Жизнь длиною в вечность

      Чонгук вернулся домой как можно скорее, чтобы со спокойной душой увидеть любимого, но обнаружил, что квартира пуста и мрачна: вещи, которые они оставили валяться, так и продолжали валяться, недопитая Тэхеном чашка чая так и продолжала стоять на кофейном столике и самое главное: в глаза тут же бросился лежащий на диване костюм, в котором он должен был появиться на сцене. Поддавшись эмоциям, он снова начал звонить ему, срывался с места каждый раз, когда слышал шаги в коридоре. И не находя себе места, сидел в темноте, пытаясь справиться с удушающей тишиной и пришедшей неожиданно тревоги, которая снова сжимала втиски все светлые чувства. Даже не было предположения, куда мог пропасть его ангел… Он ждал всю ночь и уснул лишь к утру, когда за окном уже разливался тусклый рассвет. Чонгук проснулся от громкого стука в дверь, и этот грохот звучал так, будто стучали по голове молотком, отбивая ритм ужаснейшей мелодии всех времен… И в этот же миг зазвонил будильник, резким трещанием въелся он в голову и под этим натиском Чонгуку пришлось подняться с очень сильной головной болью, но надежда увидеть любимого человека здоровым и невредимым заставила его бежать сломя голову в коридор отпирать дверь… Но это был не Тэхен. Перед ним стоял доставщик еды и недовольно ухмылялся. Чон закрылся в квартире, отложил пакет на тумбу и съехал по двери, закрывая глаза руками, чтобы прийти в себя. Прошло еще несколько долгих и мучительных дней, прежде чем он вышел из дома. Он практически не ел и был уверен, что у Тэ были причины внезапно покинуть его, поэтому, собравшись с силами, Чонгук убрался в квартире и сам привёл себя в порядок: около часа пробыл в ванной, мечтательно вглядываясь в панораму города и пытаясь найти оправдания… И если в первые два дня он не мог успокоиться и убивал свое время бесконечным просмотром одного и того же сериала, теперь с уверенностью решил узнать, что же произошло на самом деле… Взяв автомобиль Тэхена, рассчитывал на то, что любимый будет не против, Чонгук поехал к Юнги. Музыку он не слушал, боясь вновь поймать тревожность. Как он и предполагал на улице лил дождь, вода мешала спокойно ехать, занося собой лобовое стекло, дворники буквально сносили её, а горную дорогу, что вела к дому друга, размыло, залило густой грязью, Ветви близко растущих деревьев накренялись по дуновению грозного ветра. Он представлял, как направляет машину в кювет и крепко вжимался в руль, справляясь с ужасными мыслями, заполонившими его больную голову. Разум выдавал страшнейшие картины возможных исходов, но приговором бы стало сообщение о смерти любимого, хотя ощущение жизни было сильнее: и ему хотелось жить, хотелось жить именно сейчас, невзирая на все трудности, что свалились ему на голову — он был уверен, что сейчас способен пережить и расставание, и даже конец света, пробуждающийся свет надежды наполнил его, но уверенность сошла на нет также быстро, как и неожиданно появилась. Все вдруг показалось обреченным и негативные мысли одержали верх. Дуальность. Вот его боль. С одной стороны, он видел свет, а с другой — непроглядную тьму, и, остановив автомобиль за несколько миль до дома Юнги, сжался от боли, пронзившей все тело от головы до пят, слёзы, которые он сдерживал так долго, еще до их последней встречи, вырвались буресносящей волной. Не слышно было двигателя, только большие капли дождя били в стекло и разносились всхлипы и тяжёлые вздохи, будто он ловил последние капли кислорода, находясь на грани между жизнью и смертью. Жизнь и смерть. Может, смерть — есть начало нового, — думал он и обретал чувство спокойствия. Может, если мы все умрём, то и переродимся в новом теле или даже в новом мире, — это мысль отчего-то вызвала улыбку. Хотя переживания не покинули его… Чонгук благополучно доехал до современного пристанища