Жизнь длиною в вечность

      Жужжание шмеля под ухом вернуло ангела в сознание. В том месте, где он находился никогда не было дождя, там царила вечная весна и постоянно цвели растения… Открыв глаза, он почувствовал жжение по всему телу, но энергетический поток, отсканировав его, исчез. Тэруиль поднялся с земли и с трудом осознал, где находится: все было также, как в его последний день здесь. Его окружали сладко благоухающие кусты олеандра и жасмина, в нежных цветах которых сидели пчёлы и добывали пыльцу, зеленые травы приятно щекотали ноги, а вдалеке слышен был шум долины водопадов… Желая вновь ощутить себя на своем месте, он направился к долине, и пока ступал на мокрый от росы дёрн, на лице появлялась яркая улыбка и спокойствие, царившее вокруг, разливалось по телу: он знал о целительной силе здешних садов и об их способности направлять на верный путь. Воспоминания о прогулках по этим живописным местам становились ярче и прикосновение к коре великого дуба, корни которого раскинулись на несколько метров, перенесли его в прошлое, когда он был ещё молод и наивен, когда впервые влюбился в человеческую душу и мечтал об их встрече. Тэруиль шел по вымощенной камнем тропе, уже заросшей цветами солейролии, постепенно переходящей в каменную лестницу, покрытую редким мягким мхом, и поднимался на возвышенность, где открывался вид на три огромных водопада, впадающих в озеро с кристально чистой водой: от капель воды и лучей звезды появлялась радуга, переливающаяся разными цветами. На раскинувшихся розовых, сиреневых и лиловых ветвях вистерии, напоминающих гирлянды, долгие тысячи лет стоявшие у водоёма, сидели голубые сойки и напевали мелодию. Ветви ее вечно цвели в этих краях и лианы превращались в сказочные создания. В небе парили венценосные голуби и попугаи, а у воды на противоположном брегу стояли розовые фламинго, то балансируя на одной тонкой ноге, то взлетая в небо так, что их перья блестели от лучей солнца. Тэруиль свесил ноги с небольшой деревянной пристани и расслабленно глядел на поражающую своей красотой природу: на райскую жизнь, на отвесные скалы, на рыб, изредка выпрыгивающих из озера. Эту идиллическую минуту прервала Кальмия: — Не время прохлождаться, нужно все быстренько сделать и уйти… Но для начала тебе нужно изменить облик, поскольку тебе нельзя здесь быть…       Тэруиль кивнул головой и решил следовать тому плану, который предложила Кальмия. Они шли по той же тропе, но ближе к Цитадели сады становились живее: цвели розовые, голубые, белые люпины, высажены были и другие цветы: белые гортензии, розовые розы, эндимионы, воздушные пионы, кипарисы… Вдалеке за кованными вратами из розового золота, виднелись красочные кроны невиданных деревьев, сквозь которые пробирались лучи солнца. В момент, когда все казалось спокойным и безопасным, на горизонте появился ангел, занимавший важное место в жизни Цитадели: он занимался охраной и защитой природной жизни Царства, был необычайно красив и строен, как и все ангелы, но не отличался чем-то особенным, в руках его находился посох с сиренево-голубым камнем внутри. Из-за его появления, Тэруилю пришлось прыгнуть в кусты, окружавшие древо, по корням которого текла бирюзовая энергия. Он затаил дыхание и слушал их разговор. — Кальмия! Столь неожиданная встреча… Больше не нравится Земля с ее обычаями? — надменно произнес он, выпрямляя спину. — Рульен, — приторно сладко девушка проговорила его имя и улыбнулась, — Отчего же ты такого мнения об этой планете? Я тут, чтобы просто погулять по саду, встретиться с родственниками, в том числе с тобой, — учтиво склонила она голову и бегло оглядела его с ног до головы. — Хочешь увидеть Артуэль? — сменив едкую улыбку на серьезное выражение лица, уточнил он. — В том числе и её… — Не знаю я, отчего Отец приказал ее закрыть в темнице. Боится за власть, но ведь тот, кого он боится никогда не сможет попасть сюда… Тэруиль занимается своими земными делами, да и думаю, что господство никогда не интересовало его… — он расплылся в едкой улыбке. — Ее пытали? — Насколько мне известно, проводили беседу, но она ничего не говорила, поэтому приходилось применять другие способы, но и они были… — не успел Рульен обернуться, как Тэри ударил его по голове и силой мысли заставил уйти в томный сон, лишающий памяти.       