривались его собственные черты. Тогда он понял - Рейгаль есть и будет его единственное дитя. Никого больше он не сможет назвать своим, не повернётся язык. Позволив Висенье эту слабость, он совершил тяжкий грех, предав все свои клятвы - то был единственный раз, когда он ни на секунду о решении этом не пожалел. Наблюдать, как мальчик растёт, становится мужчиной - вот и всё, что ему нужно. Пускай Эйгон зовёт его своим - Гвейн никогда не был человеком гордыни. – я просто боюсь... Рейнира не оставит нас в покое. Эйгон обсмеял моё требование денно и нощно охранять детей. Он слепо верит в добродетель и чистое сердце моей ма... Своей сестры. – в таком случае он - идиот. И на наше благо, в замке он не один. Вдовствующая королева и милорд Десница не позволят причинить детям вреда. Королева дрожаще кивнула. Сжала его ладонь, отвела взгляд - словно каждое слово этого разговора было для неё мукой. Она совершила ошибку, уверившись в своей неприкосновенности. Поставила на доверие Эйгона - и проиграла, получив в наказание вот это. Душный тент. Доспех по плечу. Звание главнокомандующего, которое не стоило выеденного яйца. Любой, обладающий минимальным уровнем критического мышления наблюдая за караваном понимал- Король нашёл благородный способ удалить от двора боле неприглядную очам супругу. – что известно о намерениях лорда Хоберта? – армия готова выступать. После захвата Хайгардена они двинутся на Харренхолл. Знамёна Ланнистеров пройдут через земли Талли и направятся туда же. Если действовать согласно первоначальным планам, к окончании осени мы встретимся у Божьего ока. – я не доверяю лорду Джейсону. – не в нашем праве кому-либо не доверять. Не сейчас, когда на счету каждый требашет. – наша армия много больше армии Рейниры. – пока. Ситуация может измениться в любой момент - следует подготовиться к тому, что Боги отвернутся от нас. – я знаю. Лишь пытаюсь прибавить себе немного уверенности. – ложные надежды не подарят тебе победы. Войну выигрывают латные кулаки и конницы, не молитвы. – любопытно, из всех людей я слышу это именно от тебя. – я полон сюрпризов, мой свет. Висенья вновь качнула головой - и выпустила его руку, обняв себя, шагая из стороны в сторону. Тугая коса, обруч, простые зелёные одежды - как не взгляни, женщина без брони из шелков и драгоценных камений она почти непримечательная. Красоту черт скрывали холодные, хмурые взгляды и вечно пережатая челюсть. – отправляйся к частоколу, взгляни, как продвигается работа. В конце-концов пробормотала она, найдя в этом способ мягко отослать его прочь. Не будь он сам не против уйти, начал бы спорить. Но ему давно пора проветриться как следует. Выдерживать каждый день по три часа тупого гомона и умудряться не сойти с ума - за это ему точно должны доплачивать сверх жалования. Висенья, немного подумав,вышла за ним следом, нагнав у перепутья. То здесь, то там пажи вбивали в землю знамёна. Пыхтел мех - вторая ему бранились кузнецы, на чем свет стоит проклиная чёрную партию,матерей каждого,кто решил вдруг к ней присоединиться,оказавшись при этом не безруким идиотом безо всякой склонности к оружию - и матерей их матерей,что позволили таким идиотам, бьющим моргенштернами по латным сапогам, уродиться на этом свете. Немногие стычки с засадами излишне ретивых, преданных Рейнире простолюдинов на пройденном участке несколько потрепали их ряды, не принеся, в прочем, проблем серьёзнее пореза шириной в дюйм и погнутых наплечников - мальчишки и порой девчонки были сущими детьми, не доходя зрелым воинам до грудных пластин. За глаза шутники уже успели прозвать армию шлюхи драконьего камня детской. Каждая такая стычка стоила ,в прочем, детским отрядам голов - те, уже порядком подгнившие, виднелись на площади, висящие на копьях у позорного столба. Королева на них старалась не смотреть - насмотрелась, литыми движениями снимая те с чужих плеч. Было жаль - они едва ли вышли из детских лет, в прочем, по вине собственной из детей превратившись во врагов короны. В отдалении, из палатки цирюльника, доносились стоны. Стоны иного характера лились под громкий смех из палаток межевых рыцарей, пробившихся к ним, да обычных солдат без званий, что на три медяка пайка в стоячий день предпочитали заливаться дешёвым вином и развлекаться с не менее дешёвыми шлюхами. У вьюков бывалые вояки грызли под лютни и истории о былых временах сухари. Пару раз от скуки смертной Гвейн подсаживался к ним,и честно, куда охотнее в следующий раз полезет в петлю. Мужчинам подобного толка любой прохожий напоминал сына или боевого товарища, что полегли на самом жестоком на памяти королевств поле боя. Поля эти всегда были разными, а бои чаще всего несуществующими. То тут, то там сновали девки, резко меняя курс, стоило завидеть королеву. Паслись у коновязи жеребцы разных мастей - от горячих дорнийских коньков до безродных кляч, жрущих овёс так, словно их кормили в последний раз с десяток лет назад. Подле них дозорные подливали свежей воды из ближайшей реки. От количества зелёного в глазах рябило. Он любил цвета своего дома - но не в таких объёмах. Когда пять тысяч живого народу выражается в одно и то же, поневоле чувствуешь себя глупцом, путающим лица. Они разошлись на межевом пути - Висенья двинулась правее, справляясь о самочувствии людей, которых знать не знала, к гнездовой стоянке - Гвейн же ступил к полевому амбару, желая проверить, как идут дела у квартирмейстера, чтобы после со спокойным от ровных рядов цифр пересчёта провианта сердцем расставить дозорные смены лучников. Первая, выставленная лордом Уайлдом - храни его Кузнец - уже спешила на тур нестройным шагом. Молодняк смеялся, перекрикиваясь анекдотами о своих недавних похождениях, прибавляя красок, обьемов,изгибов ,минут и дюймов, куда не следовало. Хайтауэр наслаждался этим смехом - чем дальше они будут продвигаться, тем меньше для него отыщется поводов. Висенья же, закончив утомительный обход лордов или их наследников, наконец стянула с себя перчатки, зажав их в кулаке - дозорные у тыловых ворот без вопросов выпустили её, не предложив защиты - никому не улыбалось идти прямиком в пасть чудищу. Драконьей страже, выбранной жребием, судя по всему, тоже - пока десяток щитов нёс дозор, второй десяток на этих же щитах засыпал, посчитывая во сне овец. Солдаты было потянулись к товарищам, желая предупредить о её приближении - но королева лишь качнула головой. Помнится, Когда-то в такой же точно ситуация на ночном дозоре их с Арисом перехватил лорд Дондаррион. К своему несчастью они прикорнули оба - и оба же на следующий день, закатав рукава, вычищали отхожее место. Славное время. Последние месяцы в её жизни, на