своего и друга и обнаружил незнакомую машину у гаража. Хозяин встретил его с некоторым напряжением, но в дом пустил, из-за стены послышался знакомый тонкий голос. — Кто это? — Чимин появился в дверях и улыбнулся Чонгуку, а после подошёл и обнял, будто до этого между ними не возникло ссоры. Парень конечно же ответил на тепло со стороны друга, признавая, что оставаться одному сейчас не стоит, — Что у тебя случилось? Отчего ты дрожишь? — Я снова чувствую это внутри. утопаю. Снова оно настигает меня, догоняет и запускает острые когти в мою грудь. — он был весь промокший, так как пришлось без зонта подниматься по высокой лестнице.       Чимин с трепетом относился к нему и, приведя его в гостиную, дал плед, а сам скрылся на кухне. Юнги сел перед ним на корточки и накрыл его руки своими. Чонгуку стало жарко почти мгновенно и лёгкие наполнились воздухом: он будто прозрел, за окном, казалось, вышло солнце и ослепило его, но это была лишь магия ангелов, которая исчезла практически сразу. — Ты можешь остаться здесь, если пожелаешь… Сейчас тебе лучше находиться в обществе с кем-то. Предполагаю, что Тэ не скоро вернётся, — Юнги оставил его, как только Чимин принес чугунный маленький чайник с тремя милыми чашками и предложил им. Его возлюбленный отказался, объяснив это плохим самочувствием и скрылся в тени дома.       Поначалу Чонгук хотел уехать, но решил остаться, тем более ему сразу же выделили комнату с личной ванной и видом не на город, а на лес, что вызвало у него улыбку и привело его к мысли о том, что природа ему ближе, чем бетонный город, что душа требует естественной красоты мира, а не притянутой за уши городской суеты, якобы полной свободы… Он бы остался наедине с природой навсегда, будь на то его воля, и воля-то есть, — нет уверенности, что его не осудят за такой выбор. Но все полны осуждения, особенно когда стоит выбор перед истинной ложью, которая принесет всему живому гибель. Чонгук не выходил из выделенной спальни несколько дней, глядел в бесконечную пустоту ночи и засыпал лишь к утру, а весь оставшийся день сидел напротив окна и смотрел на оживающую вокруг природу: порой слышны были песни соловьев и щебетание синиц, сидевших на ветке, врезавшейся в его окно, шелест ранних листьев согревал душу, а горный воздух омолаживал его, обновлял все клеточки тела, отдавал свою свежесть… Он провел этот день в полной гармонии с миром вокруг, никто его не беспокоил и эти земные чудеса творили настоящую магию, наполняя тело светом, исцеляя его. Покидать спальню не хотелось, потому что только это уединение спасало его от лишних мыслей и сомнений, а ближе к вечеру он все-таки вышел из дома и сел в саду на лужайке у кипарисов и кустов гортензии, пытаясь унять боль в сердце, природа которой до сих пор оставалась загадкой, парень набрал воздуха в легкие и задержал дыхание, сосредоточившись на внутренних ощущениях, его сердце будто кровоточило, и всю ту боль, что угнетала его, он представил в виде черного сгустка энергии и на выдохе отправил прочь от себя. Чонгук на секунду открыл глаза и увидел этот шар перед собой, он как бы жил своей жизнью, как бы невзначай летал вокруг и играл с ним, но затем он лопнул, словно мыльный пузырь, и вся тьма, что царила в нем, обернулась в свет, просочившийся сквозь землю. Чонгук прилёг на траву и глядел в темное небо, на котором сверкали маленькие точки, почти что незаметные и такие холодные, что должно быть он бы ошибся, назвав их такими, скорее сгорел бы мгновенно, и все же они привлекали, тайна, что скрывалась в них была древней, как и сам мир. В его глазах блестели эти огоньки и слезы необъяснимого счастья и такой же глубокой тоски стекали по щекам, вызывая улыбку… Смирялся он или успокаивал себя, но становилось легче. Ветер, пробирающийся через горные дебри, будто медведь, завывал и свистел, легкой