Спрятав тело в тех же розовых кустах, Кальмия провела обряд, который изменил облик Тэруиля. Теперь он был один в один как Рульен и никто не мог бы отличить их друг от друга. Рульен был знаменитым ангелом, поэтому никто не мог сомневаться в нем и его энергетическом поле: именно это сыграло им на руку, хотя Тэ и чувствовал себя не комфортно поначалу из страха быть замеченным.       От белых перламутровых стен огромного дворца отражался свет, он блестел и переливался, шпиль его скрывался за розовыми облаками и разрезал небо. Плитка из белого мрамора вела к трем огромным порталам, рассказывающим историю зарождения Вселенной, где на левом и правом порталах были вымощены иероглифы, цветы, животные и представители различных рас Вселенной, а посередине изображался взрыв, уходящий в бесконечную пустоту, но только ночью там можно было увидеть действительную и чудесную картину со световой игрой. Перед тяжеловесными дверями располагался величественный фонтан, достающий до небес, в воде плавали лотосы и магнолии: и фонтаны, и стены, и роскошные колоннады, и архивольты — все зарастало плющом и кустовыми белыми и желтыми розами. Поднимаясь по лестнице, Тэруиль видел павлинов, раскинувших цветастые хвосты, арки, повисшие в воздухе, с которых падали потоки вод. Солнце так ярко освещало дворец, что оно окрашивало пространство вокруг золотом. Другие ангелы, жившие в Цитадели с большим уважением, относились к Рульену, поэтому кланялись и здоровались… Несмотря на их улыбки, Тэ видел глубокий страх, сидевший в их душах, когда Отец гневался, то небо над замком заносило тучами, чего не было никогда, и Тэруиль и Кальмия оказались там именно в этот миг. После грозного раската грома и повисшего в небе над шпилем красного всевидящего ока, несколько ангелов содрогнулись и тут же начали заниматься своими делами: многие из них уже не были столь изящными и грациозными как прежде, одежды их были сшиты из самой простой ткани, почти что серой, что тоже удивило Тэ.       Войдя во дворец, они удивились тому, что внутри не было ни души: огромные залы украшены картушами и барельефами с изображениями языческих богов, давно покинувших Землю и эти райские сады; по обеим сторонам располагались ванны с белыми и красными цветами, а рядом с ними тянулись колоннады с резными капителями коринфского ордера. Подняв голову вверх, Тэ узрел купольную крышу на несколько сотен метров вверх с плафоном, где был изображён типичный образ Господа, окруженного архангелами, в одном из которых Тэруиль узнал Люцифера. Перед аркой, которая вела в коридоры со сводами и статуями великих воинов мира, располагалась балюстрада, с которой свисали белые цветы вистерии. Кальмия повела брата вверх по крутой круговой лестнице, и когда они оказались на одном из балконов, откуда открывался вид не только на сады, но и на Землю, Тэруиль опешил, вспомнив о Чонгуке. Он потерял счет времени и не знал сколько прошло с их прибытия в этот мир. Сестра вновь обратила его внимание на себя и повела к темницам. Вход туда охранялся лишь одним Ангелом, особенной чертой которого стали эльфийские уши и безупречная светлая кожа, почти фарфоровая, на поясе у него находился гладиус, небольшой клинок с рукоятью из синего металлика. Он