Gilbert Beilschmidt Is His Name

Они сидели за дальним столиком в «Бургер Кинге» и доигрывали катастрофически затянувшуюся партию в «Манчкин». Гилберт купил всем пива, поэтому даже Людвиг соизволил остаться, хотя первую половину вечера привычно скрашивал выразительными выдохами сквозь сжатые зубы. Настолки не входили в перечень его любимых способов провести время, зато остальные вполне втянулись и помогли втянуться ему. У Феличиано была какая-то своя тактика, и он её неукоснительно придерживался: беспрерывно менялся и торговал шмотками (в том числе по доброте душевной помогая Людвигу собирать экипировку), с феноменальным успехом пробрасывал смывки и со столь же феноменальным успехом тянул карты на прибавку к уровню «за красивые глаза». Елизавета вела политику куда более агрессивную. Они с Гилбертом сыпали проклятиями, сбивали очки, кидали на сделках, подсовывали монстров и вмешивались в чужие бои, стремясь напакостить всем вокруг, друг другу – иногда, в итоге, вредя самим себе. Впрочем, незримая длань игры каким-то образом уравняла силы, превратив добрых приятелей в непримиримых врагов. У всех четверых набралось по девять уровней, и Гилберт, чей выпал ход, вытянул самого слабого монстра из возможных. Вместо внятного восклицания он вцепился в край стола и завопил, заходясь победным хохотом. Елизавета с напряжением главнокомандующего на лице молниеносно перелистала карты в руке и вдруг хлопнула по столу «Бродячей тварью». А сверху такой подлой громадиной, что как Гилберт смеялся, так и подавился. – Да ты! Да как! Да я щас!.. – забормотал он, прочёсывая арсенал, и, к своему торжеству, обнаружил необходимый бонус к силе. Но Елизавета явно была к этому готова, потому что вслед за тварью она последовательно выпустила на игровое поле два поганейших проклятия. У Гилберта волосы встали дыбом от возмущения. Ответно проклиная соперницу (правда, только на словах), он закопался в карты. – Ага! – восторжествовал он и шлёпнул по столу спасительной комбинацией. – Эта падла идёт погулять, а мне… пять, десять… пятнадцать бонусов к силе! Всем сосать! Но сосать пришлось снова ему: без лишних издёвок и комментариев Людвиг выложил перед ним кошмарного уровня страшилище с повышенным уроном против таких, как он (дварфов, то есть), а рядом – так, чтоб было хорошо видно, – пристроил усиления. Гилберт схватился за голову, бормоча ругательства потоком, как заклинания, вскочил из-за стола, упал обратно, смял стакан и чуть не запустил им в Елизавету, которая с гаденькой ухмылочкой предложила ему капитулировать. Нет, никакого бегства: мало того, что столько зелий и экипировки уйдёт впустую, так ещё может и не подфартить. Да и последний, последний бой же! На следующем ходу, он прям чувствовал, победа останется за кем-нибудь другим. Дудки! Тут уж пан или пропал… Гилберт взял себя в руки. Протяжно выдохнул, прокашлялся. Сухо процедил: – Всё? – Всё, – кивнул Людвиг, а Елизавета ехидно спросила: – А тебе мало? – но тут же успокоила: – Нет, у меня тоже всё. Феличиано промолчал. Значит, вот он, финальный бой. Мобилизовав все свои стратегические навыки, напрягая каждую извилину своего неизмеримо далёкого от глубинных вычислений мозга, Гилберт уткнулся в карты, оставшиеся в руке. И впервые за всю игру – а то и за всю жизнь, – застыл, мрачный и сосредоточенный. Кое-что в рукаве у него ещё оставалось, вот только, к сожалению, не козыри, а так, козырьки. Выйдет ли из них составить что-то стоящее? – Ты смотри, – сказала Елизавета, – два часа мы тебе думать не дадим. – Да завались ты! – огрызнулся Гилберт, настолько серьёзный, что на себя похож быть перестал. Повзрослел сразу лет на десять, и складка легла между бровей, как у брата, и взрывная белёсая копна на голове будто пригладилась, и драная нестиранная футболка приобрела вид торжественный и важный, словно мундир. Талантливейший полководец всех времён и народов просчитывал свой решающий ход. – Та-а-ак, пажди, ёбана, – начал он, не отрывая взгляда от карт, и потянул первую. Раз – удалось срезать бонусы к силе. Два – немного подтянул свои. Вышел в ноль, и, если б только не потерял класс на прошлом ходу, мог бы уже считаться победителем. И последнее… – Отдавай трусы! – скомандовал Гилберт, сунув брату прямо в лицо «Помоги, чем можешь», и содрал с его манчкина экипировку. Шмотка дала перевес, бесстрашный герой взмахнул своим бьющим без промаха молотом – и оба монстра отправились за горизонт, точно мультяшные мячики для гольфа. На мгновение повисла тишина. А потом Гилберт вскинул руки и разразился таким воплем, что будь стаканы на столе стеклянными, от них осталось бы по кучке осколков. Будто этого было недостаточно, он вспрыгнул на диван