волной окутывал и без того усталое тело, от него же шуршали кусты, растущие рядом, от него же шелестели листья деревьев чуть дальше, от него по телу, током, пробегали мурашки. И лишь счастливый, заливистый смех отвлек его от размышлений. Парень поднялся с поляны и через высокие, непроходимые кусты, отодвигая ветки, вышел к бассейну, где Чимин и Юнги флиртовали друг с другом. Ангел, находясь по пояс в воде целовал оголенные колени любимого человека и смотрел с особым трепетом в его глаза, скрывая мимолётную улыбку, парень же гладил его мокрые волосы и прикладывал ладонь к влажной, нежной щеке. Чонгуку было неловко подглядывать за ними, и хотел он было уйти, как услышал беседу, которая мгновенно привлекла его внимание: они говорили тихо, но даже так можно было услышать всю суть: — Нужно сказать ему, Юнги… Неизвестно, что случилось с Тэруилем и Кальмией. Если Тэ погиб, то важно хотя бы предупредить его, иначе… — Иначе Чонгук проживет несчастную жизнь… Я все понимаю, родной, но сейчас не время, нужны доказательства. Тем более это был его выбор — отправиться в Мнемозин, я пытался отговорить его, но этот революционный дух… Он погубит его. — И все же это неправильно. Не мы ли обрекаем его на такое существование? Ждать можно и день, и век, но человеческое тело угасает очень быстро, и остаётся от него лишь прах и память, и то не всегда… — Чимин… — попытался Юнги вновь предостречь его, но тут же замолчал, что-то немыслимое и сильное заставило прервать нравоучительные лекции, что так раздражали второго. — Я просто не хочу, чтобы он попусту питал надежды, — вспылил он, резко поднявшись с деревянного пола вокруг бассейна, — Ты говорил мне, что надежды не существует, но тогда почему мы все еще ждем Тэруиля, почему его ждешь ты? Надежда может и эфемерна, но только благодаря ей мы переживаем самые тяжёлые моменты… Ты же говоришь мне о том, что в новом мире не должно ее быть, но она будет, потому что мы не можем иначе… — он с дрожью в голосе выдохнул и, уходя, проговорил, — И все же в одном ты прав… Надежда лишь заставляет нас бездействовать… или действовать… Вот и подумай, какая у тебя надежда, — он скрылся в тени дома.       Чонгук сидел под кустом и пытался сдержать слёзы. Предположение — это одно, лишь одна возможная вероятность, которую невозможно предсказать с особой точностью, но истина, уже исполнившаяся — это другое, абсолютно другое, необъяснимое и, пожалуй, что, самое опасное. Он вновь чувствовал, как быстро бьётся его сердце, вновь слышал в голове голос Тэруиля, успокаивающий его, вновь ощущал как кончики пальцев то холодеют, то горят адским пламенем, вновь тошнота подступала к горлу и боль захватывала его. Чонгук поднялся с травы и ветром побежал к дому с обратной стороны: борясь с паникой, он остановился перед лестницей, чтобы отдышаться, а после вбежал в комнату и упал на кровать. Сдерживая крик безысходности, он пытался понять лишь одно: почему они сталкиваются с какими-то проблемами, постоянно им что-то мешает быть рядом друг с другом, и даже, когда они близки, будто кто-то пристально следит за ними, опасаясь чего-то, будто нечто, скрывающееся в тени, протягивает когтистые лапища и тащит его в неизвестные дали, зубоскалит и ржёт, подобно бесу, насмехаясь над его любовью… Почему сейчас он один и боится подойти за поддержкой, боится просить о помощи, почему сейчас он не в себе, почему ему так страшно и одиноко, почему холод пронизывает его до костей и отравляет цветы, недавно проросшие в его душе… Но даже через этот, казалось бы, вечный кошмар, он все равно чувствовал его своей душой, Тэруиль будто оставил частицу себя с ним, моментально в голове всплыло воспоминание о перышке, что он хранил под вещами в комоде, а за ним и очень древнее воспоминание, когда любимому пришлось убить его. Чонгук сложил этот паззл давно, еще в