вкус настолько близкие ко всегда желанной в глубине сердца свободе. Благодарные кивки вызвали улыбку на устах. Пускай как следует выспятся. Нет нужды охранять Рейгона целой ратью - он не прикован цепями, да и вражеских драконов на лиги вперёд ожидать не стоило. Рейнировы все затаились - один Караксес,бедолага, был вынужден нести от места к месту неуемный зад Порочного Принца. – Sīkarym. Dohaeris, Rhaegon. Вырвалось из горла, стоило только ступить на выжженную землю. Разбуженный хрустом угля - остатком несгоревшей кости,не понятно,правда, своим или чужим принадлежавшей когда-то - дракон успокоился, стоило лишь услышать голос наездницы. Утробный звук, что Висенья воспринимала урчанием, заставил рыцаря в отделении дёрнуться - и сделать несколько шагов подальше, чтобы наверняка. – Sagon, sagon. Прижавшись лбом к чешуе под ярким, горящим во тьме глазом шепнула она, оглаживая знакомый жар широкими движениями рук. Лаская - драгоценный камень зрачка тут же скрылся, прикрытый обоими веками. – Vov qoy qonīru nēlu. Mōrī sa gō nēlu sōve, zōri mōrī vōl gōla. Дыхание сорвалось. Прерывистые выдохи - надсадный хрип, словно умирало очередное отправленное исполину на убой животное. Рейгон терпеть не мог любых, даже условных ограждений. Дитя, от них отученное много лет назад, в ограниченном кругу рукотворного стойла ощущало себя загнанным в угол. По дыханию, что вырывалось из его ноздрей паром Висенья могла ощущать это. Ступени подарили ему покой. Ей тоже - выбросив кнут, она словно избавилась от необходимости стегать не только его, но и себя саму. И душу её сжимало в тиски. Клокотала в горле ярость, причина которой - любая приченённая её дракону боль, даже если боль эта на деле всего лишь временное неудобство. Вновь рык - на этот раз даже близко не урчание. Пришлось отступить, чтобы не попасть под горячее пламя, тонкой лентой вырвавшееся из раскрывшейся лениво пасти. Прогнувшись в холке, Рейгон показательно взрыхлил когтистыми лапами землю. Последние пару лет она всё реже взбиралась на покрытую шипами спину - и теперь вновь училась стоять у зверя, что на вольных хлебах выторговал себе тело, много больше того, каким оно могло стать, неси он бремя стали седел и тишины отведенной пещеры в недрах драконьего логова. Что ж, хотя бы один Завет своих предков она выполнила с достоинством. Выдох. Вдох - ноги опираются о дышла, подтягивается тело - руки привычным, отработанным жестом ухватываются за огрубевшие, покрытые твёрдым панцырем точно для неё чешуйки - недовольное, горловое рычание дракона опускается к разгоревшемуся алым нутру, обращаясь в оглушительный рёв. Едва позволив ей умостить удобнее ноги, паршивец в два шага разгоняется - и взмывает в небо, отбрасывая назад. Перехватившись удобнее, прижавшись к дышащему тысячей Солнц под ней телу грудью, она позволила ветру сорвать с губ редкий счастливый смех. Смех умирает, когда заканчивается дозор. Всего пару часов назад спящие, теперь все щиты вытянуты по струнке - их глаза буравили ей лопатки, пока она не скрылась, войдя в плотные ряды брезентовых награждений. Тишина сопровождает каждый её шаг - мёртвая тишина. Солдаты отступали с пути куда скорее обычного. Опускали головы - и знамёна. Что успело произойти за те часы, что она потратила, осматривая вражеские укрепления с высот? В собственной палатке, в которой сейчас должно быть темно и прохладно света было столько,словно в её пределах планировали устроить чертов пир. Лишь опущенное к низам знамя мужа красноречиво намекало - ожидает её далеко не утка, запечённая в меду. Оруженосец встречает её обескровленным лицом. Пытается откинуть полотнище, начинает выкрикивать её имя - и заикается, глотает слова, проклинает руки полушепотом,те не слушаются его настолько,что Висенье,растерянной и раздраженной,приходится самой дёрнуть шкуру в сторону, испачкав перчатки в жиру. Час от часу не легче. Ведь с такими же точно, как у бедного Барристана Свана лицами у вновь выдвинутого в центр тента стола стоят , привалившись, лорды. Хочется спросить, какого пекла они забыли здесь в час волка, когда должны уже видеть десятый сон - но вопрос на губах замирает. Около Гвейна топчется гонец. Мальчик похож на мертвеца чуть больше,чем на живого человека - в его глазах мелькает на мгновение зеркальная прозрачность слез, прежде чем ему удаётся вновь взять себя в руки. Висенья моргает, определив, что то - слезы ужаса, и ужас этот направлен на неё. Лорд Сванн, заметив её прибытие позже остальных, делает несколько шагов назад - вжимается в брезентовую стену и склоняет голову так низко, что хочется самой отступить назад. Вскидывается Уайльд. Этот муж, чьи речи на протяжении этих месяцев были остры, а сердце прослыло холодным, выкованным из безразличной стали, теперь кажется дряхлым стариком вдвое старше своих сорока. Пытается испить вина - и проливает его на стеганку у груди. Не замечает, всё же делает глоток - и капли текут по его подбородку прямиком за шиворот. Жалкое зрелище, особенно жалкое, когда вспоминаешь, сколь филигранно тот управлял своим строптивым жеребцом, требовавшим явно больше сноровки, чем нужно винному кубку. Рука, всё ещё испачканная чернилами, за этот шиворот тянется и тут же замирает - точно на подушечках пальцев у него не красное дорнийское, а кровь. – что происходит? В её волосах всё ещё гулял ветер. Руки, всё тело были охвачены рябью подступающего адреналина. Горели глаза - и рецепторя помнили запах дыма, налипший на успевшую покрыться пленкой пота кожу. Разговор и заверения в безопасности всех тех, кого они защищали, даровали ей редкий в последние недели покой - и всё это сборище, поражавшее несвойственным себе поведением вновь жестоко отнимало его, заставляя расправлять плечи шире в желании казаться внушительнее, больше. Гвейн оказался единственным, способным говорить,правда,через высчитанные несколько минут. Шагнул вперёд. Один раз. Другой. Споткнулся - и тут же поднял на неё настороженные глаза, точно боялся тоже, как и все здесь присутсвующие. Никогда раньше она не замечала на его лице подобного, обращённого к ней выражения. Точно он подбирался поближе к дикому, раненому зверю, и любое неверное движение могло стоить ему жизни. В его руках - излишне осторожно прикрытый пергамент. – прочти. Дёрнулся у челюсти мускул - о чем таком мог сообщить гонец, что сир Хайтауэр потерял привычную себе сдержанность выражения чувств и посмел обратиться к ней на "ты"? Не стал ли виной всему их разговор? Стоит ли ей быть осторожнее, чтобы, не дай Боги, не раскрыть лишних карт? Письмо она едва не разорвала, не скрывая раздражения. Опустила глаза на строки. И мир её разбился в дребезги.