вежливо наклонил голову, обращаясь к Тэ, но не видя его истинного лица. — Цель вашего визита? — строго спросил он. — Голион, я бы хотела увидеть Артуэль, в последний раз она выглядела ужасно. Не понимаю, к чему такая жестокость. — Кальмия, сестру Артуэль подозревают в измене… Ты должна понимать. А вы Рульен? — обратился он к Тэ. — Я всего лишь сопроводить, — улыбнулся он криво, что вызвало у Голиона недоуменный взгляд. — Допустим… — тон его голоса изменился, стал грубее, будто он почувствовал некий подвох, — но для начала я хотел бы проверить вашу душу, чтобы убедиться в истинности ваших слов и действий.       После этих слов Голион еще больше убедился во лжи, поскольку глаза Артуэль забегали и руки задрожали. Тэруиль же был менее эмоциональным, но осознание привело его к такому же странному движению: он приблизился к брату очень близко и попытался обескуражить его, привести в недоумение. Голион отстранился с ужасом и взглянул на Рульена с отвращением, а после еще больше подозревая, просканировал его душу и за ложным обличием увидел Тэруиля. Ангел потянулся к ракитсуну, что могла предупредить остальных о незаконном проникновении в Царство. Но Полубог успел приложить ко лбу его свою ладонь и прошептать заклятие забвения, отчего тот потерял сознание и уснул… Кальмия нашла ключ от камеры, и они побежали по длинным светлым коридорам, пока не нашли Артуэль. Девушка находилась на грани безумства и рассудка, качалась из стороны в сторону, сжавшись в клубок. Ее платье было разорвано, а на бледной коже виднелись синяки и ссадины. Открыв камеру, Тэруиль попытался привести ее в себя, но она лишь со слезами на глазах проникновенно заглянула в его душу и начала умолять о пощаде. Он поднял ее на руки и попытался вынести из темницы, но девушка сопротивлялась, хватаясь за металлическую клетку, обжигающую ее кожу. Она испуганно забилась в угол, как только Тэ отпустил ее и начала приговаривать: «Я не верю, что это ты, Тэруиль… Это не можешь быть Ты!». От безысходности Кальмия подошла к ней и крепко обняла, стараясь успокоить и забрать весь ее страх, возвращая прежнюю любовь к миру и к жизни. Привести ее голову в порядок они не могли сейчас, поскольку время утекало быстро и Голион мог проснуться в любую минуту. «Нам нужно идти на Землю… Не думала, что скажу это, но там сейчас безопаснее всего»… — Кальмия с особой нежностью и аккуратностью говорила это и вытирала слёзы сестры. — Он убьет нас всех… Я слышала. Я… — не успела Артуэль договорить эти обрывистые фразы, как протрубили тревогу и вдалеке послышался топот и гогот. Кальмия схватила ее и начала трести, чтобы до той дошло их плачевное положение.       Тэруиль ничего не смог придумать, кроме того, чтобы разбить стену дворца и вырваться на свободу: взяв всю волю в кулак, он мысленно представил голубой сверкающий луч, который разрезает все к чему прикоснется. И когда эта энергия высвободилась из его тела и прожгла в стене дыру, а вместе с ней еще несколько комнат, они взмахнули крыльями и оказались в открытом пространстве. Пролетая над землями, Тэ наблюдал за бегущими реками внизу, за красочными полями и лесами, за горными водопадами, но долго лететь в спокойной обстановке они не смогли: их уже преследовали и нагоняли, в них летели стрелы с золотыми наконечниками и дорогие изящные копья. Облетая препятствия, уклоняясь от стрел, они почти долетели до леса, но Тэ ранили в плечо стрелой, сквозь белую рубашку хлынула кровь и крик его раздался по всей Цитаделе.       