Gilbert Beilschmidt Is His Name

– Иди нахуй, дорогой братец! За этим незамедлительно последовала череда ударов и хлопков и – по нарастающей, – скрежет стульев по полу, стук падающих предметов, звуки борьбы и куда более сочная и выразительная ругань. Ругались двое. Дрались тоже. В школьном кабинете больше не было никого. – Вот и как ты, бестолочь, не понимаешь! – цедил Людвиг, давя противника спиной к парте. Драку затеял не он (Гилберт сам бросился давать сдачи на заслуженную оплеуху), и теперь своей задачей он полагал её как можно скорее прекратить. Своеобразными методами, разумеется. – У тебя выпуск через полгода, какие рок-группы, ты что несёшь вообще? – Вот именно! – шипел в ответ Гилберт, пытаясь не то отодрать его руки от своей майки, не то подсечь ногой и свалить на пол. – У меня выпуск через полгода! Не успею сейчас – никогда уже нихрена не успею! Ловким манёвром ему удалось поменять расстановку сил и толкнуть к столу оппонента. Не успев отбиться, Людвиг налетел на угол, но позиций не сдал. Боль разжигала в нём ярость, укрепляла дух и закаляла волю. Вмазав брату по лицу, он продолжил прерванную нотацию: – Нихрена ты не успеваешь, потому что дурью маешься. Знаю я, к чему всё идёт… Провалишь экзамены, никуда не поступишь и закончишь в канаве! – Как твоя мамаша, – оскалился Гилберт. – Это и твоя мать тоже, идиот, – бросил Людвиг и, дёрнув его за грудки, протащил через полкласса, сшибая стулья. Тот в долгу не остался: успел несколько раз попасть брату по колену, исцарапал лицо и почти всадил под дых. Чуть-чуть бы больше места для размаха – и одержал бы сокрушительную победу. Но силы были равны. Если дело в ссорах доходило до мордобоя, потасовка могла тянуться до тех пор, пока обоим банально не надоедало. С компромиссами у Байльшмидтов было туго. Класс был бесхозный, именно поэтому его выделили для сбора кружков и секций. Учительский стол пустовал, но принадлежи он кому-нибудь из педсостава – объяснительной за порчу школьного имущества явно было бы недостаточно. А так разошедшиеся спорщики вполне безнаказанно опрокинули кресло, сбили на пол стакан с карандашами и ручками, растоптали под доской мел и чуть не сшибли саму доску, поочерёдно прикладывая друг друга о её поверхность. Словом, создали самые неподходящие декорации для появления ещё одного действующего лица, робко протиснувшегося в дверь под приветственный грохот и прервавшего кровопролитие ангельски-нежным: – Извините, а это здесь в рок-группу принимают? Дебоширы застыли. И в один голос выдали диаметрально противоположные ответы, но перекричал всё-таки Гилберт. – Ты хочешь участвовать, да? – бросив брата, он поспешил к новоприбывшему, пугая его с порога лихорадочным блеском глаз. – Супер! Вот уже и состав складывается… Людвиг оправил измятую рубашку и, выразительно прокашлявшись, сообщил: – Прости, но объявление было ошибочным: группу мы не собираем. – Он не собирает – я собираю! – перебил Гилберт и втащил растерянного гостя в кабинет, предупредительно закрыв за ним дверь. – Не слушай его, это вообще левый чел какой-то, в первый раз его вижу. – А п… почему вы дрались?.. – спросил тот, переводя взгляд с одного на другого. – Да потому что он говна кусок! – взорвался Гилберт. – Его звали участвовать – он меня послал! Окей, понимаемо, хорошего дня… Но вместо того чтобы отъебаться и сидеть учебники дрочить с утра до ночи, он теперь какого-то хрена лезет не в своё дело и чё-то там ещё про заботу о моём будущем вякает! Ебать, спасибо, нахуй, подсуетился! – он отвесил брату размашистый поклон. Людвиг дёрнул уголком губ, подавив желание треснуть ему ещё раз. И с натянуто-невозмутимым видом обернулся к невольному свидетелю их перепалки. Мальчишку он знал (несмотря на то, что они были из параллельных