***

Месяцем ранее, Королевская гавань.

Миссария зажимала нос что есть мочи. Доверенные люди, коих у неё, оказывается, осталось непозволительно мало, едва успели вывести госпожу прежде чем на бордель её грянул рейд. Золотые плащи ворвались, совершенно себя не скрывая. Протянули девушке, что вместо неё принимала гостей пергамент с печатью короля - и, не дав прочесть и строчки, за волосы выволокли на улицу. Пиявка услышала её крик - и крик десятка других женщин блошиного конца. Выглянула в окно - и не смогла поверить глазам. Латные перчатки едва не вырывали чужой скальп. Голые девицы всех мастей скользили по грязным, вскормленным плевками, пролитым дешёвым вином и нечистотами дорожкам, оставляя на них кровавые следы от разодранных колен. Их не стесняясь били розгами, как скот загоняя в кучу у центра пересечения троп - того места, что звали главной кольцевой улицей. Городское мужичье, пьяное вдребезги, бросалось на помощь - Миссария не желала считать, сколько отсеченных запястий упало на остуженную ночью землю. Она знала всех этих людей. Каждого, от мала до велика, каждого, кого грузили сейчас в телеги разномастным скопом, накрывая брезентами и кусками не первой свежести тканей, лишь бы прикрыть наготу. Точно в этой наготе греха больше, чем в совершенных стражами сегодняшним днём убийствах. Каждый, кому отсекли кисть уже не жилец. В этой части города даже порез мог стать причиной смерти от острого заражения кровью, что говорить о ранах, отнимающих столько крови? Каждый нерв в ней точно парализовало. Она не могла отвести взгляда, впитывая им творящиеся прямиком пред нею ужасы. Это не рейд. Это - нашествие,завоевание, бесконтрольное,исполненное животной ненавистью,Боги знают чем рождённой, преступление. Должно быть, мальчишка-король совершенно обезумел, допустив подобное в тех стенах, что кормились борделями и доходами от них. Сам же захаживал не раз - неужто новости о неверности супруги от любимого развлечения отвернули настолько, что тот пожелал перекрыть любому, кто способен его обеспечить кислород? Мыслям не позволили утечь в том направлении, оборвали грубой рукой, схвативши за запястье. Вначале женщина приготовилась отбиваться, завизжав, как самая настоящая свинья - постыдный звук, она поклялась, что подобный больше никогда не покинет её нутра - и даже успела пару раз приложить о голову схватившего её первое, что пришлось к руке. Слава Богам, книга, написанная о них же, не причинила вреда её стражу. Вышибала, чью дочь она спасла от верной смерти, поведения госпожи никак не прокомментировал - и, сохраняя спокойствие, потащил её к тайному проходу. Как только за ними захлопнулись притворявшиеся шкафом двери, двери настоящие дрогнули - и разлетелись под натиском жестокого моргенштерна. Городская Стража ввалилась в её покои обезумевшей толпой , тут же принявшись крушить. Перевернула ложе. Разорвала голыми руками шелковые простыни, сбила со стен гобелены,выторгованные ею ещё тогда, когда она сама была девчонкой под придирчивым взглядом бордельной матушки, получавшей за свои труды по десять процентов от дохода. Один из них, безликий под этим шлемом,как и остальные, широким жестом перевернул стол, топча посыпавшиеся с него безделицы, склянки с настоями и бутыли с маслами безразличным латным сапогом. Всё то, что она собирала годами, десятилетиями, превращая свою израненную жизнь в сказку, разрушалось в единый момент на её глазах. На это понадобилось лишь мгновение. Несколько жалких минут, за которыми она наблюдала, не замечая скользящих по щекам молчаливых слез, пока её вновь не оттащили назад. Годы. Она потратила годы - один приказ, сдобренный плывущей в замке по рукам печатью короля низложил, истер эти годы в ничто, словно их никогда и не было. Пиявка не ощущала, как несли её ноги. Не понимала, куда они её несли ,и понимать не делала, позволяя тащить себя безвольной куклой вниз по улицам, охваченным паникой дельцов. Всё слилось в серый калейдоскоп, исполненный ужаса, страха,ярости и боли, боли такой, что хотелось сдаться, вернуться и отдаться на растерзание мечу, лишь бы больше ничего не чувствовать. В последний раз она испытывала нечто подобное, когда мать продала её путешествовавшей по пентосу, широко известной в узких кругах беловолосой, сиренивоглазой шлюхе. Престарелая сука отчего-то сразу её невзлюбила. Возможно, у Таргариенов семейным было желание отнимать, топтать её, топтать всё, что ей было дорого. Её дом. Её девочки, которых она любила - не только за приносимое ими золото, но и за смех, что был искренним несмотря на перебитые судьбы - из своих наполненных юношеским весельем комнат, опозоренные и поруганные, отправятся теперь в холодные темницы короля. Повезет ещё, если обозы отправят во дворец. Уж если выберут клетки городские, что ж... Смерть станет в их глазах милосердием. Морок не желал опадать. Слезы, слезы, слезы - никогда до, никогда после, даже потеряв дитя, она не плакала так много. В тот раз чрево её вытолкнуло одного ребёнка, слишком слабое, чтобы вынести драконье семя - в этот же такой же неуёмный в своей жажде дракон отнял у неё десятки десятков детей. – Вам нужно взять себя в руки. Выпейте, сейчас же. Что-то толкнулось в её ладони. Она глотала, не ощущая вкуса - пока, наконец, не ожили рецепторы, приняв на себя разбавленное маковое молоко. В харчевне, скрытой в городских катакомбах, десятки таких же, как она, матушек ревели белугами, вбивая пухлые кулаки в вислые груди. Её собственная, скрытая под