и затряс кулаками, злодейски гогоча. – Вот так вот! Поняли, да?! Поняли?! – надрывался он, пошатываясь от счастья и двух литров пива. – Лохи, лошары! Думали, я вас не переиграю?! Я вас не уничтожу?! Я, самый профессиональный, блядь, игрок на свете! На что надеялись, а?! Туда вас! Людвиг наклонился к остальным и тихонько пояснил: – Это его первый выигрыш в настолках. Гилберт даже не расслышал, продолжая сотрясать воздух смехом и рваными телодвижениями. Потянувшись через весь стол и чудом не упав прямо на игровое поле, он стащил с подоконника одну из картонных корон и горделиво водрузил её себе на голову. Феличиано тут же вытащил из сумки шёлковый шарф и приподнялся, с улыбкой набрасывая ему на плечи. Вышло подобие мантии. Во всём этом великолепии Гилберт вернулся на исходную позицию, балансируя коленями на диване, и продекламировал удивительно чётко для своего градуса опьянения: – Сим боевым кличем, коему вы были свидетелями, я, величайший из величайших, не знающий страха и жалости, доблестнейший из воинов, мудрейший из вождей дварфов, легендарнейший из покорителей подземелий, сильнейший из укротителей всяческих тварей… – тут он забыл, к чему всё это вёл, растерянно пошарил глазами по потолку. И схватил со стола вилку, вонзив её в пространство над головой. – Я! И мой разящий небеса молот, овеянный славой тысяч жесточайших битв! Мы принесём порядок в это царство кровавого хаоса, и верное оружие моё воссияет над покорившимися землями, а имя моё будет отныне и вовек на устах у каждого, кто живёт и будет жить под этим светилом! Феличиано зааплодировал. Людвиг неуютно обернулся, бормоча что-то про то, что их теперь отсюда точно выведут. А Елизавета, фыркнув, сказала: – Жесть, ты как король гоблинов какой-то. Межпланетных, – она ткнула в рассыпчатые горсточки звёзд на шарфе, украшавшие величайшего из величайших, как сахарная посыпка сгоревший к чёртовой матери кекс. – А чё гоблинов-то сразу? – насупился Гилберт. – Такие же стрёмные и крикливые, – расплылась в ухмылке Елизавета. – Слышь! – взвился тот, перехватив вилку на манер бутыльной розочки. Но тут же остыл и заявил: – Не, я бы человеком был, конечно. Крутым каким-нибудь. Короче, принцем, там, межгалактической империи, но чтобы обязательно мстил кому-нибудь. Типа как… уроды какие-то вторглись в мои земли или типа того… и потом я такой пау-пау-пау! И молотом – хдыщ! – он хлопнул кулаком по столу, изображая, видимо, бесславную кончину своих врагов. – А почему всё-таки молотом? – спросил Феличиано. – Потому что он охуенный! – Гилберт аж зажмурился. – Огромный пиздец! И артефакт, конечно, за ним бы ещё пришлось переть куда-то в подземелья, но я бы, естественно, попёр. И по дороге бы подсобрал чуваков, ну, героев тоже. Но не таких крутых, как я, конечно! У меня молот, у них… – он задумался, и Феличиано подхватил: – Бластеры? – Да! Точно! – И мечи? – Плазменные! А у меня доспехи… – …из самого мощного сплава в галактике! – Именно! А ещё… – Драконы? – улыбнулся Феличиано, и Гилберт закивал, а потом вдруг метнулся к нему и схватил за плечи. – Блядь! Вот оно! – выкрикнул он, тряся его изо всех сил. – Вот о чём мы должны петь! О подвигах! О резне! И чтоб это было эпично, чтоб все охуели там! – …да мы уже, – негромко хихикнула Елизавета, а Людвиг поднялся из-за стола и сказал: – Ну, пора. Пока они собирали игру, складывали мусор и паковали рюкзаки, Гилберт безостановочно развивал свою новорождённую идею. Там уже были и бескрайние, полные опасностей земли, и таинственные секты колдунов, и порталы, и межпланетные легионы (гоблинов – Елизавета настояла). С каждой минутой безымянный мир становился всё чудесатее и чудесатее, и когда Людвиг сгрузил брата на диван в гостиной их квартиры, у бескрайних земель появились имена, у сект – цели, а у порталов – направления. – …представляешь, да? – говорил Гилберт. – Вот этим всем править будет один человек. Прикинь, как это? Править… целой вселенной… – Звать-то его как будут, героя твоего? – равнодушно бросил Людвиг из коридора: он уже готовился ко сну, не дожидаясь окончания космогонической лекции. Гилберт неуверенно промычал, явно поставленный в тупик. Зачем-то зашарил в кармане куртки, которую так и не снял. Под руку подвернулся скомканный чек с недавним заказом в забегаловке. Гилберт тупо уставился на него и вдруг, хихикнув, сказал: – Ангус. Ангус… Мак… МакФайф. – Чего? – не понял Людвиг. – Звать его будут, – сказал тот, разглаживая чек большим пальцем с такой осторожностью, будто внезапно осознал, что в ладони его был не огрызок мятой бумажки, а утерянный манускрипт с древним пророчеством. – Почему? Гилберт рассеянно улыбнулся и пожал плечами: – Да хуй его знает.