Когда они узрели портал, через который проникли сюда, то моментально приземлились. Артуэль еле стояла на ногах, Кальмия поддерживала ее, но они не успевали подобраться к червоточине еще ближе, до нее оставалось несколько метров, но Армия Мнемов, приземлившись перед ними, попыталась остановить их. Ангелы притягивали сестёр к себе, ослепляющим светом, а Тэ, несмотря на жгучую боль, сдерживал защитным полем не только магическое воздействие, но и стрелы, направленные в их сторону, отчего те повисли в воздухе. Полубог кричал сестрам бежать и не ждать его, обещая, что он успеет пройти через портал сразу же после них. Девушки успели пройти через межпространственную дверь, но как только Тэ приблизился к ней, сдерживая мощь братьев, она закрылась и, не зная как поступить, полубог взрывной волной откинул их от себя, что деревья и травы погнулись, а недоброжелатели отлетели на пару сотен метров. Сам он упал без сил на землю и потерял сознание…

***

      Голова кружилась, а звук был глубоким и не ясным, но даже через пелену были еле различимы мелодии арфы и пение птиц за окном, через тюль балдахина по коже пробегал ветерок. Свет был настолько яркий, что поначалу не получалось открыть глаза, но как только веки тяжело поднялись, Тэруиль увидел над собой расписной купол с изящными длинными ветвями по его окружности и замысловатыми узорами, вьющимися, подобно листьям лавра, а посередине расположилось изображение солнца, в центре которого, через витражное бирюзово-фиолетовое стекло проникали мягкие лучи звезды и, переливаясь будили его, как это было прежде, до его падения. И вот казалось бы, что он снова в мире красоты и беспечности, где нет зла и боли, но отчего-то родной дом оказался ему вовсе не мил: не то от того, что он остался здесь один без единого союзника и только один Отец знает, что ждёт его здесь, не то от того, что он скучал по Земле, по людям, по всему тому, что так искренне стремился избегать последние две тысячи лет. Стоило ему подняться с мягких одеял, им овладела тоска, неизвестная и мучительная, она сжимала его так, будто иглы терновника входили под кожу и отдавались болью в сердце, оно то сжималось и кровоточило, то скручивалось, будто листья полумертвой акации. Воздуха не хватало, хотя и мир был полон кислорода, он чувствовал свою слабость здесь, будто некто высасывал оставшиеся силы, а истинное его предназначение путалось где-то в извилистых реках, сносящих все на своём пути. Хотя и пахло хмелем и мёдом аллисума, эти сладкие ароматы становились противными и вызывали тошноту. На ватных ногах Тэруиль зашёл на арочный балкон и вновь узрел виды на цветущие сады, жизнь обыкновенных мнемов и красоту неземной жизни. Над его головой пролетел кит со своей песней, чем вызвал восторженные восклики тех, кто был на площади. Он не выходил из покоев несколько недель, отказывался от вина и сладкой пыльцы… Ему становилось только хуже от собственного выбора оставаться взаперти, но так было лучше для него: он не знал, что ждёт его, когда он выйдет из своего укрытия, поэтому жертвовал многим, особенно временем. Мир спокойствия напрягал его, хотя до этого Тэруиль мечтал оказаться здесь и почувствовать это умиротворение, но как он ошибся, думая об этом… Этот покой был мнимым, ненастоящим, будто все те, кто был снаружи и радовался киту, играли, притворялись, чтобы убедить его в этом чувстве. Но дом его не был его домом: все изменилось, настоящее счастье существовало за пределами Цитадели, в садах и лесах, а не во дворце, ставшим прибежищем для золотых рек и драгоценных камней… В то утро к нему зашёл советник Отца и направил в обеденный зал. Тэруиль шел по родным коридорам, но не узнавал их, они были далекими и мёртвыми, ни как прежде. Страх. Страх перед встречей, ожидание и печаль — все смешалось… Он шёл в безпамятстве, его тянуло к мраморному полу, от узких коридоров будто отражались голоса: они то завывали, как звери, то смеялись, будто в безумстве, то говорили что-то невнятное…       Вдалеке за тяжелыми дверьми показался свет