плотной тканью, ловила густой, пропитанный горечью, потом и парами чужих дыханий воздух в рваном,хаотичном темпе. Так звучала паника - била барабанами в висках собственной кровью. Пекло, она не помнила даже, как они сюда спустились, как она оказалась здесь. Очередной сорвавшийся с губ хрип. Обращая на него всё своё существо, пиявка задышала. Вдох. Четыре счета. Выдох. Вначале получалось ужасно. Каждый новый крик рождал в ней желание самой заорать, что есть мочи - проглатывала она это желание вместе с новой порцией успокоительного настоя. Её человек о чём-то спорил с принявшим их хозяином харчевни. Тот качал головой, опущенной низко настолько, что женщина узнала его лишь с третьей попытки. Она среди своих. Обезопашена узким, длинным подвальным помещением, пропахшим, как много лет немытый ночной горшок - тошнота, подступившая к горлу, стала самым благостным на свете знаменем. Выплюнув желчь в ту же пиалу, в которой подали молоко, она передала её подходившей то к одной, то к другой матушке девочке. Лет двенадцати, она была на удивление спокойна, двигалась споро, с присущей девушкам знавшим себе цену грацией. Сощурившись, Миссария в конце-концов признала в ней ребёнка, в котором рос потенциал, к которому после можно присмотреться, а не вражескую пташку. Кто знал? Мелисандра, лучшая из её учениц, не чуралась и совсем крошечными детьми. Разум медленно к ней возвращался. Она вновь чувствовала свои члены, могла шевелить ими, не боясь, что их перерубят. Могла дышать много свободнее - и утирать предательские слезы. Её слабость в окружении слабостей куда больших замечена не была. Она не кричала,проклиная весь свет, не зробила свои речи на жалкое заикание,и благодарно в ответ на это осознание сложила лодочкой ладони, наблюдая за сходящей с них дрожью- слава Богам. В мире её, исполненном жестокостей, слабость каралась страшным судом, под который к этому моменту она идти была пока не готова. – уходим отсюда. – но, госпожа... – не стоит. Помоги мне встать. Мужчина, вернувшийся к ней с ,казалось бы, важным донесением, покорно прислушался, держа её под локоть крепко, но с видом таким, будто не держит вовсе - этому трюку он научился давным-давно. Бледная пиявка, не получив титула принцессы от давнего любовника, собрала в кулак всю свою волю - и сама себе выгрызла титул. В пекло принцев и принцеса - она стала королевой улиц. Тех низов, что брезговали ступать начищенные башмачки знати - низа эти были обязаны ей большим, чем всякая знать могла себе вообразить, и служили ей много крепче, чем некоторые лорды порой служат своим сюзеренам. Потому что её власть - не власть папаши и громкого имени. Её власть - поступки. Её власть - испачканные руки и пользованное тело, что выторговало ей доски, из которых она, вкручивая голыми руками сталь, выстроила крепкую лестницу наверх. – уже известно, чьей идеей был этот варварский набег? То и дело у стен катакомб встречались редкие жавшиеся к ним женщины, девушки и юноши, которым удалось избежать незавидной участи. Они тянули к ней ладони - и Миссария с пониманием качала головой. Она поможет, обязательно поможет - но потом. Вначале, чтобы смочь сделать это, она должна помочь себе. – милорда десницы, госпожа. – Хайтауэр. Имя сорвалось с губ змеиным шипением. Конечно. Стоило догадаться сразу - у мальчишки не хватило бы смелости. Вероятно, дед его, уставший от вечных похождений нерадивого внука, приказал таки прикрыть самые злачные места. И в любой другой ситуации Пиявка бы поняла, и, возможно, похвалила благородное желание - Олдтаун был известным пособником религиозного учения семерых, пуская в мир персон исключительной набожности и высокой чести, точно их чёртова, горящая зелёным огнём башня. И так некстати, что именно коронованный королём принц их рода из общей картинки заметно выбивался, портя безупречную репутацию святой родословной. Вот только десница лично обещал ей не трогать её девушек и её саму в обмен на информацию и помощь. Она доходчиво спросила, осознаёт ли он цену, что будет платить - и он, не кривя душой,твердо ответил "да". Судя по произошедшему сегодня, его обещаниям - грош цена. Больше драконов, возомнивших себя богами, она терпеть не могла лживых лизоблюдов подле них, делавших всё, чтобы выторговать себе место под солнцем. И, к огромному сожалению для милорда Десницы то, что Бледная Пиявка ненавидит, как известно, долго не живёт. Она Отто Хайтауэру сердце вырвет, чтобы выжечь,и полакомится оставшимися от него угольками. Стоило лишь придумать, как этот фокус провернуть. – госпожа, простите премного, я не хотел прерывать Вашего слова в центральных катакомбах, но более молчать не имею права. Вам послание, госпожа, миледи. Твёрдой рукой коренастый и высокий достаточно, чтобы она не обременяла себя поглядыванием на выражение его лица муж протянул ей неряшливо обтрепанное по краям письмо. Судя по всему, шло оно к ней долго, от руки к руке. На её памяти лишь три человека обладали достаточной властью, чтобы мочь провернуть подобное- двое из них отметались разом за бессмыслием Наверняка они знали о готовящемся набеге, и вести с ней после подобного дела было бы равно самоубийству. Ноа - именно так звали её телохранителя - был детитой простой, как медяк, бесконечно преданной ей и всегда приносящей самые благостные вести. Не подвёл он её и в этот раз. Судьба отнимает, чтобы тут же сторицей вернуть в руки плачущего - иначе как объяснить игру её, что во мгновение даровала ей, Миссарии, шанс отомстить?