предвыпускных классов, язык не поворачивался назвать это создание как-то иначе). Они никогда не общались, но неоднократно видели друг друга в числе тех, кого отбирали для олимпиад и прочих школьных мероприятий за успехи в учёбе. Варгас (кажется, такая у него была фамилия) был последним, кого, по мнению Людвига, мог заинтересовать уродливый плакат о наборе участников в школьную рок-группу. – Как тебя зовут? – спросил Людвиг. – Феличиано, – отозвался старый новый знакомый. – Послушай, Феличиано… это всё большая ошибка. – Сам ты большая ошибка! – вскричал Гилберт, но был снова жестоко проигнорирован. – У тебя, если я правильно понимаю, экзамены в следующем году? Феличиано кивнул. Людвиг кивнул тоже. – А вот у этого обалдуя – уже в этом. И вместо того чтобы готовиться к ним хотя бы символически, он делает всё, чтобы их провалить. Я просто не могу этого допустить, кто-то должен нести за него ответственность, если он сам на это не способен. – Но разве музыка так уж этому помешает? – пробормотал Феличиано, и в голосе его мелькнула какая-то слабая, забитая тоска. Взгляд, которым он одарил Гилберта, был… сочувствующим? Людвиг передёрнул плечами и напомнил себе: будь твёрд. Может, со стороны его доводы звучали радикально, но посторонний не знал всей ситуации и не мог судить здраво. Необходимо было это заканчивать. – Она ни в коей мере не мешала бы, – выбирая слова, проговорил Людвиг, – если бы в его дурной голове было хоть что-то помимо развлечений. Прости, но эта затея с группой… блажь. – Хуяжь! – начал было Гилберт, но тот оборвал его, повысив голос: – Я вообще не понимаю, как ты смог убедить Совет дать на это добро. Завтра же утром я пойду выяснять обстоятельства, и если я узнаю, что это ещё и самовольство… – О, вы, ребята, уже в сборе! На этот раз в комнату влетела девушка. Распахнула дверь так уверенно, будто была председателем этого клуба уже не первый год и ожидала увидеть здесь именно этих людей именно в этом составе именно в это время. Её, к своему удивлению, Людвиг тоже знал. Елизавета Хедервари была его одноклассницей и славилась лидерской жилкой и неуёмной энергией, противостоять которой было фактически невозможно. Если она появилась здесь, чтобы поспособствовать созданию группы, то битва, считай, была проиграна. Людвиг с трудом задушил поднявшееся в груди отчаяние. Её необходимо было сделать союзником, а не врагом. – Чудно! – тем временем тараторила гостья, поочерёдно протягивая руку всем, с кем не была знакома. – Я Елизавета, можно Лиза. Рок-группа – это огонь! Нашей погрязшей в академизме альма-матер не хватало именно этого! Чего-то революционного! Глотка свежего воздуха! Спортивные кружки уже все приелись, стенгазета скатилась до обзоров еды в столовой и сплетен о студсовете, конкурсы талантов отменяются из-за того, что все таланты зарыты под грудами книг и тетрадей. Один раз за всю историю у нас была школьная группа – это что такое вообще?! Пора положить начало новой традиции! – …фигассе ты задвинула… – ошалело пробормотал Гилберт, выпуская её ладонь. – Вот! Вот именно! Нам, сука, нужна группа! Если я выпущусь из школы, не оставив в ней следа – то хуй цена этой школе! – Можно и так сказать, – фыркнула Елизавета, а в конец запутавшийся Феличиано неуверенно просиял: – Так группа будет?.. – Нет, – вклинился Людвиг, призывно вскинув руки. – Нет, нет, пожалуйста. Давайте все успокоимся и ещё раз как следует всё… – Да как же ты заебал! – закричал Гилберт, вцепившись ему в ворот рубашки. – Тебя сюда даже не звали! Топай, блядь, домой и не мозоль мне глаза! – Так, так, ребята, полегче, – вмешалась Елизавета и растолкала их в стороны. – Что у вас тут происходит? И Людвигу пришлось снова объяснить, что у них происходит. Правда, теперь последовательной