и когда они вошли туда, Тэруилю стало еще хуже, его усадили на кресло: в глазах все двоилось, появлялись неизвестные сущности и показывали на него пальцами, слуги разносили вино и блюда, фуршеты и кубки. За спиной заиграла арфа и ее мелодия будто бы исцеляла его, но даже тонкие звуки инструмента звучали, будто разъяренные волны. Казалось, что он погибнет прямо здесь, на глазах своих братьев, но в миг все прекратилось. Больше не преследовали его эти мысли, и демоны пустоты испарились в небытие. Его боль утихла и осталась лишь рациональность и серьёзность. Тэруиль выпрямился, показывая свою стать, но к еде не приступал. Отец появился в зале лишь через несколько часов и вошёл он с некоторой угрозой, хотя потом даже поубавил свой гневный пыл и улыбнулся, хлопнув в ладоши. — Сын мой! Мы с тобой много лет не встречались, наши пути разошлись очень давно, когда здесь не было таких богатств… — он помолчал несколько секунд, занял свое место напротив Тэ и продолжил, уже без таких ярких эмоций, — И, видишь ли, меня поражает твое рвение к спасению сестры, неужели ты готов жертвовать собой, ради столь глупой девчонки, которая соблазняет тебя на захват власти. — Мне не нужна твоя власть. Когда же ты поймёшь? В ней нет смысла: власть лишь разрушает, это прерогатива нездоровых существ, желающих контролировать кого-либо и нарушать закон свободной воли. — Напротив, укрепляет, а разрушает лишь твое бесчинство и желание разжечь революцию среди нашего народа… Это из-за того человечишки? Ты обижен на меня за мою справедливость? — он мрачно разглядывал его. — Не было справедливости в твоих действиях. Ты не можешь любить что-то или кого-то кроме власти… Ты как древний дракон, которому только и нужно что больше и больше, и больше, пока небеса не обвалятся на землю и не польется золотой дождь, увешанный бриллиантами, сапфирами и самоцветами.       Молчание, долгое и выжидающее, а за ним смех — уверенный, надменный, почти что истерический. От этого злобного смеха, разлетающегося по всему залу неприятной тяжелой волной, Полубог опешил и чуть было снова не попал в колючие сети страха, которые отравляли бы его. Тьма поселилась в стенах дворца и часто выходила наружу. Наряду с жестокостью и остервенением Тэ заметил в глазах отца страх. И резко этот гогот стих. — Забавно. Угощайся, Тэруиль. Они для тебя это готовили, — он сжал губы и нервно моргал, будто потерял связь с миром на несколько секунд, а после с таким же отвращением и ядовитым взглядом произнес, — Ну раз твоя гордость превыше всего, и от яств ты отказываешься, — развел он руками и поднялся с места, — то попрошу тебя составить мне компанию в вечерней прогулке.       У Тэ не оставалось выбора, отказаться он не мог, не зная реакции сумасшедшего, но и шанса сбежать у него не было. Он лишь поднялся с места и сразу же они вышли в открытый коридор, где шторами свисали лозы и белые неизвестные цветы, дурманящие разум. Отец и сын гуляли по узким тропкам, полностью обработанным от зарослей травы и кустарников, с тех площадок открывались виды на величественные горы вдалеке, на город, застывший у врат, на вечно цветущие сады вишен и яблонь; гармоничная оркестровая музыка бежала по коридорам, будто ручей, и ее незамысловатый мотив оставался в голове, сопровождая их прогулку. Сады словно нависали над ним, а резкие сладостные запахи вызывали легкое головокружение, летали мотыльки и шептали Тэруилю различные истории, отчего он даже начинал улыбаться и впервые за долгое время позволил себе засмеяться… На секунду показалось, что отец со всей его строгостью даже смог усмехнуться, будто видел перед собой ребенка, еще неспособного отличить правду и ложь — и это, казалось, было ему на руку. Хотя и злобы как таковой Тэ не видел. Может он ошибся на его