***

За неделю до, Королевская Гавань, красный замок.

Хелейна не совсем понтмала, к чему вдруг произошли столь резкие перемены, для чего вместо одного стражника к ней приставили двоих - но не проронила и слова против. Путь от крепости Мейгора до башни десницы, в которую матушка перебралась сразу после смерти отца, был короток, хорошо освещён и прекрасно охраняем - и всё же, муж настоял на двойном карауле. Дело было в детях, которых она каждым вечером отводила к вдовствующей королеве на поклон, точнее, в одном конкретном ребёнке - мальчишке Эйгона, но жене об этом знать было совершенно необязательно. Даже под пыткой одноглазый ни за что не признает, что боится расправы, если с ним, как предполагала племянница, случится хоть что-нибудь. Чувствовали его нутро - за каждый упавший волос он ответит. Что ж, коли так, помышляла принцесса, об истинных мотивах догадываясь, но вслух, конечно, их не озвучивая, и она спорить не станет тоже. Напротив, освободившиеся руки были как раз кстати - Мейлор подрос и стал неусидчивым, каждую прогулку стремясь сбежать от неё в непроглядную ночь, отчего приходилось держать малыша-кронпринца небезопасно для его младенческих лет некрепко, чтобы успевать перехватить собственного сына, лишённого всякого инстинкта самосохранения. Совсем младенца, Рейгаля было решено оставить при карауле сира Коля - удивительно, но тот не чаял души в детях короля. Возможно, годы брали своё, ведь рыцарь был совсем немолод, и, по причинам ясным, собственных детей лишён. Возможно, те просто напоминали о летах, что были много проще, когда она сама, и Висенья, и их братья были детьми, и не представляли угрозы никому и ничему кроме дворцовых кошек да гобеленов, сложенных в хранилища, похороненных в них с почестями за выслугу лет. – сегодня ночь так безмятежна, не так ли, мой принц? Мейлор промычал что-то в ответ золотому плащу, рассматривая с увлечённостью картины и лепнину, но никак не своего провожатого, что следовал за ним почтительно по пятам, в прочем, не сводя с худеньких плечиков острого взгляда. О, он был наслышан о вздорности мальчугана и точно не был намерен дать ему убежать от матери в этот раз. Хелейна нежно улыбнулась. Поступь её была легка и свободна, руки то и дело пропускали сквозь пальцы серебро шёлковых волос племянника. Лишь недавно Эймон прекратил при любой забаве требовать увидеть мать, и, кажется, увлёкся новыми игрушками, что ему в расстройстве крайней мерой подарил отец - одну такую он сжимал в кулачке, то и дело задевая острыми краями её плечи - принцесса в ответ на это стоически молчала, слыша за спиною смешки второго стража, поднявшего забрало, чтобы корчить безл всяких препятствий веселящие кронпринца глупые рожи. Оставив ему это занятие, взгляд её сместился к открытым верандам. Выложенную узором плитку серебрил лунный свет. Редкие окна били его на лужи, и те скользили почти осязаемым холодом по ее бледной коже. Слишком пустые коридоры. Ни одного стражника, кроме тех, что сопровождали их, хотя Эймонд и сир Кристон совсем недавно приказали удвоить караулы во всех частях замка, где содержались члены королевской семьи, единственные прислушавшись к их с Алисент опасениям. И что-то во всём этом действе напоминало ей о чём-то очень важном. И тело вдруг стало ватным. Таким эфемерно-неощутимым, каким бывает лишь тогда, когда... Боги, ведь она не спит. И всё же, точно в том сне шагает в тёмные покои матери следом за сыном, стоит страже расслаблено пред ними двери. Она знала,что произойдёт дальше - и всё же дёрнулась,услышав звон и хрип. Мейлор закричал - и из темноты на встречу ей выплыла рука. Грязная, испещренная сотней мелких шрамов ладонь, плотно, грубо зажавшая рот - в этой грубости было что-то звериное и до одури личное. Она мычала. Пыталась биться , боясь при этом уронить юного кронпринца. От необходимости бояться её избавили самым простым способом - вырвали ребёнка из рук. Зажглись лампадки у стола - первой она увидела нежную Диану. Точнее, то, что с нею стало - бескровная, она лежала на коврах, Когда-то привезённых прямиком из кварта,и на шее её блестела ,отражая редкое пламя, тонкая удавка. Девушка хорошо служила её матери - видимо, в службе и погибла. Пыталась предупредить - да так и замерла, задушенная,с раскрытым в предсмертном крике ртом. Не хотелось оборачиваться назад, ведь погибшие - а в том, что стражники мертвы, сомнений у неё не возникало вовсе - мужи служили её семье так же верно. Сколько ещё верных им людей должно полечь, чтобы истончившаяся нить судьбы наконец успокоилась, забрав то, что ей причитается? Алисент, связанная, с тканевым ,скрученным из её же дорогого сердцу платка кляпом во рту дёрнулась, замычала, попыталась что-то произнести - такого ужаса в материнских глазах, как сейчас, когда она увидела, кого держат эти чудовища - детей, её внуков,будущее их дома - Хелейна не видела никогда. Кажется, ужас этот зеркалом отражался в глазах собственных. Восьмилетний Мейлор понимал, что происходит - осознание это сковало крошечное тело, мешая двигаться,хотя в пору было кричать. Звать на помощь. Он дёрнулся было, приложив все силы - и был тут же схвачен поперёк груди. Сальная ладонь хлопнула по ней раз, другой - и скользнула выше, прижавшись к шее. Едва достигший двух годов Эймон, таки проснувшийся окончательно,в отличии от дорогого кузена не понимал ничего. Он метался, не ведая, почему эти мужчины ,ему неизвестные,теперь грубо ставят на колени его любимую, милую тетушку. Зачем до синевы по рукам перевязывают грубыми, грязными цепями запястья? Отчего знакомые , напротив , стражники, один из которых минутами назад ему улыбался, теперь лежат без единого движения на полу в этих странных, тёмных лужах? Почему позволяют этому происходить, если доджны за них