речи не вышло: Гилберт был явно на взводе и потому перебивал, влезал с комментариями и контраргументами. В общем, смешал все карты и набросал лишнего на обе чаши весов. Как, чёрт возьми, и всегда… – М, вон оно как, – протянула Елизавета, когда рассказ был окончен. В лице её читалось сомнение, и Людвиг от всей души понадеялся, что, разумная, здравомыслящая и практичная, она примет его сторону. Но вердикт её был однозначен: – Не, группе быть, – сказала она, и Гилберт издал восторженный возглас, хлопнув Феличиано по спине. – Просто собираться будем регулярно и по поводу, – добавила Елизавета. – Например, если фестиваль на носу – репетируем каждую неделю после уроков. Если нет – ну, тогда занимаемся другими делами. У меня, между прочим, тоже всякого хватает помимо. А группа нужна. – Класс! Класс! – не унимался Гилберт, явно пропустивший мимо ушей часть про тайм-менеджмент. – Вот это дело! Ну мы эту дыру на кирпичики разнесём! Мы тут такое устроим! Полный отвал башки! Людвиг общего энтузиазма не разделял, но спорить больше смысла не видел. Елизавета всё сказала. Немного успокоившись, Гилберт потёр ладоши и взял слово: – Ну так, короче! Кто чё? Ты, вот, например, – он ткнул Феличиано локтем, – чё умеешь? – Я… – тот на мгновение потерянно замер, а потом проговорил: – на пианино могу, на виолончели, на флейте... Так... На мандолине, на-а... домре, на варгане. Что ещё?.. На фаготе, на челесте, на пипе, на… – Жесть, чувак, – выдохнул Гилберт, – я понятия не имею, что ты щас сказал. На гитаре могёшь? – А, на гитаре… Могу, – улыбнулся Феличиано. – Ну всё, значит, гитарист есть, – заключил тот. – А ты? – спросила Елизавета. – Это ведь ты нас всех собрал. – О, ну я… – Гилберт горделиво вскинул руку к груди. – Петь умею. – Соседей он своими воплями пугать умеет, – буркнул Людвиг, чем вызвал его бурный протест. – Это, сука, искусство! – как бы подтверждая тезис, закричал Гилберт. – Так, сука, положено! Конечно, ты этого не понимаешь – слушаешь свою попсятину для пусек! Попсятиной для пусек он именовал весь хеви-метал, который находил отвратительно мелодичным в сравнении с тем, что слушал сам. Лично его гений властвовал исключительно над хаосом. – Ну ладно, – рассудила Елизавета, – если больше совсем ничего не умеет – будет солистом. Гилберт перевёл на неё взгляд и с сомнением произнёс: – Я вот щас не понял, ты меня поддержала или обосрала? Но та лишь загадочно ухмыльнулась и ловко ушла от ответа: – Возьму на себя бас-гитару. Как раз хотелось хоть куда-нибудь эти навыки приложить, – и она выжидающе обернулась к последнему члену коллектива. Который себя, видимо, таковым не считал. Потому что в ответ на незаданный вопрос скрестил руки на груди и отрицательно помотал головой. Гилберт пустился в объяснения, словно только и ждал отмашки. – Да он помимо душнилы ещё и долбанный кайфоломщик! – заявил он, кивая в сторону брата. – Знаете, как он на гитаре ебашит? Знаете? А я знаю! Я ему сто раз, блин, говорил: «Давай дуэт замутим, блин, такая бомба будет!» И он такой, с хлебалом этим своим кривым… Для себя всё, для себя, не хочу, мол, на сцену, нахрен мне внимание, только время тратить впустую… Короче! Не хочет с нами тусить – пусть проваливает, вообще плевать. У нас уже есть кому играть, так справимся. Людвиг неожиданно перестал «кривить хлебало» и задумчиво переступил с ноги на ногу. Внутри у него явно шла какая-то борьба, причём с уже заранее известным исходом, принимать который он отказывался сразу только из упрямства. Елизавета эти метания заметила и послала ему вопросительный взгляд. – Раз уж вы всё решили, – сказал наконец он, – и группа будет создана несмотря на очевидные негативные перспективы, я считаю своей обязанностью остаться. К вам двоим вопросов нет, но вот