счет? Может тот действительно хотел как лучше, отправив на землю? Все смешалось в его голове и хотелось просто продолжить непринужденную прогулку, которая позволила ему открыть в себе давно забытые воспоминания о детстве: печальном и ненастном, когда на него все накинулись, когда его отвергали близкие, когда старшие братья оставили его одного в темной комнате без света, чтобы потешить свое самолюбие, а он плакал и не знал что делать, но Юнги спас его, открыв дверь… Они подружились тогда и много игрались в саду, поддерживали друг друга, а когда повзрослели, то сразу же разошлись… Это воспоминание согрело его душу, и он снова улыбался, не веря самому себе. Легкое прикосновение к белой каменной стене напомнило ему о еще одной истории, когда он и Юнги играли в догонялки, старший поскользнулся и ударился бровью об карниз выступающей пилястры, Тэ сразу же подбежал к нему, с ужасом увидел рану, из которой сочился свет, малыш подошёл к нему, приложил большой палец еще маленькой руки и открытая царапина исчезла… «А как ты это сделал? Простые ангелы так не умеют» — еще ребяческий голос спросил у него, а он и ответил таким же, еще более тоненьким голосочком: «Не знаю, подумал, что тебе больно и представил, чтобы эта боль пропала»… Он так и не понял тогда, что за озарение вдруг снизошло на него, но друзья договорились, что это станет их секретом. И хранили они его по сей день… Мнемы не могли лечить друг друга магией, поэтому это и стало тайной. Тэруиль остановился у того самого места и прикоснулся к острому краю пилястры, погладил то маленькое пятно пальцем и продолжил идти вперед. Отец и сын медленно ходили кругами, практически не общались, но чувствовали эмоции друг друга… Они остановились на одном из балконов с видом на Землю, мраморная колоннада-балюстрада, увешанная розовыми цветами гибискуса, сияла под золотыми лучами звезды, и все переливалось в теплом свете. Тэруиль долго молчал, прежде чем задать самый животрепещущий вопрос, его что-то беспокоило, и, вдохнув пыльцу гибискуса, решился прервать эту утомительную, но уютную тишину: — Почему мы не гуляли так до моего падения? Даже до того, как я вырос? — Всему свое время, сын… Видимо тогда оно еще не пришло, а сейчас оно подошло к своему истинному заключению… — Заключению. — повторил Тэ, — а если заключение — есть начало нового? Что если попытаться переиграть, будто не было между нами этой двухтысячелетней пропасти… Я… Лишь хочу остаться здесь и помогать тебе, если ты позволишь… — что движет им, спрашивал он самого себя, но поддался на эти слова и мысли, что заполняли его голову. — Пытаешься прильнуть ко мне? Стать правой рукой? — улыбнулся он, а потом на лице его застыла гримаса, брови сошлись к переносице, а челюсть напряглась, будто перед Тэ стоял не отец, а нечто иное, — свергнуть? — одержимо проговорил тот. — Ты можешь думать обо мне что угодно, но если тебе станет легче, я бы предпочёл уйти в леса Мнемозина и жить там на своей даче, высаживать цветы… Мне не нужна твоя власть, я не смогу ею даже управлять, — Тэруиль с надеждой посмотрел на отца и ждал ответа… — Можешь остаться, но при одном условии: ты не имеешь права покидать Мнемозин. — он с жалостью взглянул на сына и оставил его одного.       