биться, как самые настоящие рыцари? Почему прижимается к его шее холодная сталь? – кто вы? Низкий, коренастый, с огромным пузом,страшный,как сама смерть - или,может,ей хотелось видеть его страшным, чтобы хоть как-нибудь оправдать чудовищную жажду мучений в его глазах- мужчина, что пережимал теперь горло её сына многим крепче криво усмехнулся. Принц в его руках засипел, царапая короткими ногтями чужое запястье, но освободиться из слишком крепкой хватки так и не сумел, куда уж ему. – сборщики долгов. Голос его скрежетал, как старые, прогнившие петли двери давно списанной из употребления кареты. Хелейна закачала головой - так, точно желала сорвать её со своей шеи. Нет. Нет-нет-нет. – око за око, сын за сына. Нам только один нужен, верно, Сыр? Заметь себе, всего один, всё по справедливости ;со вторым мальчишкой ничего не случится, и волоса не упадёт. Кого выбираешь, Ваше Высочество? Она знала этот сюжет от и до. Проживала его в своих снах десятки, сотни раз - и всё же не прекращала надеяться, что у неё осталось время. Не осталось. Ни у кого из них. Возможно, они все уже давным-давно мертвы, и происходящее вокруг - лишь ошмётки воспоминаний внутри неё самой. – прошу... Прошу, умоляю Вас, кляну семерыми, заберите меня! Прошу! Не трогайте их, они всего лишь дети! Сыновья не ответственны за грехи своих отцов. Я умоляю! – то сын, а это - жена. Совсем другое, милочка, придется тебе выбрать мальчика. Ей рот не заткнули, и рёв её был похож на рёв умирающего в муках дракона. Она билась, билась с цепями, не чувствуя боли, не чувствуя, как те разрывали кожу, пуская по полу бездарно драгоценную королевскую кровь. Мать в ответ на это снова яростно замычала. Чем-то её мычание было похоже на "нет". Всего секунды Хелейна потратила, глядя на неё - не тронули ли эти животные женщину, всё ещё отнимавшую дыхание своей красотой? Не тронули. Они здесь по совершенно другой причине. Матерь и Дева, уж лучше бы они обесчестили их. Лучше бы разорвали их тела - плоть всегда была смертна. Стыд можно скрыть ложью, разорванное сердце залечить маковым молоком, обесчесченное чрево- руками опытного, умевшего молчать мейстера. Но что сделать со смертью? Как её избежать? Никто в семи королевствах не умеет возвращать мёртвых. Но, сколько бы она не пыталась, как бы громко не кричала, слушать её не желали. Тот, кто наслаждался их с матерью общими мучениями - Кровь, так его назвал тот, что повыше, тот, что держал наследника - всё задавал и задавал один и тот же вопос, отвергая любые предложения, от золота вдвое больше, что им предложили, до королевских тел, что могут ублажить не только потребность в еде, но и похоть. – к чему ты мне? Дрянная девка, орешь о семерых,пока сама с удовольствием носишь в пузе братов выводок. Знаешь ли бы, что спать с родичами грех. А твой шестипалый сынок знает? Повыше задирая Мейлорову голову пророкотал он, оглаживая плавные углы детской челюсти. – Вы - уроды, не меньше, не больше. И как ещё ваше уродство на рожах не проступило, ума не приложу. – поторопись, идиот, иначе в мешки засунут уже наши головы. Алисент давно уже смиренно опустила голову. Её губы, отресканные, кажется, едва заметно шевелились даже несмотря на кляп - её дочь повидала мало и пыталась обмануть богов, она же давно поняла, что живыми из этих комнат сегодня выберутся не все. За души их, коли сегодня те отправятся к праотцам, стоило как следует помолиться. Свою она отдаст без единого вопроса, на её счету грехов достаточно, туда ей и дорога. Но что сделали богам маленькие дети? Чем заслужила страдания ужасного выбора её девочка? – дай поглумиться, Сыр. Ты только погляди, как высочество просит, само загляденье! – кончай уже.Сука подняла такой визг, что на него скоро каждая собака в этом проклятом замке потянется. Кровь и сыр, сыр и кровь. Драконы из плоти ткут драконов из нитей. – выбирай, не то всех убьём. Хелейна , заслышав это, наконец сдалась. Опустила голову - волосы, налипшие на щеки и лоб, напоминали почему-то головную стяжку погребального савана. – старшего. Убейте старшего. Её голос приломился. Надежда,что Мейлор не поймёт, погибла вместе с его первым криком. Конечно, он понимал. Ему восемь, он знал, что такое смерть, видел её собственными глазами, слышал о ней из уст отца. Хелейна молилась, надеясь, что в том, далёком, лучшем мире сын сумеет её простить. Взыграла родовая гордость - в иерархии он стоял много ниже законного наследника, и должен защищать его жизнь даже восьмилетним. – слыхал, малец? Матушка хочет, чтобы убили тебя. Так стало быть... Единое дыхание. Глухой, влажный звук - так звучит плохо заточенный нож, который не может, сколько не старается, отрубить головы строптивому животному, что приносит неудобства даже после смерти, и только и делает, что марает плоть, делая добычу непригодной. Из груди Алисент вырвался надрывный крик. Страшно представить,каким громким он мог быть, не заткни ей кляпом рот. Или, возможно,лишь ей одной звук этот показался оглушительным. Полилась кровь, кап-кап. Смешалась с кровью стражников. Смешалась с её, Хелейны, собственной кровью. Бульканье - такое вырывается из глотки, когда стараешься вздохнуть, но задыхаешься, тонешь в рожденном собственным телом металле. "Дай поглумиться"- и он действительно глумился. Выбор без выбора - они знали, за каким ребёнком шли. Драконы из плоти ткут драконов из нитей. Она не заметила, как сбежали убийцы. Не услышала вновь открывшейся двери . Не почувствовала на плечах холода прижимающих к себе, дрожащих материнских рук. Замерли все чувства - Боги оставили ей лишь глаза, чтобы она могла видеть. Видеть, как над тельцем кронпринца Эймона Таргариена склонился Мейлор, сегодня выбранный собственной матерью, чтобы умереть. Кап-кап. Драконы из плоти ткут драконов из нитей.