ту ночь, когда Тэ открылся ему, но говорить он не решался, разве что задел эту тему во время очередной ссоры… Ему не хотелось допрашивать любимого, потому что однажды он увидел в его глазах страх… Его глаза. Стоило представить их — и в душе все сжималось, и сейчас чувство неминуемого конца окутывало его блеклым грязно-голубым полусветом, подобным тюлю. Не мог он сдержать слёзы, пролежал так до глубокой ночи, и уснул… За окном в это время было спокойно и запах цветущей сирени пробирался, словно зверь, точнее зверёк, желающий подарить успокоение, в холодную спальню и дурманил своей сладостью, отчего становилось легче дышать. Он уснул под шепот сверчков снаружи и под песни волнующейся занавески. Ночь была тихой, будто вся природа вошла в глубокую спячку, и лишь горный ветер завывал свою печальную песню о грузном одиночестве и бессмертном величии на просторах этого мира, он подгонял ручьи, игрался с листьями деревьев и лепестками нежных весенних цветов и обнимал горные вершины, ощущая, как они соединяются воедино — они одно целое.       К обеду его разбудил стук в дверь и спокойный голос Чимина, принесшего поздний завтрак. Он лепетал что-то себе под нос, делился мыслями, которые преследовали его и даже начал говорить что-то про инопланетян, про какие-то неизвестные расы и подобные вещи, но Чонгук не обращал внимания, слышал только странные названия и быстрый тихий голос. Он не собирался сбрасывать с себя пуховое белое одеяло и прятался там, чтобы показать свою незаинтересованность. Друг же сел на кровать с краю и, закончив свой бессмысленный монолог, обнял его и старался поддержать. — Пусть я не способен понять того, что ты чувствуешь, пусть я безмерно далек от тебя, но знай, друг, я всегда готов помочь тебе, готов поддержать. Мы два человека, столкнувшиеся с совершенно другим миром, который стоит против нас. Пожалуй, мы действительно слабы, но лишь в том, что можем в любой момент потерять самых близких людей, самые ценные вещи, которыми дорожили больше жизни, но чего точно нам нельзя терять, так это себя. Лишь мы сами способны обрести силу, чтобы противостоять всему злу, что существует в этом мире. И сейчас важно принять то, что произошло, пережить это, несмотря ни на что, как бы больно оно не било тебя, как бы сильно не душило. Твой страх полностью оправдан, но ему не место в твоей душе. Она создана не для страданий; выбор страдать был сделан тобой, а понятие «страдание» и его культивирование в мире создано теми, кто не чувствует ничего, кроме желания властвовать, — шепотом на ухо он произнес эти слова и еще немного пролежал рядом, а после оставил его.       Чонгук держался до последнего и, как только Чимин вышел из спальни, позволил себе вновь заплакать. Эти слова были самыми искренними за последние пять дней, они въелись глубоко в голову, он проговаривал их про себя, стараясь унять эти едкие, мрачные чувства. Еще долго он лежал практически бездыханно: выплакав все слёзы, он не ощущал в самом себе жизни, больше не было ничего, кроме тоски и бессилия, что тяготило его. Он пришел в себя только к вечеру, смог подняться с кровати и, слабо перебирая ногами, вышел на балкон, чтобы вдохнуть свежего, опьяняющего воздуха. Сердце все еще болело: то его стягивало, то сжимало, то кололо. Он придерживался за перила, пытаясь не упасть. Трехдневное отсутствие аппетита привело к слабости и, чтобы хотя бы чуть-чуть восполнить утраченные силы, он спустился вниз.       Дома никого не оказалось, поэтому он сам приготовил салат из овощей и рис. Чимин вошел на кухню в тот момент, когда парень доедал еду. Его добрая улыбка по-особенному привлекала, казалось, Чимин не просил ничего взамен, он просто помогал и поддерживал, ободрял теплым взглядом. Парень подошёл к холодильнику и достал открытую бутылку вина: он был расстроен, но тщательно скрывал это за улыбкой. Что-то странное беспокоило его, когда он дрожащими руками откупорил пробку из бутылки и налил красный напиток в бокал. Чонгук узнавал в нем себя: замечал его страх и неопределённость, будто нечто забирало у него силы. Чимин же залпом выпил бокал, искривил лицо от легкой горечи и вышел с кухни.       