Тэруиль лишь кивнул головой и вновь устремил взгляд на Землю… Чонгук. Он не знал, что происходит с ним сейчас и, испытывая легкий трепет расставания, Тэ протянул руку от самого сердца и, отпустив, почувствовал, как частица его самого отправилась на Землю, а в душе пробежала волна тоски, оставившая пустоту внутри. Так было лучше для них обоих, и даже эта любовь перестала волновать его; будто здесь что-то поселилось в нем и забрало ощущение внутреннего счастья: он лишь понимал, что теперь они оба свободны, что нет нужды вспоминать прошлое, что его чувства к Чонгуку — заблуждение, помутнение, земная болезнь… В полном отрицании он покинул балюстраду, а затем и цитадель. Его путь лежал через город, где ангелы глядели на него с недоумением, кто-то узнавал его и восторженно разглядывал, кто-то, напротив, был полон ненависти… Он не обращал внимания, испытывая уверенность, что он снова дома, снова там, где не существовало бед и потрясений… Полубог поселился в волшебном лесу в небольшой избушке, которую сам построил из дерева: там была лишь гостиная, кухня и спальня, все было просто, незамысловато, уютно; на подоконниках росли цветы, а за окнами открывался вид на сад, который он успел обосновать там… В саду около небольшого пруда, слегка заросшего травой и кувшинками, стояла каменная лавочка с резной спинкой, окруженная кустами сирени, сладкий аромат которой пленил… Казалось, что он живет там уже много лет в полном спокойствии, в красоте мнемозинских долин и гор, в мире весны и солнца, где не бывает гроз и снега, где по приходе в город его встречают с улыбками и радостью, где он вновь помогает своим сородичам, где нет места для тревог и боли, но лишь одного не хватало ему: любви, ее недоставало, ее лепестки давным-давно опали и сам Тэруиль погрузился в вечную осень, угнетающую его душу и мироощущение… Все было прекрасно, но будто нечто невидимое отравляло его, и в смятении он забывал о прошлом: о Чонгуке, о друзьях, о земном мире…       Вдалеке сверкал закат, сумерки опускались на цитадель медленно и на рынке загорались первые вечерние огни. Ангелы казались не такими как прежде, были уже не так свободны в своих действиях, часто оглядывались, нервно ждали какого-то подвоха и только Тэ смирял их страх своим присутствием, будто лечил и забирал их боль от невыполнимых дел: одна знакомая жаловалась ему, что не может спуститься к людям, чтобы просто посмотреть как те живут, другие шептали, что к ним в дома приходят прислужники правителя и проверяют на наличие запрещенных материалов или даже мыслей. Это угнетало его, но ничего он не мог поделать с этим. Тэруиль давно изучил правила этого мира и следовал им, хотя и понимал, что они противоречат его знаниям и принципам, поселилась в нем уверенность, что нужно спасать братьев и сестер от этого гнета, но опасаясь за свою жизнь, решил, что повременит с этим. Каждый день он гулял по этим краям, каждый день наблюдал за птицами и зверями, каждый день бегал босиком по сырой от росы траве, каждый день чувствовал себя в потоке, понимал, насколько прекрасен его выбор остаться здесь. Тэруиль играл с мотыльками-феями и каждую ночь глядел в бесконечное и прекрасное создание Вселенной: звезды словно улыбались ему, отправляли частицы себя и наполняли его безусловной любовью, он снова наблюдал за туманностями, которые становились к нему все ближе, он бороздил по ним, пролетал через синее и розово-фиолетовое сияние, касался блестящих звёзд и пел песни в ночи, что долетали до Цитадели.       Когда в городе намечался фестиваль Огней и Света, он решил стать его частью, но в тот вечер нечто выбило его из уже размеренной жизни… Точнее сказать некто — очень знакомый и близкий, некто, кто заботился о нем долгие годы. Тэруиль гулял по узким улицам, улыбался и наслаждался теплом Мнемозина, фонари горели, а на площади уже собирались ангелы, чтобы отпраздновать праздник воссоединения с Землёй, зажигались гирлянды, они водили хороводы, скакали и танцевали, прыгали через огонь, повсюду раздавались смех и шутки. Тэруиль случайно попал в хоровод и прыгал со всеми, громко смеялся и испытывал неизмеримое счастье, находясь среди близких ему существ. Стоило ему только отойти в сторону, чтобы передохнуть и выпить бокал цветочной кристальной воды, как его схватил за запястье