***

Ночь того же дня, Красный замок, зал малого совета.

Эйгон рычал. Плевался, захлебываясь в собственных слезах. Метал в членов Совета, замершего точно каменные изваяния, чаши и подносы, вазы, любые безделушки, за которые могли ухватиться пальцы. – сучья королева бастардов! Вновь и вновь повторял он, пиная стулья, ударяя кулаками по колоннам. Снова и снова, будто всё ещё надеясь, после стольких часов, что это решит хоть что-то. Будто боль физическая сможет хоть сколько-нибудь успокоить боль совсем иного толка. Будто любой из сотен вырвавшихся сегодня криков мог вернуть жизнь его сыну, его крошечному, светлому, невинному ребёнку, которого он не сумел уберечь. При мысли об этом вновь зашлось в клетке рёбер стенающее сердце. Сердце, из которого выбрали, вырвали, вырезали кусок. Пока он развлекался с очередной шлюхой, его сестра и мать, его племянник, его сын... Боги, его мальчик... – Ваша Милость, прошу Вас.. Коль не дрогнул и мускулом, когда щеку обожгло ударом. К утру останется синяк, на который, в прочем, не обратит внимания ни единая душа. К утру город, не оправившейся от потери первой надвое расколет новая, страшнее, много, много жесточе. Одно дело - смерть юноши, что успел посеять собственное семя. Совсем другое - тело инфанта. Ребёнка. Невинного ребёнка. Тело в прямом смысле - без головы. Голову им ещё предстоит найти. Короля взглянуть не пустили. В жизни своей он искренно любит лишь своих детей - Кристон счёл необходимым все обстоятельства от него скрыть, сохранив шаткий рассудок. При взгляде на место гибели мальчишки тот мог покинуть даже самого крепкого мужа. Рейнина, Деймон, их совет и все, кто приложил к этому руку отныне в глазах его не стоили даже того огня, что потребуется, чтобы их сжечь. Но он сожжёт. Несмотря ни на что, он затопчет их и их поганую родословную. – где ты был?Лорд командующий, Где ты был, когда они лишали жизни наследника Железного трона?! Моего сына, невинного мальчика! Где ты был?! Тиленд закрыл руками горящее от подступающих слез лицо. Орвилл слез не скрывал вовсе. Остальные держались, но лишь кое-как. Король рыдал, не скрываясь, метался от одного к другому, не в силах отыскать виновных в союзниках. Никто из них не ожидал подобного. Все знали, что грядет расправа, ведь кровная месть есть кровная месть. Рейнира, как не отвратительно то признавать, имела на неё полное право. Но что длань мести этой укроет тенью дитя, бесчеловечно, жестоко лишив то жизни? Невозможно. Ни в одном Завете, ни для одного кодекса чести. Он видел сцену. Был в числе первых, схватившихся за меч. Тонкая шея была покромсана на мелкие, неровные куски. Белела кость - боги, они рубили ту кость кинжалом так, что та стёрлась, обломилась, рассыпав по полу осколки, что примешслись к плоти, плавающей в крови. Они не скоро поняли, что не вся кровь принадлежит принцу, что в покоях вдовствующей королевы не один мертвец, а целый их парад. – я хочу знать их имена. Хочу, чтобы заплатили их жены и ублюдки - чтобы их кровью наполнили мою купель. Рычала Алисент - у неё дрожали руки, но держалась она не ужасом, а яростью, слепой и чистой, как горный ручей, ею подпитывая остальных единственным на удивление разумным звеном. И, кажется, лишь эта ярость по итогу своему сумела хоть сколько-нибудь усмерить короля. Не успокоить, нет,и близко нет, но усмерить - того было вполне довольно чтобы решить, что им делать дальше. Как быть. Как объявить об этом людям,как преподнести? Тот бесформенным мешком рухнул в кресло, трясясь - то ли от рыданий, то ли от злости почти осязаемой. Его тело била дрожь такая крупная, что с нею вместе трясся стол. Незаметно, его удерживал милорд Десница, всё время иссушающей истерики молчавший. О чем он думал известно было каждому. Никто больше об этом думать не желал. В любое другое время Тиленд и прочие мужчины обменялись бы взглядами, получив очередное подтверждение слабости короля. Сегодня? Никто его не винил. Все они были отцами, сыновьями, братьями. Представляя, что на месте мальчика мог оказаться его собственный отпрыск, Тиленд хотел выжигать. Эйгон бил посуду - любой другой на его месте давно бы оседлал дракона, будь у них хотя бы один, и сжёг город до тла. Сегодня король не был слаб, сегодня он казался сильнее, чем когда-либо до. Тянулись минуты. Скрипели стулья, шмыгали носы - при каждом новом подобном звуке едва заметно вздрагивала вдовствующая королева. Алисент держалась с таким достоинством, что на эти часы Тиленд успел позабыть, что она собственными глазами видела, как рубили её внуку голову. – подайте пергамент. Никто не смел ему перечить, не сейчас. Уайльд, из грузного мужа превратившись в сжавшийся ком,протянул тому свой. Летающая над ним рука была клинически твёрдой. Длившаяся почти три часа истерика выжала из Эйгона все до единого соки, оставив в распоряжение лишь тупую пустоту там, где теплилась нежность и единственное желание - отомстить. Не только Крови и Сыру - так звали ублюдков, то было единственное, что всё это время повторяла сейчас спящая, до того сидящая пусто на месте Хелейна бескровными губами. Она винила себя. Мейлор сумел сбивчиво рассказать, что же там произошло. Ценой собственного сына сестра пыталась спасти его отпрыска - и поплатилась за это рассудком. Осмотрев её, Орвилл признался - состояние кататонии может остаться с ней на всю жизнь. Как на всю жизнь в голове его племянника останется осознание - мать добровольно отдала его в руки палачам. Как на всю жизнь в голове его собственной матери отпечатается момент смерти внука. Звуки. Запахи. Эйгона там не было, но даже он невольно ощущал носом металлический, сладкий аромат. Сложить всё это вместе - и подарить виселицу в качестве избавления лишь двум ублюдкам? О нет. Он желал , чтобы заплатил каждый. От выблядка, что выносил горшок шлюхи Драконьего камня до каждого отпрыска, которого она когда-либо носила под сердцем. Он, как и мать, хочет умыться кровью. Вот только ему не хватит купели. Чтобы заполнить пустоту, кровью придётся залить Черноводную. Пустить её в обе стороны, чтобы вся вода от северных озёр до самого края узкого моря уберегов края теней окрасилась красным. Он сможет вздохнуть спокойно лишь тогда, когда отомстит за своего ребёнка. В королевствах был один лишь человек, что готов будет подарить ему отмщение,не моргнув глазом. Единственный человек,рукам которого он может это дело доверить, пока бессильны руки собственные. – доставьте это моей жене. Свернув пергамент прошипел он. Отто, заслышав это, сбледнул с лица, потеряв на нём всякую краску. – Ваша Милость, с первыми... – сейчас. Голос его отдавал тем морозом, о котором избегают говорить даже дозорные на стенах. Никто в этой комнате, если их попросят когда-нибудь признаться, не кривя душой, не желал знать, что было написанно в том письме.

***

Настоящее время, королевские земли, лагерь зелёных.

Они ожидали крика. Готовились к долгим часам рыданий потерявшей дитя матери. Вместо этого,выгнав их, Висенья поднесла пергамент к свечи. Позволила ему гореть. Он ей не нужен. Написанные в нём слова теперь на веки выжженны под её веками.

"Эймон мёртв. Шлюха пожелала заполучить его голову.

Сожги их всех, заставь их пожалеть, что они появились на свет.

Мои руки бессильны,а губы сухи - так напейся же крови за нас обоих."