Этот день был непонятным: все приобретало другие оттенки, мир казался чужим: птицы больше не пели радостные весенние песни, травы затихли, а ветер впервые в жизни впал в спячку. Чонгук сидел за барной стойкой и глядел в окно, вдалеке виднелся лучик света, он мигал будто взывал о помощи, но моментально исчез: снова этот бред, снова он изводил себя и не находил места, чувствовал, что мешает друзьям, становится для них обузой, но и уезжать в город ему не хотелось… Он закрыл голову руками и чуть было не заплакал от безысходности. — Пойдём в оранжерею, — раздался тихий, полу трезвый голос, — там у Юнги красиво. Тебе бы не помешало выйти из дома.       Чонгук неохотно поднялся с места и последовал за другом. В последнее время он стал замечать, что отдаляется от привычного мира, ему стали неинтересны светские встречи после показов, наскучила городская суета и постоянная беготня вокруг, и если бы ему предложили пойти в кафе или кино — он бы непременно отказался. Но лес, который жил своей жизнью, отдельно от человека, самостоятельно, привлекал его куда больше, от этого возникало чувство единения с ним. Он видел себя не его властителем или хозяином, что, по сути, одно и то же, а его частью, частью большого мира, который бы чувствовал себя прекрасно без всяких людей. И приглашение в зимний сад было принято им без раздумий. На стеклянных стенах и потолках, пропускавших солнечный свет, витиеватыми зарослями или даже заплетенными в косы лозами рос плющ: летом он оставался зеленым, а к осени краснел, отчего в оранжерее становилось по-особенному уютно. Свисали и горшки с цветами, опускавшими свои стебли и листья вниз, они тянулись к земле, хотя и знали, что она недосягаема. Все там цвело и благоухало сладким медовым ароматом, от которого становилось легко на душе, где-то подальше, ближе к концу цвели виноградники: Чонгук бы не удивился, узнав о способностях Юнги заниматься виноделием. Но помимо ярких голубых, розовых и жёлтых цветов различных сортов, там росли кусты клубники и малины. Именно к ним подбежал Чимин и съел одну ягодку, подзывая Чонгука. — Удивительно, правда? Юнги рассказывал, что с помощью своей магии поддерживает жизнь в этом саду уже около пятнадцати лет и все это время тут сохраняется весна, переходящая в лето… — Ангелы могут творить чудеса и это лучшая из их частей, но они скрытны и часто недоговаривают, — Чонгук с благодарностью посмотрел на протянутую ягоду и съел её: во рту остался сладкий и нежный вкус клубники, отчего поверил в собственные слова. — Мы называем их ангелами… — вздохнул он, — Так уж случилось, что люди привыкли именно к этому определению, но друг для друга они носят другое название, которого Юнги мне не сказал. И все же не могу понять, почему именно Я? Почему мы так странно обнаружили друг для друга это притяжение. — Мы с Тэруилем связаны еще с давних времен, поэтому и встретились здесь и сейчас. Поэтому и страдаем друг от друга, — он помолчал еще немного перед тем, как продолжить, — Я слышал одну легенду, что подобные им существа любят одну душу всю жизнь и влюбляются именно в ту, которую спасли однажды от смерти, и посыл этот должен быть искренним, что при одном взгляде все в душе замирает и белый свет разливается вокруг над головой этого ангела, и все будто застывает в вечности, — Чимин улыбнулся краем губ и отвел взгляд в сторону, показывая, что не желает больше обсуждать эту тему. Они, не торопясь, прогуливались по зимнему саду и больше не затрагивали этой темы. Для Чимина казалось странным поведение Чонгука: он изредка останавливался у кустовых цветов, чаще всего воздушных пионов и белых лилий, и просто вдыхал их аромат, касался нежных лепестков, пытаясь поймать невидимую волну. Чонгук был задумчив и мечтателен: погружался в глубины своего разума, будто медитируя, находя некую связь с вечным.       