***

Гилберт часто говорил, что играют они какое-то говно. Людвиг тоже – но как только эта мысль звучала из его уст, оскорблённый до глубины души создатель величайшей группы бросался на него с кулаками. Они спорили почти из-за всего, потому что Гилберт ныл, что у них не коллектив, а детский сад, что музыка должна быть нормальной (то есть мощной и крышесносной) и что он уйдёт отсюда при первой же возможности, чтобы заниматься чем-то стоящим. Людвиг отвечал, что у них не коллектив, а детский сад, что музыка должна быть нормальной (то есть не вот этим вот горячечным бредом фаната LitRPG) и что он уйдёт отсюда при первой же возможности, чтобы заниматься чем-то стоящим. После этого Гилберт возмущённо бил ладонью по листам с текстом новой композиции и кричал: – Ты что?! Тебе вот это не нравится, что ли?! Вот этот, сука, шедевр?! Да Фели, блядь, гений мысли, я за него в асфальт любого закатаю! И тебя, урода неблагодарного, первого! Вообще-то, Феличиано не обижался. Песни он писал не то чтобы от всего сердца: обычно Гилберт заваливался к нему в класс на перемене, или ловил его в коридоре, или выцеплял после занятий, чтобы, интимно приобняв за плечи до синяков, завалить новыми красочными идеями. Как тот умудрялся проследить во всём этом потоке логику и после воспроизвести в упорядоченном виде – оставалось загадкой. Но Феличиано мог. И мог не только это. Гилберт не был способен создать из своих флуоресцентных наркотических коллажей в голове связную историю даже в прозе; он только фонтанировал, забрызгивал пространство вокруг пёстрыми кляксами и оставлял приятеля посреди этого океана с одной-единственной расплывчатой задачей: – Короче! Сделай так, чтоб было прям… чтоб прям круто! Чтоб блядь!.. Ну, ты понял, да? И на следующую встречу Феличиано приносил готовые наработки, от которых у Гилберта загорались глаза так же ярко, как у его пламенных кибермагов. – Вот он! Он всё, нахрен, чувствует! Я, блин, сказать так не могу, как он пишет! И он тискал польщённого поэта до хруста костей. Музыку, кстати, тоже сочинял Феличиано. Вот тут у них с Гилбертом мнения не сходились, потому что мало было в ней предсмертных агонических хрипов и звона падающей на кафель жестяной посуды. Слишком уж она была гладкая, благозвучная… попсовая. Тут уже влезала Елизавета и втолковывала ему, что ни на что иное дорогие его сердцу эпические мотивы просто не лягут. За сим приходили к компромиссу. Но в последний раз Людвиг палку перегнул. Именно поэтому его на посиделку не позвали (хотя он-то, наверное, думал, что сам не пошёл). Посиделка имела место на квартире у Елизаветы: её родители были в отъезде, и она разрешила использовать свою кухню как полигон для брейнсторминга. Поэтому они втроём скучковались вокруг небольшого стола, и без того загромождённого, распихали, что могли, по соседним поверхностям и теперь мешали чай с сигаретным дымом и безумными идеями. Их было слишком много для этого крошечного лоскутка пространства: они едва помещались среди хлама, нужного и лишнего; хотя курил из них только Гилберт, этого хватало, чтобы заменись весь кислород его вонючей дешёвой дрянью; а говорили все трое, наперебой, поэтому что не смогли занять тела и курево, заняли голоса. – Блядь, какой же он занудный, – скрипнул зубами Гилберт, ввинтив окурок в пепельницу. Это он, конечно, про Людвига. А дело там, собственно, было так: с тех пор как у группы появился оригинальный репертуар, было решено сменить название. Гилберт настаивал на том, чтобы оно было разящее наповал, блистательное, как ореол победы, и обязательно содержало в себе слово «glory». Свою позицию он никак не пояснял, кроме как выразительной жестикуляцией. Пока они перебирали варианты, он добавил ещё один критерий: – О! И пусть там будет что-то такое… с хрипотцой. Букву «х» люблю пиздец. Glory… Glory h… – …ole, – договорила Елизавета и ядовито