Сын, которого она держала в своих руках. Сын, которого привела в этот мир. Сын, что сжимал её ладони, льнул к ним, нежное, трепетное дитя. С мягкой кожей с сладкой улыбкой. С громким, заливистым смехом и упрямыми чертами лица. Сын, которого сейчас кутают в саван. Сын, что будет сожжён. Настолько крошечный, что в погребальном кострище его не увидать. Сын, которого Рейнира Таргариен, та, что смела звать её дочерью, у неё отобрала. В очередной раз отобрала, пока она жалела её людей, предлагая мир вместо огня и меча. Пергамент догорел. Оставил по карте сажу - собирая её пальцами, растирая меж подушечек, она всё ещё молчала. Тянулись минуты. Она ненавидела каждую из них. Напейся крови за нас обоих - звучало , как приказ. Огонь Валирии , загнанный в ножны, по ощущениям запел в её руках. О, она напьётся. Ведь кто она такая, чтобы игнорировать приказы своего короля? Дозорные так и стояли у её шатра, всё в тех же четырёх ярдах от, не смея оборачиваться, когда услышали её шаги. Не смея вздрагивать, когда те прервались, наполняя тишину хрустом рвущейся ткани. Лагерь не спал - но замер, подобно сонному царству, бдением выражая свою скорбь. Наконец, в тишине этой, поддалось её рукам мужнино знамя - оторванное по поверхности, оно едва не придавило её своим весом. Свернув то бесполезной на виж тряпкой, крепко держа её в руках, Висенья контролируемым, тяжёлым шагом пошла вперёд. Рейгон нагнал её на половине пути, едва не врезавшись в частокол. Драконьи стражи окликнули часовых зычным "посторонись", когда поняли, что королева делать этого не намерена. На ходу разворачивая знамя, она не видела пред собою ничего, кроме одной единственной цели. В три литых движения взобравшись на дракона, расправив по плечам исшитый гобелен, она втянула воздух. Всего мгновение - и засвистел в ушах ветер. Часами ранее рождавший целую какофонию, теперь Рейгон был бесшумен почти до пугающего. Бесшумность эта была им щитом. Долгие, бесконечно долгие годы Висенья верила. Верила в богов, в людей, в милосердие и справедливость, пока те по камню разрушали всё то, что она из себя представляла. Она верила в справедливость. Она желала быть для народа лучшей - и чем народ, чем боги отплатили ей? Боги отняли у неё Лейну. Отняли Лейнора - крик Рейнис, полный неподъёмной боли, воскрес в памяти, слившись со свистом ветра и шумом крови в ушах. Они отняли её дядю, превратив его в чудовище из страшных сказок. Отняли её право на трон, чистоту её крови, позволив первому бастарду шлюхи драконьего камня появиться, задышать. Позволив ей родиться и задышать. Сложилась бы иначе её судьба, не ступи она тогда в те коридоры? Не подслушай тот разговор? Или с самого начала она была рождена, чтобы умереть, утянув за собой как можно больше душ? Они отняли её детей. Первых сыновей, что до сих пор приходили к ней образами во снах. Она касалась их рук, перебирала волосы, пела колыбельные, что им не суждено было услышать - и всегда сны эти оборачивались кошмарами, ведь неизменно она просыпалась, с новой силой осознавая, что их больше нет. Они отняли Эймона. Отняли невинное дитя, несмотря на все её молитвы, отняли тогда, когда она была слишком далеко и не могла его защитить. Иногда на несправедливость таки стоит отвечать яростью. Дитя её боле не нуждалось в словах, лишь заурчало, призывая прижаться ближе. Над ними белели башни дозорных, что были слепы к Чёрному пятну на чёрном небе. Над ними мирно спал город, полный женщин и детей. Думал ли лорд Дарклин о её ребёнке на том совете, на котором решено было лишить его головы? Это не имело значения, больше нет. Сложив крылья, Рейгон скользнул вниз - и в шуме извергнутого им пламени утонули все горечи. От первых слез, рождённых осознанием ; мать не полюбит больше братьев, до сегодняшнего, опустошившего до самого нутра дня. Они возненавидят этот день. Возненавидят так же, как она. Они запомнят его - все семь королевств. Под натиском её плавилась сталь. Оборонные орудия, требушеты, не успевшие дать залп скорпионы - дозорные, у них стоящие, кипели в собственных доспехах, варились в них, разрываемые агонией, превращаясь в ничто. В её власти низвергнуть их. В её власти превратить вотчины каждого, кто заседает подле Рейниры в пекло на земле - и она сделает это, не дрогнув. Раньше она была слепа, но теперь глаза её открылись. Люд едва успевал выбегать из своих домов,как его тут же настигало пламя. Зазвенели колокола. Зазвучали горны - жаль, что поздно. Она исцелит их. Искупит их грехи, омыв их пламенем. Крики их станут её новой молитвой. Лагерь наблюдал. Конечно наблюдал. Вначале пришёл горн. После - запах, тошнотворно-сладкое зловоние опаленной плоти. Первым, что Гвейн увидел, вывалившись из своего шатра - зарево, точно днём. И на фоне его чудище со спокойствием младенца превращало в пыль город, что неделями не могла взять снабжённая лучшими орудиями пятитысячная рать. В глазах стоящих подле него он ловил отблески собственного благоговейного трепета, что межился в его душе с ужасом - они все привыкли воспринимать драконов как угрозу почти мифическую, а Таргариенов - как дом, излишне в себе уверенный. Слишком тщедушны были их женщины и мужчины, слишком слабы телами и умом. В мирное время, рождавшее лишь летних детей легко забыть, что когда-то прародители их были владетелями мира, что первые Таргариены, объединившие королевства, без армии положили их королей. И трон свой сложили из тысяч мечей врагов, павших в бою. На его глазах плавились, оседая, осадные стены Сумеречного дола. В какой-то момент дракон снизился, приземлившись прямиком на крышу замка, яростно взревев - и через минуты, что во время это растянулись на часы, знамя Дарклинов сменилось колыхнувшейся в жаре зелёную точку. Знамёна Эйгона, Второго его имени. Вернулась королева лишь к утру. Разразившийся дождь не сумел смыть копоти и крови. Сажа налипла на её стеганку,на бледную кожу - и всё же, ожидавшие в головном тенте лорды не сумели произнести и слова. Не тогда, когда от неё несло хуже, чем могло бы от самой смерти. Ступив ко столу, она возгрузила на него мешок. Тот оставил на коже карты кровавые отпечатки - заглянув внутрь, лорд Сванн, прикрыв рот, отдал завтрак ближайшему тазу с водой. – город взят. Битва окончена - мы победили.

***

Три дня спустя, Драконий камень.

Сидя на троне вотчины, окружённая верными слугами, Рейнира не ощущала себя в полной мере владетельницей собственного тела. Стоило утихнуть хоть немного горю от потери ,скоропостижной и жестокой, отца, дочери и сына, в ворота постучало горе новое. Был найден мёртвым в красном замке инфант-кронпринц. Найден был и его убийца, что пытался бежать через Божьи ворота с принцевой головой в стеганой суме. На допросе безродный выродок посмел назвать имя её мужа, и её, Рейниры, собственное. Теперь даже Люк смотрел на неё так словно она действительно была способна причинить вред собственному внуку. Благо, этого не решились ещё произнести вслух - Рейнис и Бейла, да благославят Боги их души, удерживали в своих руках говорливые языки. Лучше всего, конечно, действовали заверения об их лишении в случае сказанного лишнего. Отворились ворота Глашатай объявил очередного челобитного - тот тащил в комнаты сундук размером в три локтя. Подле её правой руки Джейс заметно напрягся, незримо для посетителя зажав меж пальцев вымазанный асшайским ядом кинжал. Где только набрался подобных фокусов? – как зовут тебя, и с какой просьбой явился ты к королеве, юноша? Сир Дарклин напустил на себя вид спокойный, пусть всё тело её было готово к броску. Люк шагнул чуть в сторону, плечом прикрывая мать. Муж едва ли старше Джекейриса усмехнулся, слишком уж картинно склонившись прежде чем потянуться к замку сундука. – Королева Висенья Таргариен передаёт привет. Гаркнул он звучно, ударив подошвой башмака по стенке "подарка" плашмя. В следующую секунду кинжал кронпринца вонзился ровнехонько под его сердцем. Тот упал, накренившись, на бок - камикадзе зелёных умирал с улыбкой на устах. Завизжали дамы, зазвенела сталь - белые плащи выстроились, защищая Её милость. Вместо диковинного зверя, что ядом может отравить так, что не поможет ни один настой, из глубин деревянной коробки выкатились два комка склеенных алой краской шкур. Первой подала голос леди Дарклин. Дочь её упала без чувств грузным телом - и ни один мужчина ы комнате не счёл нужным смягчить даме падение. Лорд Дарклин взревел. Метнулся вперёд, не обращая внимания на предупредительно поднятые мечи. Выглядел он так, словно готов был броситься на них грудью - вместо этого бросился на колени, обхватив руками голову, зарыдав, точно дитя. Опустил двуручник Сир Стефан, на глазах зеленея, глядя на то, что осталось от его племянников. Люк зажмурился. Не желал этого видеть, не желал верить, что послание это действительно принадлежало её сестре. У ног Рейниры, пустым взглядом подпирая потолок, лежали вовсе не шкуры, как показалось ей на первый взгляд - а головы Дарклиновских Бастардов.

И клятвенное "сын за сына" было вырезано на их челах.