Вернувшись в дом, Чимин сбросил с себя худи и кинул на диван, скрывшись на кухне. Чонгук же поднялся в свою спальню и долго не покидал ее. Не оставалось чувств, кроме тоски и одиночества… За окном пели птицы, их щебетание звучало, как соната, написанная природой, тонкие звуки, нежно сменяющие друг друга, заставляли улыбнуться и понять, что несмотря на всю боль, следует жить дальше: и птицы тоже живы и у них бывают страшные эпизоды в жизни, но они продолжают петь, будто ничего не произошло. От ранней жары клонило в сон и все вокруг затихало, Чонгук лишь закрыл глаза и погрузился в себя, уходя от реальности. Там было спокойно: ничто не тревожило его и не пугало, лишь бескрайнее поле еще не созревшей зеленой ржи, ласково щекочащей руки и босые ноги, он раскрыл руки, чтобы объять весь мир, поделиться своей любовью, наполнить мир радостью, отдать частицу себя тому свету, что разливается вокруг и мельчайшими частицами превозносит чудо, вероятность которого крайне мала, но величие её незыблемо. Будто песок тепло проносилось по телу, и он хранил его, хранил память, не зная, что ждет его дальше. Чонгук сделал глубокий вдох и со стоном выпустил боль и страх из своей души, погрузившись в сон.       Радужный ореол солнца пробирается сквозь зеленые кроны деревьев, танцует с ветвями, играя будто на струнах. Высокие стволы деревьев тёмные и шершавые вздымаются ввысь: они здесь надолго, они знают цель своего существования — она предопределена свыше, им не нужно куда-то бежать, их размеренная жизнь потому и долгая, что они никуда не спешат… Лес — это целая семья, они все знают друг друга и друг с другом общаются. Шуму ветра аккомпанируют соловьи и синицы. Листики кустов дрожат, слегка шатаются. Пара белок грызут орех, сидя возле дупла, а местные шмели собирают нектар с лугов, где цветут ромашки, васильки, колокольчики, — все они свободны и все они живы, у них своя особенная энергия: светлая и чистая. И он видит это, видит, как весь мир светится и цветёт. Здесь свобода, здесь красота всего мира, а люди здесь лишь гости, которые рано или поздно покинут эти раскидистые луга, величественные леса, бескрайние моря и океаны, высокие и грозные горы, которые никогда нельзя недооценивать… А что человек? Может ли человек жить, подобно им, не стремясь получить больше власти, чем ему дозволено судьбой? Зачем вообще власть, когда миром правит красота и искусство. Власть удел больных и безумных, тех, кого не долюбили в детстве, тех, кому не хватает еще большей уверенности в себе.       Чонгук стоит там и чувствует себя частью большого мира, который живёт по своим законам… Этот сладкий и спокойный сон прервала музыка, звучание которой проникало в комнату через открытое окно. Ее тревожные ноты и быстрый темп моментально пронзили слух: она не пугала и не угнетала, напротив, была полна надежды, которая сейчас была необходима. Чонгук вышел из спальни в общий коридор на втором этаже и подошел к стеклянной балюстраде, отделяющей второй этаж от первого, и с этого балкона наблюдал за великолепной игрой Юнги, он был ласков с инструментом и с некоторой заботой зажимал клавиши, будто перед ним живое существо, которому нельзя причинять боль. Плавными движениями пальцев он то восходил, то падал. Чимин полулежа занимал диван и погруженный в свои мысли вслушивался в каждую ноту. Медленная нежная мелодия стала оживленнее, громче и тревожнее, будто капли дождя, будто буресносящий ветер… И, ощутив эту волшебную энергию звука, Чонгук увидел нечто животрепещущее: в его голове родилась необыкновенная картина, поначалу вызвавшая спокойное уныние, а после непередаваемый ужас, — мелодия будто закипала, и все становилось беспросветно тёмным… Он видел Тэ, стоящего на краю скалы и пускающего стрелу, горящую золотым светом, в разъяренные свинцовые тучи с проблесками скрытого за ними солнца, надвигающиеся на мир с необычайно высокой скоростью. Все заливало дождем, сухие деревья вырывало с корнями, а листья кружились в страстном и опасном вальсе. Тёмные волосы его закрывали глаза, а слёзы стекали по щекам: он был в пыли и саже и боролся с неизведанной силой до самого конца, пока белый луч света не вырвался наружу из его груди и не заполнил собой все вокруг. Из видения Чонгука вытащил резкий звук разбитого стекла, оборвавший мелодию. Открыв глаза, он увидел двух ангелов, врезавшихся в окно. Это были Артуэль и Кальмия. Они будто не понимали, что происходит. Юнги, перепугавшись, хотел было принять удар на себя, но, увидев сестёр, выдохнул и тут же подбежал к Артуэль — она не отвечала ему и была не в себе, а Кальмия с ужасом сжалась на месте и с глубоким сожалением посмотрела на брата: из глаз ее лились слёзы, а тело дрожало от ужаса, энергия скорби, исходившая от нее, помогла понять, что произошло нечто необъяснимое, а точнее страшное.       Он приблизился к ней и крепко обнял, стараясь успокоить, но девушка с тоской посмотрела наверх и Чонгук увидел в ее глазах всё, чего боялся больше всего. Юнги помог Кальмии подняться и отдал ее на попечение Чимина, а сам отнес Артуэль в отдельную комнату, где провел обряд очищения и исцеления чистой светлой энергией, а потом укрыл одеялом и вышел. Чонгук же перестал дышать, в тот момент ему показалось, что лучше бы он исчез и перестал чувствовать. Не разобравшись в обстоятельствах, он спустился вниз, прошёл босиком по стеклу мимо Чимина и Кальмии, и вышел из дома. Он бежал в лес что есть мочи и не оборачивался, даже когда друг позвал его. Скрывшись за кустами и деревьями, Чонгук упал на влажную землю, разбив колени, и закричал — всю боль и злобу он выпускал из страдающего сердца, и крик этот был душераздирающим, надрывным. Застилая весь тёмный лес слезами, он скитался там в безумстве до полуночи, пока месяц не показался из-за облаков; не находя себе места, словно поверженный пулей зверь, он бежал, не зная куда, лишь от усталости примостился к старому дубу и, дрожа, уснул на холодной земле, так и не узнав, что Тэхен жив. Юнги нашёл его к утру и, разбудив, вытер не высыхающие слёзы с его глаз и поцеловал в лоб, стараясь привести того в чувства, но это было тщетно, Чонгук будто не понимал, будто терял себя. Лишь легкий шёпот помог ему немного выйти из забытья, твердивший, что Тэруиль жив, но попал в маленькое приключение, с которым ему предстоит справиться в одиночку. Ангел успокаивал его, прижимая к себе, как младшего брата, и сам еле сдерживал слёзы. Всю жизнь он спасал Тэруиля, старался помогать, а теперь все это сошло на нет. Чонгук же поначалу не верил его словам и все переспрашивал правда ли это, а когда он наконец прозрел и вышел из анабиоза, выдыхая, улыбнулся. Он помог человеку подняться с земли, но из-за боли Чонгук не удержался на ногах и чуть было не упал, Юнги подхватил его на руки, попросил закрыть глаза и задержать дыхание, и в одно мгновение перенес их в дом. Набрав воды в ванную, ангел спросил не нужно ли помочь, на что Чонгук учтиво и безразлично ответил: — Нет, Аелия, Спасибо… — услышав свое настоящее имя, Ангел улыбнулся и оставил его одного, а позже принёс в спальню полотенец и заглянул в ванную, чтобы убедиться, что все в порядке.       Чонгук долго отмокал в ванной и даже уснул в кипятке, оттирал грязь с тела, а когда встал перед зеркалом ужаснулся тому, насколько была обезображена кожа: ссадины на руках и лице, разбитые в кровь колени и кусочек стекла в пятке… Ему казалось, что он потерял контроль в тот момент, поддался эмоциям, но что-то в этом состоянии было не естественным, будто что-то неизвестное захватило его разум.