захихикала, когда Гилберт послал её к чёрту с такими предложениями. Для него название почему-то носило особо сакральный характер. – А вот это, – сказал Феличиано, – чем ты там размахивал в самом начале. У твоего героя ещё, ну, молот. Hammer, так? Вместо ответа Гилберт сгрёб его в охапку и чуть не придушил, издав нечленораздельный высокочастотный звук. Потом чмокнул в макушку. Потом взъерошил ему волосы от переизбытка чувств. – Молодчина! – воскликнул он. – Умница просто! Это прям то, что нужно! Ну и, как выяснилось позже, Людвиг идею не оценил. Первое время он виду не подавал и свою «Fire Death Team» оплакивал молча. Но однажды подошёл к Гилберту, взял за руку, уверенно сказал: – Название уродливое. Менять надо. – Фигассе! – опешил тогда Гилберт. И даже не сразу придумал, что возразить. А вот Людвиг аргументы, видимо, готовил заранее. – Оно вообще никак не связано с тем, о чём мы поём. – Связано! – возмутился Гилберт. – Разве? А по-моему, ты просто взял два понравившихся тебе слова и склеил их вместе просто потому что. Очень, конечно, оригинально, но смысла по нулям. – Да есть там смысл! У МакФайфа, этот, Молот же! – Замечательно, – сказал Людвиг. – И кто об этом знает, кроме тебя? Ни в одной песне ни слова об этом не было, мотивации для названия никакого, да и само оно просто кринж. – Сам ты кринж! – закричал Гилберт. – И знаешь что? Будет тебе, блядь, мотивация! На самом деле, разговор вышел куда дольше, детальнее и насыщеннее, но общий смысл был в этом. А раз кто-то посмел оспорить решение насчёт лучшего названия за всю историю музыкальной индустрии, то этому кому-то необходимо было дать немедленный и жестокий отпор. – Короче, я чё набросал, – Гилберт разгладил свёрнутую пачку листов, которая всё продолжала закручиваться обратно, пока он, ругаясь, не придавил её пепельницей. – Просто бомба! Я реально ночь не спал, переписывал это всё раз по тыще… блин! – он ткнул локтем Феличиано. – Вообще не понимаю, как ты умудряешься такие текста фигачить, это ж поехать можно! Тупо гений! Тот неловко зарделся от неожиданности, а Гилберт продолжил: – Ну и я, как оказалось, тоже невероятно хорош, раз сам всё это сочинил. И! Уж поверьте, это будет нашим главным хитом… Нет! Нашим гимном! – он погрозил кулаком облезающему потолку и потянулся за новой сигаретой. – Так, чё там, значит… Я, ну, то есть, он… ну, то есть, я… э-э… самый мощный герой галактики, понятно. И вот, начинаться оно должно типа… я неебейше лечу в космосе, готовясь к битве за свой отобранный трон, да. И у меня Молот, который настолько охуенный, что его можно описывать всю песню. – Ну ясно, мэн момент, – фыркнула Елизавета. – Тогда надо было реально вместо «хаммер» «хол» оставить. – Да заткнись! – огрызнулся Гилберт и продолжил, ведя пальцем по строчкам: – Вот, значит. Galaxies swarming behind me, nebulas lying ahead. This can only mean that I have arrived into space… Елизавета перегнулась через стол, вглядываясь в текст вверх ногами, и снова встряла с комментарием: – Так у тебя в песне ни одной рифмы нет. – Блядь, ну! – Гилберт всплеснул руками. – Нашла до чего доебаться! И вообще, нихера, вон рифма! Он ткнул в строчку, гласившую: «My steel will blow you away Fighting mega battles every day». – Откуда ты вообще взял выражение «mega battles»? – прыснула его собеседница. – А что не так?! – Да ничего, просто звучит, будто тебе, типа, четыре. – Слушай сюда, Лизхен… – И это я в принципе не говорю о том, что… ща-ща… а, вот! My hammer will not surrender; it fights until I'm to die. Ну, тут тебе уже не четыре, а целых четырнадцать, ты эджи. И это… Mighty prince with a licence to slay – просто жесть. Гилберт рванулся сцапать её за горло, но она с издевательским смехом отшатнулась, вписалась спиной в холодильник и зашипела, продолжая хохотать. – И так будет с каждым! – заявил оскорблённый галактический принц. – С