это недоразумение, – он очевидно имел в виду брата, – без стороннего контроля чёрт знает до чего докатится. Кроме гитары, я ещё на ударных учился. Тоже для себя. Не планировал развивать. – Блядь, и чё ты ломался-то тогда! – всплеснул руками Гилберт, а Людвиг раздражённо цокнул языком и сказал: – Я для тебя ничего в жизни играть не буду, даже не притронусь к гитаре, и я это уже говорил. На ударных можно. – Руки ещё после репетиций мой и в церковь ходи, – язвительно протянул тот. – А, и предохраняйся на всякий случай. Можешь презики прям на пальцы натягивать. Феличиано неожиданно фыркнул. Гилберт это оценил и самодовольно приосанился. Кажется, первая притирка прошла с относительным успехом, даже роли распределили без труда. Ну и время близилось к вечеру, никто больше в кабинет с заявками не ломился, так что пора было завязывать с формальностями и расходиться по домам. Так Елизавета и сказала. А все её и послушали. Вопрос с репертуаром было решено оставить до следующей встречи, и каждый покидал собрание в полной уверенности, что прекрасно знает, что они будут играть.

***

Но что играть, они так и не придумали. Собравшись в условленный день на репетиции, ребята неожиданно для себя обнаружили, что их рознило друг с другом буквально... всё. Гилберта открывающий вопрос вообще оскорбил. – Как это «что»?! – возмутился он. – Мы будем играть дэт-метал! Мы будем сносить своим боевым кличем стены, вышибать окна и крошить черепа несогласных! Феличиано понял его буквально и потому возразил: – Не надо ничего сносить и... и вышибать. Я думал, мы просто на школьных мероприятиях выступать будем. А Елизавета прояснила: – Это он так мысль выражает. Сносить ему никто ничего не даст. И Феличиано сказал: – А-а, понятно... А Людвиг заметил: – И музыку будем играть нормальную. Мы школьная группа, в конце концов. После чего Гилберт чуть не придушил его прямо на месте во имя высших идеалов. Идею Феличиано взяться за что-то ненапряжное и движовое он также отверг, безапелляционно заклеймив «хуйнёй». И тогда Елизавета сказала: – А я вообще не понимаю, с какой стати вы вдруг решили, что мы будем что-то сами сочинять. Мне кажется, чтобы проект оправдал себя на начальных стадиях, надо прогнуться под общественность и сперва каверы поиграть. Если так принципиально – то рок-каверы. Решение абсолютно универсальное, всем зайдёт, ещё облизнутся и добавки попросят. Вот тогда можно будет что-то своё проталкивать. И Гилберт закричал: – Ну нет! Это трэш полный! Но большинством голосов было решено остановиться на этом универсальном решении. – Давайте тогда сразу в стразиках и юбочках с оборочками выступать! – закатил глаза Гилберт, а Елизавета только хитро улыбнулась: – Мы посмотрим. – Ну, нам ещё название нужно, – заметил Феличиано, и прежде чем кто-либо успел внести предложение, Людвиг категорично заявил: – И его придумываю я, – тут он выразительно посмотрел на брата, – потому что иначе ваш коллектив сначала останется без ударника, а потом студсовет просто не пустит его на сцену. – Блядь, ладно! – сказал Гилберт. И так появилась «Fire Death Team», которая действительно начала с каверов на всё на свете, от залетевших новинок до нетленной классики. За кулисами Гилберт плевался и солился, что они играют какое-то говно. Но когда его начали узнавать в коридорах не только из-за скандальных историй с драками, а на выступлениях слушатели неиронично ободрительно верещали, едва он выходил на сцену, его отношение не то чтобы поменялось… и всё же. Феличиано было весело. Людвигу не очень – или он не говорил. А Елизавета с заслуженной гордостью сочла шалость удавшейся и аккуратно внесла создание школьной группы в своё намечавшееся портфолио. Кстати, обошлось всё-таки без юбочек и стразов. К счастью ли?..