***

Прошло еще несколько недель, полных неразберихи и беспечных ожиданий. Чонгук не возвращался к работе и большую часть времени посвящал себе и искусству: часто он уходил на прогулку в лес и долго бродил среди деревьев и кустов в поисках вдохновения, а потом возвращался в дом и закрывался в спальне, рисуя причудливые линии на холсте, которые позже обретали формы и яркие цвета, краска ложилась толстыми слоями, отчего пейзажи летнего луга или горного озера становились объемнее и реальнее. Часто он падал без сил и в моменты отрицания спускался на кухню и часами вглядывался в абстрактный горельеф, пытаясь вновь уловить ту картину, где видел себя. Ангелы сочувствовали ему, а Чимин уже давно уехал в город на съёмки… Юнги изредка покидал дом, но если это происходило, то на долгое время. Однажды он вернулся домой в черном плаще с капюшоном и разочарованно закрылся в кабинете, стал больше пить и теперь в баре всегда можно было найти полу пустую бутылку вина или виски. И лишь из-за двери Чон услышал: — Морок. Он болен и многого не помнит. Я пытался убедить его вернуться со мной, но магия, которая затмила его рассудок, сильна. Он живет там полной жизнью, как и мечтал когда-то. — Сейчас не время. Если его разум в руках Высших и Цитадели, мы не в силах помочь ему. — Ты еще не все знаешь, Артуэль, — воскликнул он, — там назревает восстание и неизвестно чем оно закончится. Помните Рульена? Он пожаловался, что вы обманули его, но это не так важно, ведь он решил совершить нечто необъяснимое и в то же время великое, как он сам выразился. Не верю я ему, он темнит.       На этом разговор оборвался и дверь в кабинет захлопнулась: внутри образовался вакуум, который скрыл их беседу от посторонних. Чонгук с особой силой попытался совладать со своим порывом, но, лишь сделав глубокий вдох, отпустил все страхи. Теперь он знал, что его ангел жив и, возможно, счастлив. Успокоило его и то, что однажды на прогулке в горах он просил дать знак и сначала он увидел странный шар в небе, хаотично летающий в пространстве, который, приблизившись к земле, взорвался пронзительной вспышкой и из белого шара вырвались сотни молний. Эта энергия напугала его, но понимание было выше всего в это мире. Его услышали. После жуткого грома, по земле волной прошла сильнейшая энергия. Больше не было сомнений — они перестали мучать его после того, как он наблюдал за шаровой молнией; перестало болеть и сердце, думалось ему, что это к лучшему. Прежде он не мог и осознать, что ему станет легче, но теперь беспокойство стало его частью, и пусть оно уже не так губило его и позволило свыкнуться, принять всё то, что происходило вокруг. Любовь больше была не чувством, а частотой — он жил в ней постоянной, непоколебимой, универсальной и устойчивой. Любовь к природе и искусству была безусловной, такой, какой и должна быть. И вся его суть раскрывалась в этом. Он перестал есть мясо, не отказываясь, а понимая, что оно стало противным. Чонгук перестал мыслить, как многие люди, духовное развитие вышло на первое место, но и от комфортных условий он не отказывался, напротив, принимал это. Каждый день он занимался собой и своей душой, а после обретал гармонию с собой и с миром. Он нашёл в интернете объявление о продаже маленького домика на лесной поляне и приобрёл его. Съехал туда на некоторое время: занимался выращиванием культур и различных цветов, стал более восприимчивым к таким природным условиям. И все казалось ему иным, блестящим и ясным. Мысли о Тэхене не беспокоили его, он принимал ситуацию и жил с этим, как бы получая опыт… Его вера во Вселенную укрепилась и желание жить заполнило его, пока…