незнакомец в сером балахоне и потянул в конец площади, уводя за собой. Он держал крепко и не отпускал, вел его так, будто спасал от незримого врага, тень которого стояла над ним. Тэруиль смог вырвать руку, когда хватка незнакомца ослабла и они уже стояли вдалеке от заинтересованных ушей и глаз, которым нельзя было доверять, как считал неизвестный ангел. В темном углу, на перекрёстке двух домов, в узкой коморке он снял капюшон и Тэ узнал Юнги: он напуганно разглядывал брата, озарялся по сторонам и дерзко начал: — Я думал, что тебя держат взаперти от мира, а ты оказывается тут веселишься… — И что с того? Чего ты хочешь от меня? — Тэруиль с необъяснимой агрессией отозвался и попытался толкнуть старшего, — Вы-пус-ти меня, — по слогам произнес он. — Нет, пока ты не объяснишь мне, почему ты тут и за тобой не ведется охота… — Мы договорились с отцом, и впервые в жизни я понял насколько ошибался в нем. Да, он одержим властью, но… — Но ты глупец. В какой-то момент он уничтожит тебя, прознав о твоей доброте к ним, — кинул презренный взгляд на толпу, — Любое действие, напраленное на помощь кому-то с твоей стороны будет значить для него смерть. — Я лучше останусь навечно тут, чем вернусь на Землю. Там не мой дом, там нет никого, кто был бы мне дорог. — Это не ты. Настоящий Тэруиль никогда бы не произнес этих слов, — заглянув в его глаза Юнги попытался напомнить ему о том мире, положил руки на его плечи, но получил явный отказ.       Тэ толкнул его в грудь со всей силы и попытался выйти как можно скорее, оглядывая брата с непередаваемой злобой и ненавистью, хотел было что-то сказать, но тот его перебил. — Чонгук знает, где ты и не находит себе места из-за этого. Он постоянно приходит ко мне домой и сидит напротив гипсового пано, которое мы сделали с тобой… Он болен, Тэ… Мое целительство не помогает ему.       Эти слова перевернули в полубоге все чувства, что он прятал, а знакомое и ставшее родным имя звучало как приговор, от которого зависела его жизнь. Сердце пропустило удар, отчего он развернулся и с сожалением посмотрел на брата. — Скажи ему, что я мёртв, чтобы он оплакал меня и начал новую жизнь, — сдерживая слёзы сказал он, будто не помня самого себя; он бросил их совместную фотографию, где он и Чонгук сидели в фотобудке, на землю и ушёл, не желая впредь оставаться рядом с братом. Юнги же исчез до того, как Тэ поступил так с памятью…       Тэ бежал прочь из Цитадели, его наполнила боль, от которой все тело сжимало и казалось, что мир рушится под его ногами, что он падает ниже, чем пал до этого; чувства обострены и слёзы закрывают ему дорогу. Предал ли он его, поступив так, или просто сыграл свою роль в его жизни, не задумываясь о последствиях… Отчего так случилось, что он позабыл о нем так быстро, мимолётным касанием он мог прикоснуться к нему и прижать к себе, отдавая всю любовь и всего себя, но теперь мимолетным касанием Тэ отказался от него… Он не добежал до дома, а упал по дороге, боль пронзила его и невозможно было сдержать ту волну вины, что он сам на себя обрушил и она без сожаления снесла его. Лишь феи-мотыльки прилетели к нему и окружили своим теплом, а другие жители леса оплакивали его любовь, также, как это должен будет сделать Чонгук. Фотография, которую он смял и бросил, лежала перед ним снова, лишь потому что бельчонок принес ее и будто бы дал надежду… Заложник. Пленник. Вот кто он здесь и вся эта жизнь в одно мгновение разбилась в дребезги обмана и самовнушения. Душу скручивало, и тревога завладела им, не отпускала, душила, а он звал Чонгука, умолял прийти к нему, разбудить от гнилостного сна, но он не пришёл… Вдалеке сверкал огонь городских фонарей и раздавалось веселое пение, но и оно показалось мертвым и тянущимся, словно едкая зеленая слизь.