каждым, кто подвергнет сомнению силу и величие моего Молота! Прозвучало это двусмысленно, и Елизавета опять сползла по стенке, не в силах справляться с весёлостью. – Так, а с припевом что? – подал голос Феличиано, подтащив бумажку к себе. Он уже отстукивал пальцем по столу и что-то мурлыкал себе под нос, видимо, с прицелом на будущую композицию. Периодически замирал, хмурился, когда текст не ложился на ритм (поскольку в поэзии Гилберт силён не был), но затем что-то прикидывал насчёт правок и продолжал напевать. – Я, короче, – сказал Гилберт, – придумал названий крутых целый список. Во, смари. Питаемый Лазером Сокрушитель Гоблинов, э-э… Разящий Громом Уничтожитель Колдунов, Хэви-Метал Крушитель Темных Властелинов… это всё про Молот, сечёшь? Елизавете там уже явно было плохо. А вот Феличиано держался молодцом, даже вытащил из стакана старую полупишущую ручку и стал набрасывать припев, вплетая туда эти невероятные словесные сочетания. И заодно выправил несколько пассажей, заменил пару совершенно неуместных слов на что-то поизящнее и добавил варианты на подумать к некоторым строчкам. Рифму, кстати, он достраивать не стал. В его голове уже складывалась целостная картинка, и она там действительно была не нужна. Эта песня, он чувствовал, была не совсем про название группы. Она была про её непосредственного создателя. В конце концов, именно он впервые притащил на разработку целый кропотливо составленный текст, а не очередное «сделай, чтоб круто». И Феличиано хотел заставить пока ещё немые слова звучать – звучать, как Гилберт. Они просидели за командной работой ещё около часа. Не потому что было что обсуждать, а потому что они откопали пачку печенья под чай, а Елизавета никак не могла угомониться со своими сомнительными шуточками, а Гилберт хотел докурить пачку, а Феличиано отвлекался на поболтать. Словом, когда они закончили, текст был почти прежним, что не могло не радовать его сочинителя. Он и правда ни разу до этого не решался зайти дальше директив. И тут… – Ну вообще, – заключил Феличиано, – выходит неплохо. Завтра попробуем, поиграем. Надо будет только Людвигу показать. – Да пусть идёт нахрен, сам ещё пожалеет, что выпендривался! – воскликнул Гилберт, совершенно довольный собой, и стиснул товарищей за плечи. – Вы, ребята, у меня самые лучшие, шуток ноль! Как же жёстко мы разъебём с этой песней! – Ладно, последний вопрос, – сказала Елизавета, пробегаясь взглядом по написанному. – Что это за дата вообще? Почему «since 1992»? – А почему нет? – бросил Гилберт. Ответ был исчерпывающим. Самое смешное, что Гилберт песней в результате доволен не был. В процессе ему казалось, что у них выходит что-то невероятное, но когда финальная версия была записана, он вдруг понял, что ощущалась она вовсе не так безупречно брутально, как он хотел. И текст оказался какой-то слишком интеллигентсткий, хоть и эпический: без крови, оргий и хардкорной мерзости. И музыка, пусть и была куда менее мелодичной, чем обычно, без любимых сольных проходочек Феличиано, но всё равно не дотягивала до первородного хаоса. И это злило его ужасно. Особенно то, что перед слушателями, вживаясь в роль и полностью отдаваясь песне, он был счастлив. Он сливался с ней воедино и звучал, как она, и она звучала, как он. Всё потому, что Феличиано и правда чувствовал его «вайб» куда лучше, чем он сам – и никакой это был, конечно, не дэт-метал. А потом вдруг пришла весна, конец года, выпускные экзамены – и в один день Гилберт обнаружил себя на сцене школьного зала не с полуработающим микрофоном, а с аттестатом в руках. А потом с этим же аттестатом он обнаружил себя в приёмной комиссии, а после (уже без аттестата) на лекции по предмету, название которого он даже не мог вспомнить. Наверное, Людвиг всё-таки запихнул его в какой-то колледж. Стало быть, ничего он не провалил. Ну вот. И нехрен было на него гнать тогда.